Сергей Снегов. Диктатор
сторінка №19
...особой казни. Свобода вражескойагитации - не синоним милосердия к сдавшемуся врагу.
- Посмотрим, - ответил я.
В президентском дворце меня встретили Пустовойт, Бар и Прищепа. Павла
я не ожидал, его присутствие в Нордаге не оговаривалось. Впрочем, по роду
своей службы он мог появляться в любом месте, не спрашивая разрешения ни у
меня, ни у Гамова. Я обратился к нему:
- Рад тебя видеть. Что скажешь?
Он развел руками.
- Даже отдаленно не представляю себе, где Путрамент. Боюсь, миллион
лат за его выдачу и смерть за его укрытие только умножат жаждущих его
спасти.
- Итак, завтра казнь, - сказал я министрам. - Будет большим просчетом
казнить женщину, хоть и осужденную Черным судом.
- Путрамент явится, - поспешно сказал Пустовойт. - В эфир третий день
передается обращение к нему и народу.
- К нему и к народу... Народ слышит, народ не в тайных укрытиях. Но
слышит ли Путрамент? А если в его логове нет стереовизора? Вспомните, как
скрывался Вилькомир Торба в переполненном водою подвале, - даже присесть
не мог, ни куска хлеба, дрожал, прижавшись к грязному стояку... Что
сообщают твои профессора разведки в Нордаге, Павел?
- В нынешнем логове Путрамента, возможно, и нет стереовизоров. Но
вряд ли он брошен на произвол случая, как Вилькомир Торба. И если он
уверится, что Луиза и вправду Луиза...
- Если уверится... А если не поверит?..
- Поговорите сами с Луизой, - посоветовал Пустовойт. - И решите,
можно ли подделать такую натуру. Пока Путрамент не отозвался, но у нас еще
полные сутки...
За стол бывшего президента я попросил сесть Пустовойта, чтобы не
придавать своей особе чрезмерного значения. Но Луиза сразу определила
меня.
- И вы тут, Семипалов, - значит, предстоит серьезный разговор, -
объявила она и уселась на диван.
Я сказал сколько мог вежливо:
- Рад, что вы оцениваете меня как серьезного человека, Луиза. Но
разве мои товарищи не вели с вами серьезных разговоров?
Она огрызнулась:
- Я не сказала, что вы серьезный человек, генерал. Я имела в виду,
что с вами пойдет серьезный разговор. Вы умней своих товарищей, исключая
лишь вашего диктатора. И как умный человек, постараетесь исправить то
идиотство, что они нагородили. Впрочем, заранее уверяю, исправить не
сумеете.
Пока она выпаливала свою тираду, я вдумывался в ее внешность. У
женщин внешность гораздо больше, чем у мужчин, отражает натуру - простое
любование лицом, манерой причесываться, стилем одежды дает не меньше, чем
вслушивание в их слова. Слова могут зависеть от настроения, от реплик
спорщика, возникать случайно, но ни одна женщина без раздумья не сделает
праздничной прически, не выберет без предварительной прикидки губной
помады, без зеркала не наденет платья. Луиза Путрамент давала достаточно
внешних поводов, чтобы определить ее характер до того, как выкажет его.
Она была некрасива - очень важный определитель женского характера.
Худое, малокрасочное - белесое, я так бы сказал - лицо усеивали
мальчишечьи веснушки. Кстати, она во всем смахивала на мальчишку -
курносая, быстроглазая, с острыми локтями, еще более острыми коленками и
руками, ни минуты не пребывавшими в покое: если она и не жестикулировала,
то пальцы все равно непрерывно шевелились - и не от нервности души, а от
желания самих пальцев пребывать в постоянной живости. Не знаю, был ли у
нее женский бюст, она это скрыла под костюмом, но то, что бедра скорей
подходят для парня, и костюм скрыть не мог. И она была ярко-рыжей, волосы
почти пламенели. Мне вдруг почудилось, что тот, кто обнимет эту голову,
обожжет пальцы. Луиза, похоже, недолюбливала гребенки, ее дикие по цвету
волосы были так же дико спутаны. "Капризна, решительна, упряма, привыкла
командовать, легко вспыхивает, уговорам не поддается, а на удар отвечает
двумя. В солдаты подошла бы, в жены - не дай бог!" - вот так я мысленно
нарисовал себе ее характер. И не очень ошибся, говорю это почти с
гордостью.
Она возмутилась моим пристальным взглядом и пошла в атаку:
- Генерал, вы слишком любуетесь человеком, приговоренным вами к
завтрашней казни. Я начинаю думать о вас плохо.
- Не надо думать обо мне плохо, Луиза. И я не любуюсь вами, а
прикидываю, как вести с вами разговор. Кстати, к смертной казни приговорил
вас не я, а Черный суд.
Она мгновенно перестроилась.
- Но тогда вы подтверждаете другое мое наблюдение, генерал. Ваши
помощники - глупцы, особенно этот красавец с талией девицы и плечами
штангиста-тяжеловеса, которого вы возвели в верховные палачи. Объявить на
весь мир о моей казни и потом предъявить всему миру живой! Так
опозориться! И такому человеку вы поручили переговоры со мной. Он провалил
их одним тем, что вторично приговорил меня к казни.
Я старался не смотреть на Гонсалеса, так он был одновременно и
страшен, и жалок.
- О каких переговорах вы говорите, Луиза?
- О том, чтобы упросить отца добровольно сдаться. Вы тоже будете
убеждать меня пойти на это? Я была лучшего мнения о вашем уме, Семипалов!
Вы так жестоко и эффективно расправились с собственной высокомерной
Флорией - поступок незаурядный, акт большой политики... Неужели я ошиблась
в вас? Вы и вправду повторите все идиотства Гонсалеса?
Я уже знал, как держать себя.
- Ничего я не буду повторять, Луиза. Хотел посмотреть, какая вы и
правильно ли вам присудили завтрашнюю казнь?
- И как? Посмотрели и поняли, что гожусь для петли?
- Завтра перед виселицей вам предоставят слово, и вы сами объявите
миру, считаете ли петлю достойным украшением своей шеи.
Она поднялась с дивана, глаза ее горели.
- Семипалов, вы прогадаете, как и ваш неумный красавец. Завтра я
снова объявлю миру, что вы тираны и захватчики. Я попрошу отца не
поддаваться на уговоры, а бежать в Кортезию. И если завтра меня повесите,
то возбудите во всем мире лишь негодование против себя - и долго вам
расхлебывать заваренную Гонсалесом кашу! А мой отец ускользнет из ваших
мохнатых лап и потом жестоко отомстит за меня. Вот так я завтра скажу,
если допустите меня к эфиру.
- Буду внимательным слушателем вашей пламенной завтрашней речи, -
холодно уверил я и приказал увести ее.
У всех были такие смущенные лица, что я невольно рассмеялся, когда
Луиза исчезла за дверью.
- Бестия, а не девка! - с ненавистью произнес Гонсалес. - Вот уж кого
повешу с радостью!
- Такую отчаянную вешать жалко, - высказался Прищепа.
- Верю в появление ее отца, - повторил Пустовойт.
Я прямо спросил:
- Вы не придумали для нее такой же казни, какую проделали со мной?
Она не менее достойна ее.
Пустовойт вздохнул.
- Такую операцию трудно подготовить в чужой стране. Вот отложить бы
казнь...
- Возражаю! - гневно воскликнул Гонсалес.
Я попросил Прищепу остаться, остальных отпустил. С Павлом я мог
разговаривать как с другом, а не только как с министром. Я со злостью
сказал:
- Я поддержал идею Гонсалеса о подсадной утке. А сейчас раскаиваюсь.
Что за чертенок эта женщина! Казнь ее вызовет возмущение в мире. Между
прочим, Гамов ее уже раз пощадил. Почему он это сделал? Тебе не говорил?
- Это ведает только Гонсалес. Но от него не узнать, о чем Гамов
совещался с ним. Может, прямо позвонишь Гамову?
- Не буду. У меня с ним не такие отношения, чтобы нарываться на новый
отказ.
Утро было ясное и теплое. Корина и Кортезия недавно гнали столько
циклонов на Нордаг, а Штупа так энергично поворачивал их на океан и на
несчастный Клур, что на севере планеты исчерпались все водные ресурсы. Уже
к десяти часам жара установилась как в середине лета. На площадь прибывали
нордаги, вскоре весь город, и мужчины, и женщины с детьми, заполнил
обширное пространство перед помостом.
Я спросил Прищепу:
- Новостей нет?
- Никаких.
- То, о чем я говорил. До Путрамента не доходят вести о его дочери...
На помосте появилась Луиза. Ради торжественного случая она надела
нарядное платье, но оно лишь подчеркивало ее некрасивость. Впрочем,
решительность в каждом движении - ни намека на подавленность и уныние -
заставляли видеть ее именно такой, какой ей хотелось: она была хороша и
без красивости. Пустовойт сам поднес ей микрофон. Она звонко прокричала в
него:
- Отец, мне разрешили сказать последнее слово. Если слышишь меня, то
знай - я не хочу, чтобы ты вызволял меня. Моя жизнь не стоит твоей, ты
нужен нашему народу, а не только мне. Скрывайся и готовь борьбу, только ты
сумеешь ее возглавить. Я верю в тебя, отец! Прощай!
Толпа ответила на ее обращение к отцу смутным гулом. Мужчины кричали,
женщины плакали. С раскрасневшимся лицом, с горящими глазами, она
возвратила микрофон. Теперь она стояла, выпрямившись и закинув голову,
рыжепламенная копна волос закрыла половину лица, - поза гордой мученицы
очень шла ей. Я с отвращением сказал Прищепе:
- В палачи я не нанимался, Павел. И если наш министр Милосердия
смиряется перед Гонсалесом, я собственной властью освобожу ее от виселицы,
что бы потом Гамов ни говорил.
- Я поддержу тебя перед Гамовым! Что там за смятение, посмотри!
В той стороне толпы, что замыкала выход с площади на главную улицу,
возникло движение. Наши солдаты держали все дороги к площади открытыми, но
сгущавшаяся толпа суживала просветы, переливалась с тротуаров на мостовые.
Но на главной улице люди вдруг стали раздаваться, валили обратно на
тротуары, жались к домам - не прошло и минуты, как полностью раскрылась
перспектива центрального городского проспекта. И мы увидели вдали трех
всадников, скачущих на площадь. Впереди, картинно прижимаясь к шее коня,
мчался сам Путрамент.
- Он! Он! - закричал Пустовойт. Он плакал, вытирая слезы с толстых
щек. Он все же не верил, что президент Нордага явится выручать дочь ценой
своей гибели, хотя уверял нас, что будет так.
Путрамент вырвался на площадь и помчался к помосту. Два всадника, его
охрана, неслись за ним. Гул, не стихавший в толпе, превратился в
тысячеголосый вопль. И я увидел преображение толпы. Только что это было
море голов, собрание разномастных шляп, фуражек, пышных волос и лысин,
теперь же все вдруг обернулось лесом рук, взметнувшихся над головами. Руки
отталкивались, сплетались - своя со своей, своя с чужой - и не было уже
видно ни голов, ни тел. Вся толпа, сгрудившаяся у помоста, вмиг
превратилась в лес восторженных рук. Вся столица, завоеванная, но не
покоренная, ликующе приветствовала своего руководителя, явившегося
обменять жизнь дочери на собственную.
Путрамент соскочил с коня и взбежал на помост. Только теперь Луиза
выдала себя - разрыдалась и упала отцу на грудь. Он обнимал ее, прижимался
губами к ее огненным волосам, что-то нежно говорил. Потом он отстранил ее
и оглянулся. Сперва его взгляд упал на Гонсалеса, потом он перевел его на
Пустовойта, потом на меня с Прищепой (мы стояли рядом). И лицо Путрамента
выразило, что он знает каждого и к каждому у него свое отношение. От
Гонсалеса он отвернулся с отвращением, к Пустовойту не показал интереса,
так же он отнесся и к Прищепе. А на мне его глаза задержались.
- Семипалов, так? - У него был низкий глуховатый голос. - Очень
неприятно с вами познакомиться, генерал. - Он подчеркнул словечко
"неприятно", чтобы показать, что сознательно заменил им традиционное
"приятно познакомиться". - Вы уже раз обыграли меня, заставив поспешно
отступать от собственных границ - поверил тогда в лживые заверения вашего
агента Войтюка. И сейчас ваша игра сильней моей - вы завоеватель моей
страны! Каковы ваши следующие шаги? Сейчас будете меня вешать или
дозволите немного побыть с дочерью?
В толпе произошла новая перемена. Помост основательно возвышался над
мостовой, и грохочущая толпа видела, что Путрамент заговорил со мной. Всем
сразу захотелось услышать президента. Переход от неистового рева и гула
был так неожиданен, что внезапно наступившая мертвая тишина оглушила меня
чуть ли не больше, чем прежний грохот голосов. Услышать Путрамента могли
только ближние зрители. Но дыхание затаили все.
Гонсалес обычно не захватывал разговора, он довольствовался репликами
- страшная должность наделяла значением любое его слово. Но сейчас,
обиженный пренебрежением Путрамента, он заговорил первый:
- Президент, если вы настаиваете на немедленной казни...
- Нет! - сказал Пустовойт и рукой отстранил стоящего рядом Гонсалеса,
словно тот был опасен уже тем, что выдвинулся вперед. И жест Пустовойта, и
то, что он, всегда смиренно молчащий и только горестно вздыхающий, если
что было не по нему, так вдруг заявил о своей роли, заставило меня с
Прищепой переглянуться: наш министр Милосердия становился иным, чем мы его
всегда знали. - О немедленной казни не может идти и речи. И будет ли
вообще казнь, решит суд. Пока же, господин президент, мне велено доставить
вас к диктатору для разговора о вашей дальнейшей судьбе.
Пустовойт говорил в микрофон, и его решение разнеслось по всей
площади. В ответ толпа вторично впала в неистовство. Снова над морем голов
вздыбились валы качающихся рук, снова вопли сотрясли всю площадь. Если
раньше нордаги ликовали от того, что их президент добровольно предает себя
казни, то сейчас они торжествовали, что казни не будет. Воистину нордаги
были непостижимы для людей с нормальным мышлением!
Пустовойт обратился к Путраменту, подчеркивая голосом почтительность:
- Соблаговолите, господин президент, пройти в ваш дворец.
- В мой бывший дворец, - возразил Путрамент и, обняв дочь за плечи,
проследовал с ней за Пустовойтом. Гонсалес не отставал от них, а мы с
Прищепой замыкали шествие.
В зале, где мы недавно старались угадать, что нас ждет в сцене
объявленной казни Луизы, и где за столом президента сидел Николай
Пустовойт, произошла новая неожиданность. Пустовойт показал Путраменту на
его прежнее кресло:
- Прошу вас сюда.
Путрамент не удержался от насмешки.
- Зачем такая честь человеку, которого собираетесь казнить?
- Ваша дальнейшая судьба будет зависеть от ваших дальнейших действий,
- спокойно сказал Пустовойт.
- А также и от действий, которые вы совершили в прошлом, - внес свою
мрачную поправку Гонсалес.
Путрамент снова обратился непосредственно ко мне, он не уставал
подчеркивать, что одного меня считает ответственным за трагедию его народа
и его самого:
- Вы собираетесь вести переговоры со мной, генерал?
- Нет. Переговоры - или разговоры - у вас будут с нашим диктатором,
намерения его мне неизвестны. Пока же я рад, что вашей дочери больше не
грозит казнь и что избавлением ее от гибели, какая ни будет дальнейшая
судьба, вы показали нам, что способны на неожиданное благородство.
- Неожиданное? - иронически переспросил Путрамент. - Какая же
неожиданность, если вы трижды в день передавали мне приглашение явиться на
выручку дочери. Если бы я раньше узнал об этих передачах по стерео и если
бы мои охранники раньше раздобыли лошадей, я сдался бы вашим палачам еще
до того, как они вывели Луизу на помост с виселицей.
- Мы этого не знали, - холодно возразил я. - Но мы хорошо помнили,
что вы предали на казнь ваших же генералов, когда сочли, что выручать их
будет вам невыгодно. Мы не могли исключить, что собственную жизнь вы
сочтете более важной, чем жизнь дочери. Она ведь не генерал, как те, вами
преданные. И она страстно умоляла вас не выручать ее. Возможно, хотела
украсить своим самопожертвованием ту участь, которую вы ей уже уготовили.
Это был, конечно, жестокий удар. Луиза вскрикнула от возмущения,
Путрамент побелел. Он еле выговорил трясущимися губами:
- Что вы еще скажете, генерал Семипалов?
- Только то, что вы отличный всадник. Это тоже для меня неожиданно.
Я сделал знак Прищепе, мы вместе вышли. Я сказал Павлу, что хочу на
аэродром. Он вызвал машину. Толпа на площади еще не разошлась, но прежней
толкотни уже не было. Когда мы подошли к машине, мимо выстроившейся охраны
быстро прошла какая-то женщина. Она резко взмахнула рукой, синяя молния
сверкнула мне в глаза. Я услышал отчаянный крик Прищепы:
- На помощь! Семипалова убили!
Часть пятая
ЧпРТ НЕ НАШЕГО БОГА
1
Павел Прищепа ошибался редко, но сейчас ошибся. Я успел отшатнуться,
молния лишь опалила одежду. Меня подхватили и посадили в машину. Все же я
потерял сознание, очнулся только в кабине водолета. Рядом сидел Прищепа.
- Как чувствуешь себя? - в его голосе звучала тревога.
Я постарался, чтобы улыбка получилась достаточно веселой.
- Надеюсь, лучше моей несостоявшейся убийцы. Сумели ее схватить? Где
она? И за что этой особе понадобилось меня прикончить?
- Она за нами во второй машине. Она не пыталась скрыться, только
расстроилась, что покушение не удалось. Это Анна Курсай.
- Жена Войтюка? Мстила за мужа?
- Она пообещала рассказать при личной встрече, почему так на тебя
обозлилась. Будешь с ней разговаривать?
- Вторично напасть на меня она не обещала?
- Этого мы не допустим.
К посадке в Адане я уже двигался без посторонней помощи. Во дворце я
пошел к Гамову - отчитаться о делах в Нордаге. Он слушал без особого
интереса. Мне показалось, что он недоволен мной.
- Нет, вы действовали правильно, - ответил он. - У меня две просьбы,
Семипалов. Поговорите с Анной Курсай и решите сами, как ее наказать. И
вторая просьба. В Корине плохо, нужны срочные меры.
- В Корине все, как мы планировали. Штупа отразил удар их циклонов,
поднятая с океана вода добавила сырости в их болота. Не вижу в этом
плохого.
- В Корине эпидемия, - хмуро сказал Гамов. - И она особенно поражает
детей. Эпидемия может перекинуться на Нордаг, а оттуда к нам... Ваша жена
вам доложит.
- Что раньше сделать - выслушать собственную жену или допросить мою
убийцу?
- Начните с того, что вам приятней.
- Начну с того, что неприятней. Вызову Анну Курсай.
Я прошел к себе. Один из "черных воротников" доложил, что Анна Курсай
доставлена - что с ней делать? Я приказал привести ее. Вошли четверо - тот
же "черный воротник", молодой офицер, с типичной для стражей Гонсалеса
значительной хмуростью в лице - оповещавшей о причастности к важнейшим
делам и соответствии отпущенным правам и возложенным обязанностям, и двое
конвоиров, рослых парней. Я приказал им оставить меня наедине с
арестованной. Офицер побелел.
- Оставить вас наедине с государственной преступницей?
- Мы будем беседовать с ней о таких делах, что даже знать о них без
особого разрешения... Впрочем, для успокоения... Анна, вы опять нападете
на меня?
Она ответила очень спокойно, что хотела бы, но у нее отобрали оружие.
- А ногтей я не боюсь, капитан, - сказал я "черному воротнику". -
Надеюсь, вы не считаете, что заместитель диктатора не способен
противостоять хрупкой женщине?
Офицер не осмелился подтвердить такое оскорбительное подозрение,
только заверил, что при первом зове мигом возникнет.
- Начнем с наших государственных дел, - предложил я Анне Курсай,
когда мы остались вдвоем. - Вас интересует судьба вашего бедного мужа -
где он, каково здоровье, душевное состояние?.. Отвечаю - понятия не имею,
что с ним. И даже руководитель нашей разведки полковник Прищепа знает о
нем не больше моего. Считаю этот вопрос разъясненным. О чем теперь будем
говорить, государственная преступница, мстительница за мужа, прекрасная
террористка Анна Курсай?
Я выкладывал эти насмешки почти доброжелательно и одновременно
любовался Анной. Так уж получилось, что все женщины, с какими в последнее
время меня столкнули дела, были как на подбор красивы - и моя собственная
жена Елена, и Людмила Милошевская, соединившая в себе мужланство походки и
грубость общения с ангелоподобным лицом, и эта Анна Курсай, жена
неудачливого шпиона. Только Луизу, дочь Путрамента, последнюю из женщин,
пересекших мой политический путь, самый отъявленный льстец не причислил бы
даже к миловидным. Зато некрасивая Луиза брала прелестью дикого зверька. И
насмешливо созерцая женщину, пытавшуюся меня убить, я все больше
убеждался, что если и была среди знакомых мне красивых женщин одна вполне
безукоризненная красавица, то ее звали Анной Курсай. Я не сумел бы
выразить это точное понимание столь же точными словами, но мне
вспомнилось, что ради благосклонности этой женщины прожженный дипломат,
циник и интриган, последний представитель знаменитого дворянского рода
Ширбай Шар готов был пожертвовать и карьерой, и родовым богатством. А пока
я любовался ею, она с каким-то мучением всматривалась в меня самого. У
нее, как у ребенка, раскрылся от внимания рот, щеки вдруг запали, в любой
женщине такое изменение облика означало бы уродливость. Но Анна осталась
красивой.
- С чего онемели? - сказал я, не дождавшись ответа. - Импульсатором
вы действовали активней, Анна.
- Зато неудачно. К сожалению, вы живы.
- Повторяю - о чем будете говорить со мной?
- Не я вас вызывала, а вы затребовали меня. Значит, вам надо со мной
говорить. Мне хотелось убить вас - и только.
- Что ж, начало разговору положено. Итак, почему вам понадобилось
рассправиться со мной?
Она зло усмехнулась.
- Разве вы сами не сказали причину? Месть за обманутого мужа, за
бедного супруга, так вы выразились.
- А честно ли горевать об обмане человека, профессией которого было
обманывать других? Предателя предали, нормальный акт в схватке двух
борцов. Вы умная женщина, Анна, и должны понимать, что судьба одного из
многих шпионов наших врагов неравнозначна жизни главы правительства...
- Вы слишком много приписываете своей личности, Семипалов! Глава
государства - Гамов.
- Государства, Анна! А глава правительства все же я. Кстати, если бы
под дулом вашего импульсара оказался Гамов?..
- Отвечаю сразу - нет! Я хотела убить вас.
- Платить за неудачу одного шпиона актом государственного террора?
- Нет! - опять воскликнула она. Она сдерживала себя, но свойственная
ее натуре страсть вырвалась. Она приподнялась, схватилась руками за стол.
- Я мстила не за Жана! Я люблю мужа, но не преувеличиваю его значения.
- Садитесь! - приказал я. - И держите себя пристойно. Охрана может
услышать ваш крик. Итак, вы мстили не за Войтюка. Перед кем же я так
страшно провинился, что понадобилось хвататься слабыми женскими руками за
боевой импульсатор?
- Я - флора! Неужели и это вам ничего не говорит?
- А что может сказать одно словечко? Флора так флора. Ну и что?
- Муж достаточно виноват сам, чтобы еще мстить за него. Я мщу за мою
маленькую страну, над которой вы так поиздевались.
- Вот оно что! Флора - значит жительница Флории. Да, верно, мы
выправили прежние ошибки в отношении с Флорией. Вы это имеете в виду,
Анна?
- Именно это! Но не исправление ошибок, как вы это называете на своем
лживом языке, а те ущемления, тот урон, то безмерное зверство... Все то,
что вы обрушили на мою крохотную, мою несчастную страну!
- Ущемления, урон, зверство - даже безмерное! А бывают зверства в
меру?
- Вы отлично понимаете меня!
- Если перейдете от ругани к фактам, наверно, пойму. В чем же я так
провинился перед вашей страной, что понадобилось меня казнить?
Она уже не говорила, а захлебывалась гневными словами. Ее распирала
ненависть. Ее страна внезапно выброшена из мира довольства, из царства
относительного благосостояния в пучину бесправия и нищеты. Границы
закрыты, на дорогах воинские посты, снабжение извне оборвано, даже
электричество не поступает, даже тепло иссякло - целый народ вдруг
ввергнут в мир холода, темноты и недоедания. И это чудовищно! Оборваны
цивилизованные связи, только обмен товара на товар, примитивный порядок
дикарства!.. А как произвести товары, если нет сырья для них? Заводы
останавливаются от нехватки электричества и тепла, изделий на обмен все
меньше и меньше - впереди мертвая остановка, паралич хозяйства. И
вымирание людей! Вот на что нацеливается правительство! А чтобы ускорить
деградацию народа, всем латанам приказано покинуть Флорию, а среди них
мастера, инженеры, ученые - люди, без которых не функционировать
хозяйству. Флоров, рассеянных по Латании, насильно выселяют на родину, а
это либо молодые солдаты, освобожденные от воинской службы, либо учащиеся
институтов Адана и Забона. Что способны сделать для спасения своего края
такие юнцы? Они лишь умножают жаждущие рты, лишь усиливают обнищание
несчастной Флории. Террор, до того угрожавший лишь прямым преступникам,
обрушился на целый народ! Как с этим примириться? На массовый террор
против народа единственный ответ - террор против террористов!
Она говорила, а во мне сгущалось негодование. Результаты созданной
мной политики были именно такими, каких я желал. Я ненавидел эту красивую
женщину - не потому, что она пыталась меня убить, а по причине куда глубже
- в ней сконцентрировалось все то, против чего восставала моя душа.
- Меня радует ваше объяснение, Анна! Вы раскрыли, как эффективны мои
действия, как они справедливы, да, справедливы, это слово точно.
- Справедливо разорение целого народа?
- Нет, Анна, не разорение народа, а возвращение его в естественное
состояние. Скажу это всему вашему народу! Попрошу у Исиро специальный
стереочас для обращения к флорам. Теперь слушайте и не перебивайте - вам
первой выскажу то, что завтра услышат все.
И я сказал, что Флория - страна, изначально обиженная природой. В ее
недрах и на поверхности нет нормального фундамента благосостояния
общества. Она лишена угля, нефти, газа, энергоносителей - все тепло и весь
свет должна получать извне. В ней не растет хлопок, нет пастбищ для овец и
верблюдов - все ткани она ввозит, а не производит. В ней нет металлов, она
не способна на своем сырье наладить самое примитивное машиностроение, даже
кухонной посудой не обеспечит свои семьи. В ней не хватает лесов, чтобы
создать химию, бумажное производство, мебель. И скудная ее земля родит
мало хлеба - на завтраки еще хватает, а на обед и ужин надо ввозить. Даже
животноводство дает слишком мало для вывоза, оно не обеспечит и четверти
нужд в тепле и свете, одежде и хлебе, цементе и асфальте...
- Я и без вас знаю, что моя родина не одарена природой.
- Можно знать и не понимать. Вы не понимаете, что Флория может
цивилизованно существовать лишь как часть другого общества.
- Сотни лет жили самостоятельно - и не гибли!
- Как жили? При свечах и коптилках, в грязи, в рванье, с тараканами и
клопами! И никакое трудолюбие не давало выхода из нищеты.
- Зато мы сами распоряжались собой. Так было до того, как нас
покорила Латания! И никакие поблажки Маруцзяна!..
- Вот, вот - поблажки Маруцзяна! Вы подходите к сути, Анна. Нет,
Латания не покорила вас, а ввела равноправным членом в свою общую семью. Я
враг Маруцзяна, но не одно же плохое он делал! И то, что вы назвали
поблажками, было естественным распределением общих семейных благ. А в
семье ведь каждому выдается не то, что сам он заработал, а то, что ему
может выделить вся семья. И ребенок, ничего не зарабатывающий, получает
зачастую больше главы семейства, на трудах которого оно держится.
Слабосильному выделяется лучший кусок, а вовсе не то, что он реально мог
бы сам произвести. Таковы семейные обычаи! И каждый член семьи чтит эти
священные обычаи, ибо в них высшая справедливость!
- Еще раз спрашиваю - зачем вы мне рассказываете прописи?
- Вы преступно нарушаете их, вот почему надо напоминать. Вдумайтесь в
чудовищность событий! Может ли в семье слабосильный возгордиться, что
зарабатывает меньше, а получает больше, чем его братья и сестры? Может ли
он сказать им: "Вы ничтожества, ибо я ем фрукты и колбасы, а вы
пробавляетесь кашей и супом?" Потерпели бы такого братца в семье? А ведь
вы, флоры, именно такой слабосильный братец, который, получая не
заработанные им блага, задрал нос перед отрывающими эти блага от себя. Вы
вообразили, что вам выделяется самое лучшее из-за вашего превосходства над
всеми. Не просто зазнались, а преисполнились национальной спеси. Не
благодарили одаряющих вас, а возненавидели их за то, что они вас одаряют.
И если в мирное время такую неблагодарность еще можно как-то терпеть, то в
час войны она превращается в государственную опасность. Каждый должен
знать, чего он сам реально стоит. Мы не издеваемся, на каждый полученный
от вас продукт выдаем равноценный - где же здесь притеснение? Но мы не
позволим вам плевать нам в лицо за то, что мы облагодетельствовали вас.
- Не было семейных отношений у наших народов, вы придумали их. Дайте
нам уйти от вас. Самостоятельные, мы преодолеем скудость природных
ресурсов. Нам помогут зарубежные друзья.
- Хотите получить от наших врагов займы, снова благоденствовать за
чужой счет? Вас одарят за одно то, что вы объявите себя нашими врагами.
Превратиться в политических паразитов - этой участи жаждете? А ведь
наступит мир - и по военным займам придется платить. И что тогда? Снова
клопы и тараканы, коптилки и свечи, рвань на плечах? Вы можете жить только
в большой семье и только при семейном обхождении. Другой судьбы вам не
дала сама природа.
- В одной семье с вами мы жить не хотим, генерал! Еще Маруцзяна мы
терпели. Вас - никогда! Вам ясно?
- Вполне. Для вас тоже не должно быть тайной, что мы продолжим
политику, побуждающую вас к правдивой оценке самих себя.
Я велел охране увести Анну Курсай, потом вызвал Гонсалеса.
- Как идет следствие по делу о заговоре Маруцзяна и Комлина против
нашего правительства?
- Скоро объявим открытое заседание Черного суда.
- Присоедините к обвиняемым Анну Курсай. Она опаснейшая преступница.
И не потому, что покушалась на меня, а потому, что фанатичная сторонница
политики Маруцзяна.
- Гамов знает о вашем решении?
- Можете сами информировать его.
2
Теперь надо было увидеть жену. Я поехал домой. После возвращения с
"того света" я обещал ей, что мы восстановим старые связи, надо только
терпеливо дождаться, пока освобожусь от неотложных дел. Дел становилось
все больше, и дела были все неотложней. Елена ждала, ничего из старых
отношений не восстанавливалось. Я не забывал о ней, но к старому не
влекло. А сейчас, определив Анну Курсай на казнь - и мысли не появлялось,
что человек, отданный Гонсалесу, избежит гибели - и уже протянув руку к
телефону - вызвать Елену, я вдруг почувствовал, что не смогу говорить с
ней о государственных делах в кабинете, где только что ради нужд
государства велел лишить жизни другую женщину. Вероятно, это было
состояние, недостойное политического деятеля, но оно было, и от него
хотелось отделаться.
Я сказал, что поехал домой - и удивился. Слова пребывают неизменными
в веках, переходят, не меняя ни звучания, ни значения, из одного столетия
в другое, от одного народа к другому. И они же ветшают - у каждого
человека за короткое его человеческое существование. Я поехал домой, но у
меня не было дома. Уже давно я не посещал той квартиры, той скудной
комбинации из трех небольших комнат в Забоне, которую так долго именовал
своим домом. А нынешняя моя квартира в Адане была домом лишь по названию -
я в ней не жил. И та комнатушка, вернее тот закоулочек во дворце, какой я
отвел себе для сна и туалета, тоже не был моим домом. Я не убегал туда от
дел и людей, не уединялся, чтобы поразмыслить на воле, - да и воли не
могло быть в этом скверном сарайчике с единственной крупной мебелью -
диваном; на него я валился, от усталости не всегда раздеваясь. Даже бедная
квартира Гамова, столь потом прославленная как свидетельство его
выдающейся, почти нескромной скромности, была сравнительно с моим
помещением чуть ли не барскими апартаментами, только я это не афишировал.
Не дом, не квартира, не убежище, не келья, не каморка, - ни одно из этих
словечек не годилось. Прибежище - вот единственно точное название.
Итак, я появился в моей квартире, не предупредив Елену о приходе. Ее
не было. Я разделся, вошел в гостиную, потом в спальню, потом в рабочую
комнату, воротился в гостиную, сел на диван. У меня ослабели ноги, как
после долгого перехода, болезненно билось сердце. Елена вернула в мою
новую комнату все, что было в той прежней, в Забоне. Она сделала это после
моего повешения, она хотела, чтобы я, и казненный, оставался с ней прежним
в прежней обстановке. Комната была совершенно такой, какой я оставил ее,
уходя на войну. Все менялось в нашем мире, люди и города, сама природа,
исхлестанная молниями искусственных циклонов, залитая куболигами
искусственных потопов, изуродованная машинами и солдатскими сапогами, не
узнала бы себя, имей глаза. Я сам ничем не напоминал того веселого
инженера, молодого руководителя лаборатории автоматики, каким ушел из
своей комнаты, а она осталась той же. Я сидел в правом углу дивана, на
старом месте, там была созданная мной ложбинка, в ней всегда было как-то
теплей сидеть - она сохранилась, я ощутил ее прежнюю теплоту. А на стене
висела фотография моего школьного друга, Альберт Лоскин, так его звали,
утонул, спасая девчонку, упавшую с моста в реку. Мы прыгнули с ним
одновременно, он первый схватил ее, но не удержал на воде ни ее, ни себя,
я ее вытащил, его - не смог. Как часто я с болью и восхищением смотрел на
милое лицо погибшего друга, с болью, ибо ему нельзя было бросаться в
холодную воду, он плохо плавал и плохо выносил холод, с восхищением, ибо
порыв к зовущему на помощь был в нем всегда сильней самозащиты. А рядом с
фотографией Альберта в деревянной рамочке висело мое авторское
свидетельство на изобретение, первая моя конструкторская разработка,
авторитетное доказательство, что в мире родился новый талантливый техник,
ему предстоит великое будущее. Не стало будущего у изобретателя и инженера
Андрея Семипалова, совсем другая повела его дорога - на славу или
проклятье, я еще не знал.
Ни единой пылинки не лежало на вещах, все было вытерто, выметено,
вымыто - придирчивая, строжайшая чистота, всегда свойственная Елене, не
фон жизни, а неустанный труд чистоты, культ. Только такими словами можно
означить отношение Елены к нашей квартире прежде - таким оно было и
сейчас.
И еще одно сразу приковывало взгляд. Я стал вторым человеком в
государстве, мои портреты печатались, я наводнял собой телепередачи,
газеты, журналы, я устал от непрерывного поминания своей фамилии и
должности, от лицезрения своего лица на уличных плакатах. Только я сам
разрешил себе не вывешивать своей фотографии в собственной каморке - зато
там висел портрет Гамова, а Гамов водрузил мое обличье над своим столом. И
если бы я увидел здесь свои новые портреты, я, наверно, только скользнул
бы по ним безразличным глазом, до того мне приелись мои изображения - я не
из людей, внешностью которых можно любоваться. Но меня нового в старой
комнате не было. Я ушел из нее собственными ногами и не вернулся обратно
ни парадными портретами, ни групповыми снимками Ядра. Елена чуть не со
слезами молила меня вернуться домой, но моим избражениям вход сюда не
разрешила. Я понял это сразу - Елена не позволила себе восхищаться моим
возвышением, не гордилась моими успехами, мой нынешний блеск ее не
ослеплял. Она любила не вельможу, не воплощенную во мне власть, а простого
инженера - вероятно, будущую крупную величину в технике, но отнюдь не на
бурных просторах мировой политики. И потому так свято, так нежно, так
строго хранила в неприкосновенности уголок, где двенадцать трудных лет -
отнюдь не в райском блаженстве - совершалась наша любовь.
Я долго сидел на диване, не шевелясь и не зажигая света, - в моей
голове, как облачки в безветренный день, медленно проплывали хорошие
мысли.
Потом звякнул замок. Елена вошла, разделась, зажгла свет и открыла
дверь в мою комнату.
- Ты! - вскрикнула она, остановившись на пороге.
Я встал, подошел к ней, хотел весело сказать, что, конечно, это я,
разве она сама не видит, потом радостно обнять ее, поцеловать, подать руку
и торжественно ввести в комнату, Но она бросилась мне на грудь, я схватил
ее и задохнулся, не хватило вдруг воздуха на самое крохотное словечко, я
мог только все крепче обнимать ее, все сильней прижимать к себе. Мы так и
стояли на пороге, обнимаясь и задыхаясь, даже не целовались, чтобы не
оторвать прижатые одна к другой наши головы.
Она первая нашла в себе силы разомкнуть объятья.
- Боже мой, это ты! - повторила она.
Мы вошли в комнату. Она снова прижалась ко мне. И я опять начал
задыхаться. Я сказал незначащие словечки, чтобы хоть ими прервать молчание
- радость его становилась слишком трудной:
- Вижу, вижу - не ожидала!
Она ответила, зная, что я пойму странное сочетание слов:
- Не ожидала, нет. Но всегда ждала, всегда ждала!
Мы сидели на диване и молчали, обнявшись. Я засмеялся. Она
отстранилась. Никогда она не была такой красивой, как в эту минуту.
- Чему ты смеешься?
- Тому, что мы только обмениваемся стуком наших сердец и что раньше у
нас не было столь красноречивого разговора.
Она считала, что стука сердец все же мало.
- Ты прощаешь меня, Андрей? Я потеряла тогда веру в тебя...
- Ты возвратила ее, с меня хватит.
Она вскочила с дивана. Глаза ее сияли.
- Ты голоден? Подожди здесь, я быстро приготовлю ужин.
- Не буду ждать даже быстрого ужина. Хочу быть с тобой.
- Тогда идем на кухню.
Она готовила ужин, я смотрел, как она двигается, как зажигает газ,
как ставит на огонь то одну, то другую кастрюльку, как режет хлеб,
размещает на столе тарелки и вилки. Она попросила:
- Не молчи, скажи что-нибудь.
Я удивился:
- Разве я молчу? Мне казалось, что я без умолку болтаю.
- Нет, ты только смотришь на меня.
- Но ведь это и есть самое важное дело. Я так мало вижу тебя...
- Твоя вина.
- Хорошо, будем говорить. Знаешь, зачем я пришел к тебе?
- Ты пришел к себе. Все остальное не так важно.
- Вот видишь. Ты просишь, чтобы я говорил, и тут же объявляешь, что
тебе неважно все, о чем мы будем беседовать.
Мы хохотали. Давно я уже не чувствовал себя так легко.
- Говори, о чем хочешь, - объявила она, ставя передо мной тарелку.
Готлиб Бар, великий ценитель яств, облизнулся бы от одного аромата
приготовленного Еленой ужина. - Но раньше я спрошу. По стерео передавали,
что жена твоего бывшего сотрудника...
- Неудавшееся покушение. Гонсалес разберется, почему эта Анна Курсай
подняла на меня руку.
- Ее будет судить Гонсалес? Это казнь!
- Уж не хочешь ли ты, чтобы человека, пытавшегося убить твоего мужа,
поблагодарили и отпустили на волю?
- Я хочу понять, что произошло. Она ведь направила на тебя
импульсатор не потому, что ты мой муж. Этого я бы ей никогда не простила.
- А если бы она убила меня по другой причине, ты бы ей простила?
Впрочем, ты права - она мстила мне за нашу политику.
- Твою или Гамова?
- Ты хорошо знаешь, что Гамов душа всех наших дел.
- Да, я тоже так считаю. Но многие говорят, что Гамов вдохновитель, а
ты исполнитель. И стреляла она в тебя.
Я вспомнил, как сама Анна Курсай призналась, что на Гамова она и не
думала бы покушаться и считает меня одного ответственным за то, что
происходит сегодня во Флории. Я с улыбкой сказал:
- Теоретики религий считают, что у каждого бога свой черт.
Двуединство божества и дьявола создает действенность религии. Дьявол
выполняет предначертания своего бога, но с видимостью борьбы между ними.
Мне порой кажется, что я и вправду личный доверенный дьявол у верховного
божества - Гамова.
- Не смей так думать! - сказала она, начиная сердиться. Это была
хорошо знакомая мне черта: не соглашаясь, она не опровергала, а
выговаривала тому, с кем расходилась во мнении. - Ты не дьявол, это
недостойно тебя. Дьявол Гамова - Гонсалес. Вот уж воистину черт своего
бога. Ты не просто при Гамове, а с ним. Ты самостоятелен.
- Самостоятельный второй божок при верховном божестве! Ты видишь меня
более крупным, чем я есть реально. Это от любви.
- Анна тоже увидела тебя таким, потому и подняла на тебя руку, только
произошло это не от любви, а от ненависти.
- Что подтверждает старую истину: любовь с ненавистью сходятся. Но
раз уж мы заговорили на государственные, а не на семейные темы, то
перейдем к более важной, чем покушение неопытной террористки. Гамов
предупредил, что ты доложишь о каких-то неприятностях в Корине. До сих пор
я считал, что любые несчастья во вражеской стране нам полезны. Но он иного
мнения. Как поведешь доклад - в моем служебном кабинете или у нас на
кухне?
- Можно и на кухне.
В Корине, сказала она, вдруг возникла новая эпидемия. Заболевшие
задыхались от воды. Не от обычной воды, этого не замечалось, больные пили
воду с той же охотой, как и здоровые, и не хватались после питья за горло.
Но водяные пары вызывали кашель, рвоту и обмороки. Аллергия к водяным
парам, вот такой диагноз установили врачи Корины. В принципе эта болезнь
на островах Корины постоянна - чего-чего, а на нехватку воды там не
жалуются. Но раньше к водяной аллергии там относились как к другим хворям
сырого климата, - кто-то болел, кто-то сохранял здоровье. А сейчас грозное
недомогание охватывает все большее число людей, и течение его все тяжелее.
И детей оно поражает много сильней, чем взрослых.
- Установили, отчего такая вспышка водной аллергии?
- Видимо, результат циклонных схваток, разыгранных Кориной и нашим
Штупой. В Корине уже требуют предать суду всех метеогенералов. Своих
генералов, разумеется. Штупа для коринов недоступен.
- Но циклоны больше не обрушиваются на Корину и Клур - и, стало быть,
эпидемия должна пойти на убыль. Кстати, в Клуре не возникло похожих
заболеваний?
- Прибрежные города Клура под подозрением. Но эпидемии пока нет.
- Значит, и не будет.
- Ты ошибаешься, Андрей. Эпидемия может и перекинуться на Клур, и
усиливаться в Корине. Установлено, что ее вызывает вирус, чувствовавший
себя очень слабым до потопов, обрушившихся на Корину, но сильно окрепший,
когда в воздухе было больше молекул воды, чем молекул кислорода. Сырость
спб ла, а пробудившийся от вялости вирус энергично набирает силу.
Следующий его прорыв - в Клур, в Нордаг и дальше к нам.
- И нет средств борьбы с этим новым врагом?
- Есть, конечно. Но способы уничтожения вируса водной аллергии либо
сами вредны, либо осуществимы очень трудно. К первым я отношу полное
прекращение дождей в районах, куда движется эпидемия. Но ведь тогда
погибнет урожай!
- Какие лекарства против эпидемии? Мы мобилизуем всю нашу
промышленность.
- Нет, Андрей. На заводах эти лекарства не изготовить. В Корине
заметили, что у кормящих матерей дети водной аллергией не заболевают, сами
матери тоже от нее защищены. А когда эпидемия разразилась, многие молодые
матери разделяли свое спасительное молоко между младенцами и мужьями -
спасение и тех и других гарантируется, если молока много.
- Так изготовим искусственное грудное молоко с теми же свойствами,
что и материнское.
- Для кормления детей искусственного молока сколько угодно. Оно даже
лучше, чем материнское. Добрая треть человечества выращена на таком
молоке. Но против водной аллергии оно не годится. Зато молоко от самой
истощенной женщины может спасти даже умирающего. Правда, нужно длительное
- недели и месяцы - лечение.
Теперь я понимал, почему так странно звучал голос Гамова, когда он
известил меня об эпидемии в Корине. Появился враг, не предусмотренный
нашими стратегическими планами, с ним будет трудней, чем с маршалом
Вакселем или Францем Путраментом. У меня вдруг заболела голова - оттого,
что в ней не появлялось ни единой дельной мысли. Я сказал:
- Перенесем обсуждение в мой служебный кабинет. А сегодня подведем
итоги затянувшейся разлуки.
Было уже поздно, когда, устав от долгой беседы, Елена заснула,
прижавшись головой к моему плечу. А я не спал и думал о том, что выбрал
себе неправильную линию жизни. На кухне из крана мерно капала вода, Елена
все еще не удосужилась вызвать слесаря. Что-то шелестело за окном: кроны
уличных деревьев качались на легком ветру и отталкивали друг дружку - в
тихой комнате пробегали их тени, отбрасываемые фонарями. Из туч
выскользнула луна, зеркало сбоку нашей кровати призрачно засияло, в нем
вдруг отразился многоцветный ковер на полу. Я засмеялся. Мне было хорошо.
Я понял то главное, до чего не доходил ни чувством, ни мыслью, - здесь, в
этой комнате, рядом с самым близким мне человеком, мне надо быть всегда,
здесь моя жизненная среда, здесь мой жизненный ареал. Ибо только здесь я -
истинный я, сам по себе, сам для себя! А все то, что я делаю, моя власть,
мои устремления, это уже не я, это внешние силы, поселившиеся во мне, -
гонят, куда надобно им, а не мне. Нет, я не игрушка на волне
разбушевавшейся стихии! Но и не больше, чем молот в неведомых мне руках.
Пора, пора понять, что не там ты, где должен быть. Вот твоя истинная
жизненная сфера: маленькая квартира, маленькое дело, любящая жена - и
ничего больше! И никого больше! Сейчас и навеки!
Я осторожно приподнял со своего плеча голову Елены, не зажигая света,
перешел в гостиную и набрал шифр дворца. На экране засветился Гамов.
- Вы не спали, Гамов?
- Я ждал вашего вызова. Что будем делать?
- Есть две идеи, надо бы обсудить.
- В таком случае, с утра - Ядро. Будем слушать вас.
3
Гамов обычно появлялся, когда все были в сборе. Сегодня он пришел
первым - показывал, что предстоит обсудить проблемы трудные и принять
решения необычные. Я предупредил Гамова, что приглашаю Елену. Она пришла
ко мне, мы отправились в зал. Гамов сидел на своем постоянном месте сбоку
от меня. Я открыл заседание.
- Министр здравоохранения доложит нам об эпидемии в странах наших
противников. К сожалению, эпидемия грозит и нам.
Елена изложила те же сведения, что вчера вечером, только оснастила их
цифрами - картина стала еще безрадостней. После нее говорил Омар Исиро. У
этого человека для всех случаев жизни имелись сообщения из печати и
отчетов журналистов, они тоже не скупились на грозные прогнозы. Один из
наездников пера даже живописал скорую гибель всего человечества, ибо
против водной аллергии нет реальной защиты, кроме полного запрещения воды
- а хрен редьки не слаще. Информаторы Прищепы докладывали о панике у
врагов: Корина шлет Кортезии мольбы о помощи, Аментола трижды созывал
секретные совещания. Клуры ввели медицинский контроль в портах, уже
обнаружено несколько случаев водной аллергии.
- Что-то похожее на водную аллергию открыто и в наших оккупационных
войсках в Патине и Нордаге, - сообщил Пеано. И хотя он улыбался иногда и
при сообщениях о поражении своих войск, даже отдаленной улыбки не было на
его жизнерадостном лице.
Толстяк Готлиб Бар не изменил своему природному оптимизму. Он считал,
что правительства стран, пораженных эпидемией, примут свои меры, нам надо
посмотреть, что им удастся.
- Мне отвратительно безмятежно ожидать, пока чудовищная гибель
обрушится на нас, - с волнением сказал Гамов. - Эпидемия поражает прежде
всего детей. Если станут гибнуть дети Латании, мы будем навечно опозорены.
Никакие победы на фронтах войны не оправдают нашей вины перед собственными
детьми. Семипалов, вы ночью говорили мне, что у вас возникли две идеи
борьбы с водной аллергией. Слушаем вас.
Гамов редко высказывался с такой категоричностью. Я внутренне даже
восторжествовал. То, чего я хотел потребовать от Ядра, шло гораздо дальше
любых требований Гамова - но шло в том направлении, какого он ожидал. Я
все же был хорошим его учеником.
- Нет, Гамов, вы ошибаетесь, - сказал я. - Нельзя отгородиться от
подползающей к границам эпидемии, она преодолеет любые запоры и заслоны.
Не отгородиться, не отогнать, а истребить ее в тех гнездовьях, где она
зародилась и откуда нагло выползла, - вот мой план. Но для этого придется
презреть все государственные границы, не посчитаться даже с собственными
военными выгодами. Ибо речь о судьбах мира, а не отдельных стран - наших
или чужих.
Я знал, какие тяжкие требования предъявляю, и не был уверен, что все
согласятся.
- Они просты, мои предложения, - продолжал я. - Водные пары в
атмосфере - вот что стимулирует ярость эпидемии. Переселить весь Клур, всю
Корину, а также Родер, Ламарию, Патину и Нордаг, к которым эпидемия
подползает, в знойные пустыни Торбаша, Собраны или Лепиня Великого вне
человеческих возможностей. А почему бы не превратить эти страны хотя бы на
год в подобие степей Собраны и Лепиня? Если Штупа перебросит все свои
метеогенераторы в Патину, Ламарию, в Нордаг и если его не ограничивать в
расходах энерговоды, то ни одна туча не пересечет берегов тех стран, где
уже свирепствует эпидемия. Я верно излагаю ситуацию, генерал Штупа?
Даже наш главнокомандующий Альберт Пеано не утруждал себя вставанием,
когда говорил речи на Ядре. Но Штупа вставал, даже подавая реплики.
- Мощь наших метеогенераторов достаточна для отражения любого циклона
с океана, если не будет могучего противодействия. Такого противодействия
ни Клур, ни Корина не окажут. Устроить знойное лето в приокеанских странах
могу.
Единственным, кто высказал сомнение в эффективности моего плана, был
наш министр Милосердия.
- Нет, я не против, нет, - высказался он. - Но такая огромная
метеоакция погубит урожай в Клуре и Корине, они воспротивятся. Вы не
опасаетесь этого, Семипалов?
- Всего, что делают воюющие с нами страны, надо опасаться, без этого
не одержать победы, - возразил я. - Но и уступать противнику ведь тоже не
принято, правда? И я рассчитываю на их разум. Им придется выбирать: либо
полные полки в магазинах и заваленные гробами кладбища, либо опустевшие
магазины и спасенные дети. Не сомневаюсь в их выборе.
- Пустые магазины и спасе...