Сергей Снегов. Диктатор
сторінка №3
... стояли на площадке за обратнымискатами двух опорных холмов электробатареи. Вокруг них скопилось сотни две
галдящих солдат. Охрана машин - с десяток солдат вместе с сержантом -
держала наготове ручные резонаторы. Я быстро прикинул, что вооруженного
отпора разрешать нельзя: первый же залп резонаторов на таком расстоянии
превратит напирающих солдат в толпу обезумевших бестий, способных от боли
все разнести.
Нас с Гамовым встретили криками:
- Где генерал? Мы просили генерала! Пусть придет генерал!
Гамов влез на ступеньку машины и сделал знак, что будет говорить. В
толпе медленно затихал шум.
- Генерал Прищепа ранен, - начал Гамов. - Ему трудно ходить, еще
трудней толковать с неорганизованной толпой. Он привык командовать
солдатами, а не оравой. Буду говорить я.
Взрыв негодующих голосов покрыл его слова. Гамов спокойно ожидал,
пока шум снова утихнет. Толпа умножалась. Среди бегущих к машинам я увидел
и солдат диверсионного отряда, после рейда получивших в лесу денежные
выдачи. Почти все они были с лучевыми импульсаторами. Я не труслив, но
меня охватил страх. Конечно, я понимал, что они собираются защищать машины
от грабежа, а не участвовать в нем. Но если они применят оружие, площадку
усеют трупы.
- Раздачу наград за бой я предпринял на свой риск, - продолжал Гамов.
- И поэтому вы должны объясняться со мной, а не с генералом. Но я не умею
орать, и мои два уха не вместят тысячи ваших криков. Выделите одного
представителя, и пусть все слышат наш разговор.
В толпе кого-то выталкивали, несколько голосов уговаривали: "Иди,
Семен, да иди же! Доказывай полковнику! Валяй, пока по шее не схлопотал!"
Из толпы выбрался высокий солдат, белобрысый, краснощекий, усатый.
- Ну, я буду! - выдавил он из себя.
- Докладывай по форме! - приказал Гамов.
Солдат оглянулся, из толпы поддержали криками.
- Рядовой второго батальона Семен Сербин. Что еще?
- Еще - то самое, ради чего сюда явился. Доложи претензии.
Сербин опять оглянулся на толпу, и его опять поддержали криками.
Теперь он говорил свободней. Претензия одна - обидели солдат. Такую гору
денег раздобыли, а роздали только двум сотням. Для кого остальные? Для
себя? Берите и себе, но и нас не обделяйте. Надо по совести - военную
добычу всем поровну. Все воюем, всех и награждать.
Снова заговорил Гамов:
- Все верно, Семен Сербин. Все воюем, и всех надо награждать. Но ведь
воюем не одинаково, один смелей и удачливей, другой осторожней и
боязливей. Почему же обоих награждать одинаково? Диверсионный отряд вчера
воевал, кое-кто погиб, многие ранены. А ты в эту ночь стоял на спокойном
карауле или дрых в палатке. За что же тебя награждать? Вот отличишься в
сражении, получишь награду.
- А если прихлопнут в сражении, на хрена мне тогда награда? - зло
крикнул солдат. - Мне сейчас нужно, за окопы, за перестрелки, за ночные
переходы... Мертвым не повеселишься. Кончай уговоры, открывай машины! - он
повернулся к толпе. - Верно говорю, братцы?
На этот раз в ответном шуме я не услышал единодушия. Кто-то заорал:
- Полковник, а в других боях будут награды?
- Будут! Сами же видите - денег гора! Гора принадлежит вам, но за
реальные заслуги, а не потому, что стоите рядом с этими машинами. Я не
позволю, чтобы раненный в бою получил то же, что и прячущийся за спины
товарищей.
Теперь слышались голоса: "Верно! Правильно говорит полковник!" Но
большинство еще поддерживало Сербина. Один из солдат диверсионного отряда
протиснулся вперед и крикнул:
- Семен, ты меня знаешь, я Варелла! Что можно шлепнуться в любом бою
- точно, можно. А ведь не шлепнулись пока. А ты и не ранен. Все в твоем
отделении с ранами, а ты, вот же счастье, - нет!
Сербин понял, что настроение в толпе меняется.
- За мной! - заорал он. - Кто не трусит, выходи!
Из толпы стали протискиваться солдаты. Один за другим они выбирались
наружу, кучка вокруг Сербина густела. Сержант охраны приказал своим
солдатам поднять резонаторы. Взмахом руки я запретил ему стрелять. Солдаты
вновь опустили оружие. Жестом я подозвал поближе солдат из диверсионного
отряда и вынул свой импульсатор. Если дойдет до схватки, сам уложу
Сербина, решил я, а остальных одолеют мои диверсанты. Гамов стоял
невозмутимый, лишь повернул лицо в мою сторону и кивком поблагодарил.
- С дороги! - крикнул Сербин. - С дороги, полковник! Поперек не
становись!
Гамов поднял руку, показывая, что еще хочет говорить.
- Не слушайте! - надрывался Сербин. - Нужна мне награда, когда я
мертвый буду валяться в дерьме! По горло сыт дерьмом. Прочь с дороги!
- Взять его! - крикнул Гамов.
В диверсионный отряд подбирались не только смелые, но и сильные и
ловкие. Сербин отчаянно заметался в сплетении дюжих рук. Он пытался что-то
выкрикнуть, но удар Вареллы усмирил его. Охрана машин снова взметнула
резонаторы. С десяток диверсантов, став между охраной и толпой, стали
теснить толпу назад. Толпа под дулами резонаторов, и сдерживаемая стенкой
схватившихся руками людей, недобро молчала. Любое неосторожное слово могло
породить новый взрыв. Я боялся, что Гамов не сдержит свой норов. Но и тени
гнева не было на его лице.
- Семен Сербин, по военному закону я должен расстрелять тебя перед
строем солдат за попытку поднять бунт в полку, - говорил Гамов так громко,
что его слышали в толпе даже тугоухие. - Но я не буду тебя расстреливать.
Я верю в тебя, Сербин. Ты человек смелый, к тому же ни разу не ранен, не
ослаб, значит, будешь страшен для врага. Убежден, что еще покажешь
доблесть в бою и я еще пожму тебе тогда руку и вручу ценную награду. Но за
сегодняшнее буйство тоже надо тебя наградить. Ты сказал, что сыт по горло
дерьмом. Нет, Сербин, ты еще не пробовал настоящего дерьма. А сейчас
испробуешь - и, точно, досыта! - Гамов властно приказал:
- Бросить его в отхожий ров!
На склоне холма, позади электроорудий, был вырыт отхожий ров с
наклоном в быстротекущую Барту. Несколько диверсантов потащили туда
отчаянно забившегося Сербина. Толпа, не сразу разобрав, что произошло,
зашевелилась, загомонила, стала распадаться. Прошла минута-две, и вся
толпа устремилась к отхожему рву. Вокруг машин осталась охрана и мы с
Гамовым.
- Посмотрим, - хмуро сказал Гамов. - Это противно, но надо видеть,
что делаем.
Над рвом взметнулось тело Сербина. Его вопль потонул в разноголосом
реве толпы. Все теперь теснились к обрыву холма, чуть не валясь в ров.
Сербин упал в зловонное месиво, вскочил, поскользнулся, опять упал, опять
вскочил. Он дико ругался, а ему отвечали хохотом - очень уж смешон был
человек, стирающий грязными руками грязь с лица и одежды и что-то со
слезами орущий сквозь коричневую маску, облепившую всю голову. Вероятно,
были и осуждающие голоса, но их заглушал безжалостный хохот
развеселившейся толпы.
Гамов подозвал одного солдата.
- Разыщи командира его отделения. Пусть последит, чтобы Сербин
отмылся в Барте и выстирал свою одежду. И пусть передаст Сербину, чтобы до
первого боя даже случайно не попадался мне на глаза.
Мы воротились к машинам. Гамов был мрачен и подавлен. Перед лицом
бушевавшей толпы он выглядел куда спокойней, чем после так своеобразно
ликвидированного буйства. Я подумал, что его мучит стыд за унизительную
расправу с солдатом, и сказал:
- Я ждал, что вы расстреляете Сербина, как положено по военной
классике. Но вы применили неклассический метод усмирения.
- А что толку его расстреливать? Многие кинулись бы на его защиту. И
разве это отбило бы у солдат желание попользоваться богатством? Угроза
бунта осталась бы. А на выручку барахтающемуся в дерьме никто не придет,
еще похохочут. И никто не пожелает очутиться в таком же дерьме. Теперь
нападения на машины не жду.
- Почему же вы так мрачны, если шумиха подавлена?
- Я давно уже не думаю о ней. Эта трагедия "Золотых крыльев"... Скоро
и нам отбиваться в окружении! Маршал не пришлет нам настоящую подмогу. И
не по военной своей бездарности, а по реальным обстоятельствам. К нам не
пробиться ни с востока, ни с юга.
- Гамов, у меня есть план спасения, - сказал я. - Идемте в штаб.
В штабе я попросил у Пеано карту с последними данными и доложил свой
план. Какая сложилась обстановка? С востока четвертый корпус патинов, с
юга дивизии родеров, на севере родеры поспешно уводят пленных "крылышек".
Эта эвакуация создает непредвиденные возможности. Посмотрите на дороги
севернее нас. Они идут в обход наших позиций на Барте. В некий момент
колонны пленных будут проходить всего в полусотне километров от нас.
Почему нам не ринуться наперерез и не освободить своих? Конечно, к тому
времени родеры займут позиции на противоположном берегу Барты, но вряд ли
большими силами. Дороги на север, на юг и на восток если и не вовсе
закрыты, то чрезвычайно опасны. А на запад прорваться легче. Конечно,
прорыв на запад равносилен тому, чтобы поглубже засунуть голову в пещеру
врага. Но сейчас там двигается пленная дивизия. Освободив ее, мы удваиваем
свои силы. Став корпусом из дивизии, мы повернем обратно на врага и
пробьем себе выход на восток к своим армиям.
Гамов воскликнул:
- Великолепный план! Я - за!
Пеано, Гонсалес, Павел Прищепа и другие офицеры тоже высказались за
операцию. Но генерал Прищепа задумался.
- Генерал, неужели вы против? - удивился Гамов.
Генерал медленно проговорил:
- Не я, а маршал Комлин против. Он предписывает нам насмерть стоять
на нашей позиции.
- Генерал, снова спрашиваю - вы против?
Прищепа грустно улыбнулся.
- Трудный вопрос вы задаете, Гамов, своему дисциплинированному
начальнику. Я всю жизнь привыкал исполнять приказания свыше. Вот мой
ответ: я за прорыв на запад. Капитан, - обратился он к сыну, - успех
операции зависит от вашей разведки. Если вы ошибетесь в скорости движения
колонны пленных, в степени их концентрации, поход дивизии будет равносилен
удару кулаком в воздух.
- Можете положиться на разведку, генерал, - сказал Павел.
- Пойду отдохнуть. - Генерал выглядел измученным. Мы догадывались,
что его не так тяготит слабость после ранения, как то, что обстоятельства
принудили идти против предписаний начальства. - А вы подработайте
операцию.
- Предлагаю с детальной разработкой операции погодить до получения
данных, как эвакуируются пленные, - сказал Гамов после ухода генерала. -
Есть другой срочный вопрос - захваченные деньги. Солдат волнует судьба
бумажек.
- Вы обещали им, что награждение деньгами будет продолжено, - сказал
я.
- Но согласны ли вы? Нужна точность.
Я бы жестоко соврал, если бы сказал, что мне безразлично, как
распорядятся деньгами. Всей душой я восставал против того, чтобы
разбрасывать деньги, принадлежащие всей стране, а не одной нашей дивизии.
Но отмена обещаний Гамова вызвала бы возмущение среди солдат и уменьшила
нашу боевую энергию перед рискованным походом в тыл врага.
- Снимаю возражения, - сказал я.
- Тогда разработаем ценник денежных выплат за боевые успехи, - сказал
Гамов. - Я раздавал деньги по наитию. Надо установить теперь, чего
объективно стоит каждый успех в бою. А завтра развесим ценник во всех
полках, чтобы каждый знал, на что рассчитывать.
- Прейскурант цен на геройские подвиги, - невесело пошутил я. Это
была моя последняя попытка иронизировать над включением банковских
кредиток в штатное вооружение дивизии.
- Меня денежные ценники не интересуют, пойду организовывать разведку,
- объявил Павел.
Вместе с ним ушли в свои подразделения и другие офицеры. Остались
Гамов, Пеано, Гонсалес и я. Гамов вписывал в лист бумаги наименование
подвига и объявлял цену. Он уже заранее продумал каждую цифру. Мы сразу
согласились, что за трофейную машину, уничтоженную или сильно
поврежденную, надо платить в два раза меньше, чем за целую или требующую
небольшого ремонта. То же и для всех видов ручного и стационарного
вооружения. Но когда перешли к живой силе, разволновался Аркадий Гонсалес.
Я уже говорил, что этот долговязый майор, наш второй оператор, работал с
картами добросовестно, но показывал непостижимое равнодушие к реальной
сути своих разработок. Он признавался, что ненавидит войну. Такое
отношение к своей службе - а его службой было планирование военных
операций - не могло способствовать ее успеху. Между тем, у нас не было
нареканий на квалификацию его боевых наметок. Но если можно было не
высказывать своего мнения на советах, он неизменно молчал. А сейчас
разбушевался.
- Вы предлагаете платить за убитого врага в пять раз меньше, чем за
пленного? Никогда не соглашусь! - кричал он. - Убитый больше не встанет.
Его смерть - облегчение для нас. Древние говорили: убитый враг хорошо
пахнет. А пленный? Это же обуза! Корми, лечи, охраняй! И он потенциально
опасен, ибо может вырваться и опять пойти на нас. А вы хотите платить за
потенциального убийцу наших солдат впятеро больше, чем за того, кто уже не
нанесет нам никакого вреда? Это же абсурд!
Гамов возразил:
- Враги такие же люди, как и мы. Большинство из них насильно погнали
воевать, они не ответственны за войну, хоть и страшны для нас, когда
воюют. Я повышаю плату солдату, берущему врага в плен, за то, что он
сохранил человеческую жизнь. Вывел из строя врага, но спас человека.
Гонсалес, вы часто говорите, что ненавидите все формы войны. Убийство не
ликвидирует войны, за убитого будут мстить. За пленного не мстят. За то,
что сохраните пленному жизнь, будут благодарны. Если враг знает, что мы
только убиваем, он и в безвыходной ситуации отчаянно сопротивляется и сеет
смерть в наших рядах. А если узнает, что мы платим нашим солдатам за
сохранение жизни больше, чем за убийство, то разве тогда ему, попавшему в
трудное положение, не захочется самому пойти к нам с поднятыми руками,
чтобы разделаться с опостылевшей войной? Это же логика, Гонсалес! Не
только простая человеческая логика, но и военная! Как же вы этого не
понимаете?
Мы с Пеано поддержали Гамова.
Гамов прочел вслух ценник денежных наград за боевые подвиги:
"1. Захват водолета 2000000 калонов
2. Уничтожение водолета 1000000
3. Захват электроорудия 200000
4. Уничтожение электроорудия 100000
5. Захват ручного вибратора 10000
6. Уничтожение ручного вибратора 5000
7. Захват автомашины 20000
8. Уничтожение автомашины 10000
9. Захват метеогенератора 4000000
10. Уничтожение метеогенератора 2000000
11. Захват генерала в плен 500000
12. Уничтожение генерала 100000
13. Захват офицера в плен 50000
14. Уничтожение офицера 10000
15. Захват солдата в плен 1000
16. Уничтожение солдата 200
17. Раненому за ранение 2000
18. Наследникам убитого 10000
Захват и уничтожение остального боевого снаряжения и материалов, не
упомянутых в настоящем списке, оценивается каждый раз особо - с учетом
важности его для успеха в бою"
- Вот и перешли к неклассическим методам войны, - сказал я. И на этот
раз не иронизировал.
- Это только начало нашей войны против войны, - отозвался Гамов.
Все мы - и я, и Пеано, и Гонсалес, а до нас еще Павел Прищепа - уже
искренно поддерживали то новое, что вносил Гамов в методы войны. Он мог
уже и тогда назвать нас своими учениками. Но ни один из нас и отдаленно не
догадывался, до каких границ продумал он эти "неклассические методы
войны", какие поставил себе исполинские цели и с какой опаляющей энергией
будет их добиваться.
7
Трудно передать возбуждение, охватившее всю дивизию, когда расклеили
"Ценник подвигов".
И первым, кто взволновался, был наш старый генерал Леонид Прищепа. Он
ожидал, что наутро мы представим ему диспозицию похода на север в тыл
противника. А ему положили на стол роспись выплат за воинские успехи. Он
промолчал, когда Гамов роздал солдатам малую толику захваченных денег -
чего на войне не бывает, опытный военный умеет на многое закрывать глаза.
Но превратить маленькое вынужденное исключение в новый метод ведения
войны? Скрепить этот неслыханный метод своей подписью? Вы белены объелись?
Да никогда, говорю вам!
И как мы ни убеждали, он не пошатнулся.
- Приказ о наградах за подвиги подпишу я, - сказал Гамов. - Ведь это
моя идея, буду отвечать за нее.
Перед вывешенным списком не рассеивались солдаты. Одни читали вслух,
другие переписывали цифры. В палатках толковали только о наградах за
боевые успехи. К начальнику охраны машин с деньгами подошло несколько
солдат - возможно из тех, кто недавно пытался захватить их силой, - и
сказали:
- Ребята, в случае чего - кричите нас на подмогу. А то шантрапа
разграбит, и после боя будет нечего получать.
А на электробарьере два солдата, сидя на баллонах со сгущенной водой,
делились мечтами - я стоял неподалеку и услышал:
- Приобрету домик, - говорил один. - Теперь на войне заработаем, не
прежнее - голову сложи либо в госпиталь... Вышлю домой награду, пусть
подыскивают домик.
- А если голову сложишь до награды? - поинтересовался второй.
- И за смерть мою получат не один похоронный листок.
Не только я прислушивался к солдатским разговорам. Все командиры
докладывали, что солдаты уже сердятся, чего медлим, почему теряем
драгоценное время в обороне? Генерал Прищепа приказал распустить слух, что
к нам на выручку идет армия. В слух поверили, меня спрашивали, скоро ли
рванем навстречу? Я отговаривался, что определенно не скажу, но скоро
соединимся со своими - это была не та правда, в какую верили солдаты, но
все же правда. Открыто лгать было стыдно.
Между тем, противник методично окружал дивизию. На другом берегу
Барты неприятельские части занимали оборону, готовили засады. Враг вел
себя нагло и беззаботно - заводили веселую музыку, ночами лезли купаться.
Нас провоцировали на бесцельный обстрел. Но мы не тратили снаряды на
уничтожение декораций. Неприятель не собирался штурмовать нас с запада. Он
не знал, что мы сами намерены устремиться туда, откуда недавно с тяжелыми
боями брали Барту. Родеры - отличные воины, но пленники заранее
разработанных планов - и на этом всегда можно сыграть.
Пленная дивизия двигалась пешком тремя отрядами. Аэроразведчики
показывали, что тяжелого вооружения неприятельская охрана не имеет - ни
одного электроорудия, не говоря уже о метеогенераторах. Большого
сопротивления удару всей нашей дивизии охрана пленных оказать не могла.
Зато неприятель мог увести колонны пленных назад, под защиту основных сил,
готовящихся с фланга атаковать наши позиции на Барте либо прорваться
дальше нас в свой тыл. Ни того, ни другого нельзя было допустить.
Пеано предложил разделить нашу дивизию на два полка с мобильным
оружием и группу уничтожения из двух полков с тяжелым снаряжением. Полки
прорыва форсируют Барту и, не ввязываясь в затяжные бои, устремляются
вперед. Задача левого полка - закрыть неприятелю путь в свой тыл. Задача
правого полка - преградить дорогу обратно. Сила полков прорыва
неодинакова. Родеры, встретив препятствие впереди, не бросятся сразу
назад, поспешное бегство не в их характере. Они попытаются разметать
неожиданную затычку. Бои левого полка наверняка будут ожесточенными и
долгими. Задачу правого полка можно выполнить меньшими силами - бегство
назад произойдет лишь после разгрома, когда неприятель будет сильно
ослаблен. Основную задачу по разгрому неприятеля и спасению пленных
выполняет группа уничтожения.
Командование левым полком прорыва, продолжал Пеано, возлагается на
майора Семипалова, правым полком командует капитан Прищепа со своей
разведывательной группой. Отряд уничтожения возглавляет полковник Гамов.
Генерал Прищепа координирует боевые действия всех отрядов.
- Возражений нет? Замечания? - спросил генерал. - Капитан Прищепа,
доложите, как отводят в тыл пленных.
Движение пленных "крылышек" третий день совершается по тридцать лиг в
сутки. Спустя двое суток пленная дивизия подойдет по шоссе на самое
близкое к нам расстояние, потом станет удаляться. До этого ближайшего
пункта после прорыва обороны врага на противоположном берегу Барты левому
полку полные сутки хода. Выступать нужно завтра к ночи или послезавтра
утром.
- Завтра к ночи, - сказал я. - В темноте легче проскользнуть в тыл.
- Солдатам надо сказать, что цель сражения не та, о какой ходили
слухи. И что они идут на спасение братьев, а не просто выручают себя, -
сказал Гамов. - Только ясное понимание операции способно мобилизовать
духовные силы. Сегодня обращусь к ним сам.
Когда Прищепа распустил военный совет, я сказал его сыну:
- Павел, удели мне парочку своих ребят с их инструментарием. В такой
операции, да еще ночью, тыкаться сослепу...
- Во всех отрядах будут мои разведчики. А тебе, Андрей, передаю
дубликат моего личного приемо-передатчика. То, что я скажу, сможешь
услышать лишь ты. И один я буду слышать тебя. Перехват наших переговоров
исключен.
- Всем бы начальникам вручить такие передатчики, - сказал я, принимая
металлическую коробку, похожую на портсигар. На крышке стояло число 77.
- Будут, - сказал Павел, - но пока нет. Новое изобретение.
Обращение Гамова к солдатам я услышал, примостившись на склоне
электробарьера. Обслуга орудия сгустилась у репродуктора на сосне. Гамов
начал с того, о чем уже все знали: добровольная дивизия "Золотые крылья"
не вынесла удара неприятельских сил. Сейчас всю ее, обезоруженную, гонят
во вражеский тыл мимо наших позиций. Слухи о том, что на помощь к нам идет
целая армия, не подтвердились. В этих условиях командование дивизии
"Стальной таран" решило прорываться туда, где нас никто не ждет и где
оборона врага всего слабей - во вражеский тыл, на освобождение пленных
братьев. Соединившись с ними, мы станем много сильней и сможем нанести
новый удар в любом месте, где враг не оборудовал прочной обороны, чтобы
там выйти к своим.
И Гамов закончил:
- Командование уверено, что каждый исполнит свой воинский долг!
Солдаты, не стесняясь моего присутствия, комментировали новости:
- Покинули нас! - кричал один солдат о командовании фронта. - Списали
в расход. Предатели, не лучше патинов! "Крылышек" предали, теперь нас!
Другой поддерживал:
- Ребята, воротимся - неужто смолчим? Полжизни бы отдал, чтобы
выложить маршалам и министрам, что думаю о них!
Но были и другие разговоры.
- Правильно - выручим своих! Отобьем - и станем сильней.
- Есть, есть у наших командиров мозги! - восхищался солдат с громким
голосом, перекрывающим все другие голоса. - Нас спланировали прихлопнуть
на Барте, а мы, нате вам, пошли куролесить по их тылам. И своих отобьем!
Толковые командиры, вот мое мнение!
К вечеру мой полк прорыва скрытно сконцентрировался на обратных
скатах электробарьера.
На электробарьер явился Гамов - командовать отсюда выходом в тыл
врага основной массы дивизии. Темнота наступила около восьми вечера. В
восемь пятнадцать ударили все орудия электробарьера. Что противник будет
захвачен врасплох, мы не сомневались. Но что ему, как мы узнали потом,
будет нанесен сразу огромный ущерб, и думать не могли. Прошло минут
десять, прежде чем неприятель наладил противобатарейный ответ. Он бил по
хорошо защищенным орудиям, а не по заросшему кустарником берегу, куда уже
перебазировался полк прорыва. Гамов вначале сконцентрировал обстрел на
узком участке другого берега - проложил свободную полосу среди вражеского
окружения. Такую же полосу Гамов проделал и на другом участке - для Павла
Прищепы, а когда мы уже переправились, рассредоточил обстрел.
В девять часов я начал переправу, в половине одиннадцатого весь полк
сосредоточился на другом берегу. И мы начали марш в глубину. Но еще до
того, как последний солдат полка высадился на неприятельский берег, меня
изумило еще не виданное явление. Ветра в тот вечер не было, а лес качался,
как в бурю. Я обхватил молодую сосенку, она дрожала и вырывалась из рук,
как живая. Она вся вибрировала, тонко звеня вершиной. Я видел, как
метались люди, пораженные вибрацией, как они кричали и гибли от резонанса,
если на них не набрасывали противорезонансную одежду. Но что и дерево,
пораженное виброосколками, способно так же мучиться, так же болезненно
трястись, выдавая свои страдания лишь тихим звоном кроны, и не подозревал.
Я постоял около сосны и отошел к солдатам. Я не мог ей помочь -
противорезонансной одежды для деревьев пока не создано. Потом я часто
думал, удалось ли той сосенке выжить после жестокой вибрации или
насильственный резонанс погубил ее так же верно, как губил человека.
Доныне не знаю ответа.
Дорога во вражеский тыл была свободна. К полночи полк уже был в
десяти лигах от Барты, сделали первый привал. Позади грохотали орудия
электробарьера, им отвечала подоспевшая вражеская артиллерия.
К рассвету полк осилил полдороги. Я колебался, дать ли дневку или
продолжать поход. Нигде не было и следов противника. Зато мы заметили три
водолета, пролетевших в стороне и, по всему, не подозревавших о нашем
существовании. Я засмотрелся на красиво плывущие в воздухе машины. Мы
знали, что Кортезия приступила к массовому их производству, и у нас
готовились их производить, но над полями сражения они пока появлялись
редко.
Я вызвал Павла по врученному мне приборчику. Голос Павла звучал так
чисто, словно он стоял рядом. Я сказал, что если продолжить поход без
остановки, то к вечеру подойдем к дороге, по какой конвоируют пленных. Но
боюсь открыто двигаться при свете дня.
- Можешь спокойно идти, - сказал Павел. - В окрестности твоего полка
население давно эвакуировано, а вражеских частей и в помине нет.
- Где ты находишься?
- На рассвете форсировал Барту. К шоссе подойду завтра.
- Гамов переправился?
- Он ведет бой уже с трех сторон. Он не торопится прорываться, чтобы
дать возможность нам укрепиться для перехвата пленных. Когда Гамов решит,
что пора действовать, он легко опрокинет противника впереди и еще легче
оторвется от тех, кто наседает на флангах. Между прочим, охрана пленных не
догадывается, что мы готовимся блокировать их колонны. Они шествуют
неторопливо, с песнями и музыкой.
- Меня смущает беспечность врага.
- Радуйся его беспечности!
Я дал команду двигаться и днем.
К ночи мы подошли к шоссе, где шла пленная дивизия. Солдаты валились
с ног. Я снова связался с Павлом. Он считал, что до следующего полудня
встречи не ожидать - первая колонна пленных от меня на расстоянии дневного
перехода. Гамов начинает переправу, сказал Павел. Вражеская оборона на
Барте сметена, на флангах идут бои. Противник еще не верит, что мы идем в
его тыл, а не на восток к своим. И укрепляет свою оборону не там, где мы
реально прорываемся. Неподвижный до того четвертый корпус патинов
отодвигается в тыл, освобождая территорию родерам для окружения и с
востока.
- Пока все на пользу нашему плану, - закончил Павел.
Я разрешил солдатам глубокий ночной отдых. Сам я спал плохо. Сон
прерывался трубными сигналами тревоги. Я вскакивал, готовый выкрикнуть
команду в бой, но сигналы грохотали лишь в моем мозгу. На заре я проверил,
как расположился полк.
Позиция была удачная. Дорога петляла по холмистой местности. Среди
возвышенностей теснилась покинутая жителями деревенька, в ней я расположил
часть солдат, другой частью занял холмы вдоль дороги - любая колонна на
ней попадала под наш обстрел. Была одна проблема, я все ломал над ней
голову: если бы конвой, впав в панику, смешался с массой пленных, пришлось
бы прекратить обстрел, чтобы не погубить своих. Оставалась рукопашная, но
бросаться с ручными вибраторами или лучевыми импульсаторами на врага,
вооруженного таким же оружием, по-моему, не столько образец геройства,
сколько акт отчаяния. Я решил, что рукопашной не допущу, но чем заменить
ее, если конвой смешается с пленными, не представлял себе.
Родеры не торопились. Прошло утро, миновал полдень, они не
появлялись. Разведка показывала, что они двигаются тремя колоннами, в
каждой несколько тысяч пленных и несколько сотен конвоя. Только к вечеру
показалась их передовая группа. Она предварила себя гулом машин и военной
музыкой. Расположение было таким, на какое мы рассчитывали, - сильный
отряд впереди, за ним пленные с конвоирами по бокам, за ними снова сильный
отряд. Если бы родеры подозревали нападение, они построились бы по-иному.
При таком расположении можно было применить и орудия. Но орудий у нас не
было, артиллерия осталась у Гамова.
И когда передовые машины углубились в приготовленную им ловушку, мы
ударили из ручного оружия. Ошеломленные, родеры вначале пытались
прорваться мимо бьющих с обеих сторон резонаторов и импульсаторов. Но
впереди был завал, устроенный нами еще вчера. Родеры, запоздало исправляя
свою оплошность, отступили, сгустили колонну пленных в толпу, а передовой
отряд навязал нам бой по уставу. Темнеющий воздух озарили синие молнии
импульсов. Соскочив с машин, родеры ползком пробирались меж холмами,
заходя во фланг и пытаясь вытащить нас из укрытий и принудить к открытому
сражению. В одном месте им это удалось. Группка наших солдат, выскочив
наружу, ринулась на наседавших родеров. Я послал им приказ немедленно
уходить в укрытие, но в горячке боя они не послушались. Впрочем, родеры
благоразумно отошли, обстреливая наших с отдаления.
Бой прекратился лишь с темнотой. Я обошел наши позиции, ни с одной
нас не сбросили. Я связался с Павлом. Он уже перекрыл обратную дорогу
неприятелю, но в бой пока не вступал - не с кем было.
- Если враг не появится утром, пойду на сближение с тобой, - сказал
Павел. - Все же самое умное для них - повернуть назад. А не повернут,
нажму на них сзади.
Это было, конечно, самым умным для врага - броситься назад под
укрытие основных сил. Слабый полк Павла не выдержал бы концентрированного
удара всего конвоя. Павел повторил, что возвращения родеров не ожидает:
враг настолько уверился в своем превосходстве, что ищет не самых умных, а
самых скорых решений.
- Он всей массой обрушится завтра на тебя, Андрей! Гамов форсировал
Барту, но с тяжелым вооружением движется медленно. От твоей стойкости
зависит спасение пленных.
Павел не хуже меня понимал, что любая стойкость имеет пределы. Я
прикидывал, удастся ли неприятелю за ночь подтянуть к нашим позициям
основные силы. Во вражеских колоннах слышался шум машин, разведка
фиксировала передвижение масс людей. С рассветом надо было ожидать
жестокого удара.
Удар был не только жестоким, но и очень методичным. Родеры
демонстрировали свои лучшие боевые традиции, отнюдь не утраченные за
тридцать лет разоружения после последней войны. Они и не думали
наваливаться на нашу оборону, приневоливая к беспорядочному сражению по
всей линии. Они обрушивались десятикратным превосходством на крайние точки
сопротивления и, только подавив их, продвигались дальше. Они умели
сражаться, эти молодые потомки воинственных отцов, некогда наводивших
страх на весь мир - не просто дрались, демонстрируя бесстрашие, а
разыгрывали бой, как шахматную партию. У нас не хватало сил противостоять
такому умению. Разумеется, я мог поднять свой полк на открытый бой и на
какой-то срок отогнать врага. Но конечный результат открытого боя мог быть
только один: наше поражение. И мы это понимали, и враг это понимал.
И сдавая одну позицию за другой, я прикидывал, сможем ли продержаться
до темноты. Некогда колдун-военачальник остановил на часок солнце, чтобы
подраться при свете до победы. Я отдал бы половину жизни, чтобы заполучить
в свой полк колдуна, способного ускорить величавое шествие солнца по
небосклону. Но оно не торопилось, подошло к полудню, прошло сквозь него, а
ожесточение битвы не стихало. И тут мы услышали далекую трескотню
резонаторов, над лесом позади нас взлетели синие искорки импульсов.
- Напал на вражеский арьергард, - сообщил Павел. - Огрызаются
свирепо, но мы их тесним. Надеюсь, это облегчит твое положение.
Облегчение было лишь в том, что упавший дух моих солдат немного
возрос. Но командование родеров и не подумало перемещать хотя бы толику
своих солдат к арьергарду. Оно с тем же упорством разметывало преградившие
дорогу заслоны. Но если и раньше мы ожесточенно сопротивлялись, то сейчас
сопротивлялись больше, чем ожесточенно - яростно. Продвижение врага
замедлилось, Я кидал взгляды на небо - появилась надежда, что до захода
солнца мы продержимся.
А когда солнце стало склоняться, над холмами пронесся тяжкий грохот.
Большие электроорудия начали свою партию в боевой игре. Полки Гамова
подошли в район сражения. Всего полчаса понадобилось командованию родеров,
чтобы понять, что дальнейшее сопротивление равнозначно полной гибели.
Громкоговорители разнесли приказ - всем солдатам и офицерам сдавать
оружие.
Я поспешил к Гамову.
- Отлично сражались, Андрей! - впервые со дня нашего военного общения
он назвал меня по имени. - Как я тревожился, что конвой прорвет наши
заслоны! Теперь идемте смотреть освобожденных пленных.
По дороге к нам присоединился Прищепа.
- Идиоты! - весело сказал он о родерах. - Больше трети своих сил в
самый разгар боя оставили сторожить пленных, когда каждый солдат был так
нужен. Правда, пленные заволновались и, если бы их не держали под дулами
импульсаторов, кинулись бы в драку. - Он протянул руку. - Давай, Андрей.
- Что давать? - не понял я.
- То самое, что я тебе вручил по случаю чрезвычайных событий. Тебе не
только не положено знать, что это такое, но и запрещается хранить у себя,
когда этих событий нет.
Я возвратил передатчик.
А затем была встреча с освобожденными пленными. Я устал отвечать на
приветствия, жать руки и обнимать, а еще больше устал от того, что
обнимали и целовали меня. Гамов сказал Павлу:
- Проверьте состояние освобожденных. Здоровые поступают под команду
своих офицеров, больных - к врачам. Мы с майором едем к вашему отцу.
В палатке генерала Прищепы, кроме наших, собрались освобожденные
офицеры дивизии "Золотые крылья". Я увидел и командира ее - Филиппа
Коркина, массивного генерала с желтым лицом: он жестоко пострадал от ран
вибрации, правая рука висела, ноги тоже не отошли, он охал каждый раз, как
приходилось двигать ногой. Коркин рассказывал, как посылал в ставку
радиограмму за радиограммой и на все мольбы о подмоге маршал Комлин
отвечал одно: "Помощи в ближайшее время оказать не можем. Берите пример с
героев "Стального тарана", мужественно отбивающих на Барте непрерывные
атаки врага!"
- Вранье! - не выдержал генерал Прищепа. Очень сильно надо было
разозлить его, чтобы он нарушил свою невозмутимость. - Не было у нас боев
на Барте, да еще непрерывных. Оборону создали крепкую, но ушли еще до
сражений.
Командир "Крылышек" опять пустился в воспоминания о страшных боях
перед пленом, но Гамов прервал его:
- Генерал, о прошлом говорить не время, поговорим о будущем, - и,
игнорируя Коркина, он обратился к Прищепе: - Реальные потери у "Крылышек"
не столь уж велики. По количеству солдат они по-прежнему составляют
дивизию. Две наших дивизии - это корпус. Нужен командир корпуса. Примите
командование над нашими объединенными силами.
Прищепа покачал головой.
- Нет, полковник, в командиры корпуса мне трудно. - Он посмотрел на
Коркина и сказал как о чем-то заранее решенном: - Командовать корпусом
будете вы, Гамов. А вашу должность примет... - Он снова обернулся к
генералу Коркину. - Пойдете ко мне в заместители? Немного подлечитесь,
восстановите силы...
Коркин побагровел от унижения. Но если он был плохим командиром
дивизии, то в уме ему нельзя было отказать.
- Понимаю, генерал Прищепа, Мне нельзя командовать моей дивизией, я
потерял авторитет... Извещу командование, что сам предложил заменить
меня... А кого просить на свою должность?
Прищепа указал на меня.
- Майор Семипалов безукоризненно командовал полком, сумеет и дивизию
возглавить.
В палатку вошли Альберт Пеано и Аркадий Гонсалес - если было
возможно, они всюду ходили вдвоем, - а за ними и Павел Прищепа. Павел
доложил, что освобожденные "крылышки" распределены по старым полкам, им
утром раздадут оружие. Пленные родеры взяты под охрану своими бывшими
пленными. Враги обнаружили, что мы ушли из крепости на Барте. Два
вражеских корпуса перестраиваются. Тот, что разгромил "Золотые крылья",
начал движение с востока, а корпус, атаковавший нас с юга, форсирует
Барту. Соединившись, они бросятся на нас.
- Раньше мы атакуем их! - сказал Гамов. - С востока идут победители
"Крылышек"? Мы воздадим им за победу! Разгромившие будут разгромлены.
Завтрашний день отведем организации корпуса, а послезавтра начнем обратный
поход к своим.
Павел с удивлением посмотрел на отца.
- Генерал, это ваш приказ?
Генерал Прищепа широко улыбнулся.
- Выше, капитан, - приказ нового начальника нового добровольного
корпуса, полковника Гамова. Я остаюсь командиром моей дивизии.
Только уважение к двум генералам, добровольно поставившим себя под
командование полковника, помешало Пеано и Гонсалесу и, конечно, Павлу
встретить сообщение радостными криками. Генерал продолжал:
- Командовать возрожденной дивизией "Золотые крылья" мы предложили
майору Семипалову.
- Поздравлений пока не принимаю, - сказал я, - самовольные назначения
высшее командование может не утвердить. У нас с Гамовым нет гарантий, что
мы реально удержимся на своих новых постах.
Гамов весело возразил:
- Вы правы, неутвержденное назначение еще не назначение. Но мы
сделаем так, чтобы высшее командование побоялось отказать нам в
утверждении. Майор Пеано, запишите новую сводку для стерео.
И он продиктовал, что нами завершена операция по освобождению
добровольной дивизии "Золотые крылья", попавшей в плен из-за того, что в
тяжелейших боях ей не была оказана помощь со стороны командования фронта.
В новом корпусе, объединившем две дивизии, новое командование - командир
корпуса полковник Гамов и командир дивизии "Золотые крылья" майор
Семипалов. Воинам дивизии "Стальной таран", вызволившим из плена
товарищей, за их смелость и мужество, и в соответствии с индивидуальными
подвигами каждого, выдано щедрое вознаграждение из денег, ранее отбитых у
врага. Корпус под командованием полковника Гамова, генерала Прищепы и
майора Семипалова готов к новым сражениям в тылу врага с его
превосходящими силами. Солдаты и офицеры корпуса уверены, что высшее
командование на этот раз преодолеет свою инертность и поспешит крупными
силами на подмогу корпусу, прорывающему вражеское окружение.
- Да такая передача - война! - с удивлением сказал генерал Прищепа. -
Гамов, вы объявляете войну нашему высшему командованию!
- Пока еще нет, генерал. Но предупреждаю, что мы не позволим оставить
себя на произвол судьбы, как они оставили "Крылышки". Либо прекратить
преступное бездействие на фронте, либо держать ответ перед всем народом -
вот перед такой дилеммой я хочу поставить нашего дорогого маршала Комлина.
Пеано, сбросив с лица неизменную веселую улыбку, задумчиво глядел на
Гамова. Он уже понимал, что Гамов объявляет войну не одному высшему
командованию, а всей высшей власти в стране. И в первую очередь войну
главе этой власти, лидеру максималистов, дяде Альберта Пеано, председателю
Совета Министров Латании Артуру Маруцзяну. Хотел бы я знать, какие мысли
роились тогда в красивой голове молчаливого Пеано - возмущение против
Гамова или то полное с ним согласие, какое Пеано так преданно
демонстрировал впоследствии.
Но более всех был поражен неудачливый бывший командир "Крылышек"
генерал Коркин. Выпучив глаза, он ошалело переводил их с одного на
другого. В его мозгу не вмещалась мысль, что можно пойти на такое
нарушение воинского устава, как раздача казенных денег солдатам, да еще с
добавкой дерзких угроз высшему командованию.
Он, конечно, не понимал, что Гамов уже сознательно отверг
классические методы ведения войны.
8
Раздача денежных наград началась на рассвете и завершилась к обеду.
Одна из денежных машин была на две трети опустошена.
Два события ознаменовали тот день. Первое показалось мне поначалу
малосущественным, но из него потом проистекли огромные последствия. Второе
же потрясло своей значительностью, но вскоре выяснилось, что оно куда
менее важно, чем то, что последовало сразу за ним.
Первое событие произошло после торжественного смотра корпуса.
Солдаты выстроились на поле. Генерал Прищепа поздравил нашу дивизию с
победой, недавних пленников с освобождением и объявил о создании корпуса и
его командире. Затем Гамов известил о новом походе. От нас одних зависит,
сказал он, прорвем ли мы вражескую оборону, выйдем ли к своим. Будем
надеяться на помощь извне, но наше командование неповоротливо. До сих пор
мы сами выручали себя, так покажем же еще раз, чего стоим.
В нормальных условиях такую речь верней бы отнести к пораженческим, а
не победным - Гамов открыто предупреждал, что помощи от своих не ждать. Но
речь вызвала такой радостный гул, такие крики, словно он поделился не
сомнениями, а счастливым известием.
Однако не эта реакция солдат явилась первым удивительным событием
дня, а то, что произошло сразу после смотра.
Мы еще стояли на дощатом помосте - с него говорили Прищепа и Гамов, -
когда к нам стала протискиваться группка солдат. Они кого-то тащили,
кто-то упирался, на него кричали: "Да иди же! Смелее, говорят тебе!" У
помоста из группки выперли Семена Сербина. Сербин остановился перед
удивленным Гамовым и протянул обе руки. В руках он сжимал несколько пачек
денег.
- Вот! - голос его дрожал и руки дрожали. - Награда... Два
резонатора, офицера... И ранен...
Какую-то секунду Гамов колебался, а потом порывисто шагнул к солдату
и обнял его. Сербин выронил пачки денег, припал головой к плечу Гамова и
громко заплакал. Наверное, с минуту тянулась эта сцена - Гамов смеялся,
обнимал солдата, похлопывал по спине, а тот все так же рыдал, не отрывая
залитого слезами лица от груди командира корпуса. А из толпы, напиравшей
на помост, несся восторженный рев, толпа в сотни голосов надрывалась,
сотнями рук махала над головами. Все умножающееся ликование, как цунами,
мчалось в дальние края обширного поля.
Гамов, по-прежнему обнимая Сербина, шел в толпу солдат, двое
товарищей Сербина подняли оброненные деньги и несли, высоко поднимая над
головой. Солдаты расступались и все исступленней ликовали. Над толпой
взлетали уже и шапки, и даже пачки недавно полученных денег - их бросали
вверх и ловили, вопя от восторга...
Конечно, Гамов обладал незаурядным личным обаянием, его власть над
людьми была почти магической. И в том событии после смотра, быть может,
впервые в его государственной карьере открылась сила его власти, солдаты
просто раньше других, не разумом - сердцем осознали, какой необыкновенный
человек командует ими. Все это я могу понять. Другого не понимаю - Сербин,
несомненно, был среди своих авторитетен, недаром его определили в ходатаи
перед начальством, когда требовали немедленного раздела денег. И допускаю,
что дружки Сербина подняли бы мятеж, если бы Гамов велел расстрелять его.
Но Гамов поступил с Сербиным хуже, чем просто расстрелял. И те же люди,
что готовы были грудью защищать своего вожака, радостно гоготали и
издевались над ним, так зло униженным. Почему же они сейчас, забыв свое
поведение, так радовались примирению командира с непокорным солдатом? Или
увидели в этом примирении прощение самих себя, своего недостойного хохота
над попавшим, по их же вине, в унижение товарищем - отпущение собственного
предательства?
Повторяю: я так и не понял истинного значения диковинного события,
совершившегося у меня на глазах. И если я, пораженный, еще в какой-то
степени сообразил, что отныне Гамов приобрел над душами солдат власть,
какая и не мечталась нашим военным и государственным руководителям, то о
власти, которая, пока еще не ощущаемая, вручалась в этот момент прощенному
солдату, и отдаленно вообразить не мог. Еще много времени должно было
пройти, чтобы не один я, хотя и первый, понял, как страшно простерлась над
нами зловещая тень этого человека, так драматично брошенного в грязь, так
непредвиденно восстановленного из грязи в высший почет!
Таково было первое и самое важное событие этого дня.
О втором событии мы узнали в штабе корпуса, так теперь назывался наш
бывший дивизионный штаб.
Начальник нового штаба, все тот же майор Альберт Пеано, все с той же
неизменной улыбочкой, весело информировал нас с Гамовым:
- Ликуйте! Нас осчастливливает появлением эмиссар моего дорогого
дяди, он же личный представитель не менее дорогого маршала. В наше
расположение прилетает на водолете сам Данило Мордасов.
- У нас появились боевые водолеты? - удивился Гамов.
- У кого "у нас", полковник? Это генерал Мордасов без водолета не
способен к передвижению. Итак, приготовимся вечером предстать пред его
светлые, невыразительные очи. Он предупредил, что раньше отдохнет и
пообедает, а после призовет к себе.
- Светлые, невыразительные очи? - задумчиво переспросил Гамов. - Вы
хотите сказать, что Мордасов дурак? Ненавижу дураков! Особенно, если они
на высоком посту.
- Хуже, чем просто дурак, Гамов. Умный дурак. Циник и ловкач. Из тех,
кого в старину называли царедворцами.
- Вы его недолюбливаете, Пеано?
Пеано осветился слишком доброжелательной улыбкой.
- Восхищаюсь им. Нет такой щели, куда бы он не пролез, если нужно.
- Значит, вечером встреча? Тогда передайте ему, что "призовет к себе"
отменяется. Пусть явится в штаб к восьми часам и не опаздывает, у нас
подготовка к походу.
Звучало это внушительно.
Мордасов вечером не вошел, а вкатился в штаб. Невысокий, толстенький,
кругленький - средних размеров бочонок на двух ногах - он двигался с
быстротой, внушающей удивление. И, войдя, приветственно - сразу всем -
замахал ручкой.
- Салют! Поздравление с победой! - у него был тонкий, режущий голос.
Таким голосом можно пилить дрова, если постараться. На круглощеком лице
сияла улыбка. Он безошибочно выделил Гамова среди нас и обратился к нему,
игнорируя двух присутствующих генералов. - Наш общий друг Альберт Пеано
передал мне ваше категорическое... скажем так - пожелание... или
просьбу?.. чтобы явился сюда к восьми и не опаздывал. - Он глянул на часы
и радостно закончил: - Не опоздал, не опоздал... Ненавижу опоздания, когда
так настоятельно... просят.
Немного было случаев, чтобы Гамов смущался. Мордасов его смутил.
Гамов покраснел и не подыскал ответа. Одной из самых крупных жизненных
ошибок этого ловкого человека, Данилы Мордасова, было то, что он заставил
Гамова растеряться. Он и отдаленно не догадывался, с кем имеет дело.
"Поставив на место" зазнавшегося полковника, Мордасов поздоровался с
генералами, потом и нам пожал руки и оживленно заговорил:
- Знаю, знаю: у вас ко мне много вопросов, тысячи, верно? С вопросами
немного повременим. Ваши вопросы, так сказать, не главный вопрос повестки
дня. Главный же - восхищение! Спешу разъяснить: восхищение вами!
Восхищение вашей доблестью, вашим воинским искусством, вашим... в общем,
вами! Вы сегодня самая яркая, самая радостная искра удачи в сумраке нашего
безрадостного военного бытия. Самые известные, самые популярные люди в
стране! Подразумеваю генерала Прищепу, полковника Гамова, майора
Семипалова, капитана Прищепу, ну, и... штабистов Пеано и Гонсалеса! - Он
сделал многозначительную остановку, прежде чем произнес фамилию Пеано. -
Передачи о ваших подвигах повторяются четырежды в день, удивительная
диверсия в тылу врага против гвардейского полка Питера Парпа передавалась
даже восемь раз. Разбудите сегодня малыша в детском саду и спросите, кого
он больше всех знает. И он пропищит: "Полковника Гамова!" Короче, мне
поручили передать вам благодарность за ваше воинское мастерство и
восхищение вашими удачами. Почетное поручение, вы меня понимаете? Теперь
задавайте вопросы, отвечу на любые, мы ведь здесь все свои!
Первым отозвался генерал Прищепа. Мы знаем только то, что доносит до
нас радио и стерео - непрерывные отступления профессиональных и
добровольных соединений, а также измена патинов... Но каков истинный
размер неудач? Сколь гибельны реальные наши потери? Нельзя ли полней
осветить этот вопрос?
Мордасов "освещал вопрос" с такой охотой, словно живописал
грандиозные успехи, а не трагические провалы:
- Вы правы, генерал, вы абсолютно правы: неудачи, неудачи и снова
неудачи! На Западном фронте удалось стабилизировать оборону лишь с помощью
самого противника, не сумевшего использовать собственный успех. Вы знаете
нашего уважаемого командующего Западным фронтом. Великую ложь произнесет
тот, кто припишет маршалу военные дарования. В командиры полка его еще
так-сяк, но командовать фронтом! К сожалению, наш великий лидер, ваш дядя,
- он неодобрительно поклонился Пеано, неодобрительность, мы поняли,
относилась не к тому, что у майора Пеано такой знаменитый и влиятельный
дядя, а только к тому, что у знаменитого и влиятельного дяди такой
незначительный и невыдающийся племянник, - ваш дядя, повторяю, чрезмерно
доверяет маршалу - печально, конечно, но не нам осуждать непонятные
привязанности великих людей, мы на проницательное понимание их поступков
никем не уполномочены. Так вот, наши потери пленными на Западном фронте
составляют двести тысяч человек.
- Двести тысяч? - ужаснулись мы все разом.
- Двести! - с воодушевлением повторил Мордасов. - Всех усилий теперь
только и хватает, чтобы хоть временно сохранять стабильность фронта!
- Временно? - переспросил Гамов. - Вы, кажется, предв...