Сергей Снегов. Диктатор
страница №2
...борьбу.- Измена! - сказал Прищепа. - Спровоцировали нас на войну за их
интересы. И при первой же неудаче изменяют нам!
- Пока только предательство, а не измена, - мрачно поправил Гамов. -
Пока только отходят в сторону, оставляя нас один на один с врагами. Но
скоро они открыто перейдут на сторону Кортезии и повернут оружие против
нас. Я говорил это вам уже давно. Верить такому лицемеру, как Вилькомир
Торба!
- Да, вы говорили, Гамов, что верить патинам нельзя. А я им верил, а
вам не верил. Да что я! Как Маруцзян, столько лет стоявший в центре
мировой политики, не раскусил его?
В глазах Гамова загорелась злая издевка.
- Вы спрашиваете, почему Маруцзян столь непроницателен? Все просто,
генерал. Маруцзян - тупица. Хитрец всегда обведет дурака вокруг пальца.
Именно это и произошло.
Прищепа с усилием приподнялся.
- Пойдемте к операторам. Боюсь, что выход Патины из войны прояснит
загадку спокойствия на нашем участке.
По дороге в операторскую я тихо сказал Гамову:
- Укоротите язык! Майор Альберт Пеано все-таки родной племянник
Маруцзяна.
- И не подумаю! - резко бросил Гамов. - Пеано не просто племянник, а,
как вы точно выразились, "все-таки племянник". Альберт - умнейший юноша и
наблюдал Маруцзяна со своего младенчества, это кое-что значит. Неужели вас
не удивляет, что Пеано заслали в боевую дивизию? Если Пеано попадет у нас
под резонансный удар, дядюшка вздохнет с облегчением. При Альберте можно
говорить свободно.
В зале два оператора склонились над картой, расстеленной на длинном
столе. Один, двадцатидвухлетний, невысокий, живой Альберт Пеано, и был
племянником главы правительства. Что он не в чести у своего дяди, мы
слышали. Но я сам дважды присутствовал при его разговорах с Маруцзяном: и
голоса, и слова, самые душевные, слухи о вражде не подтверждали. Второго
оператора, Аркадия Гонсалеса, преподавателя университета, я уже видел на
"четверге" у Бара и кое-что говорил о нем. Теперь скажу подробней. Я уже
упоминал, что он был высок, широкоплеч, очень красив, с женственным тонким
лицом. Внешность обманывала. Все в нем было противоречиво. Он как-то на
моих глазах ухватил за трос идущий мимо трактор и потащил его назад.
Человек такой силы и такого роста мог стать светилом баскетбола, а он
ненавидел спорт. К нему устремлялись тренеры знаменитых баскетбольных
команд, но ни одному не удалось вытащить его в спортивный зал. Самого
настойчивого тренера он взял за шиворот и снес из своей комнаты на
четвертом этаже на университетский дворик и, в присутствии хохочущих
зрителей, обвел широкий круг его размякшим телом с бессильно болтающимися
ногами. Потом ласково сказал: "Будь здоров! Больше не приходи!" Оба они,
Пеано и Гонсалес, сами напросились в операторы. Но если Альберт с
интересом вникал в военные дела и успешно спланировал операции отхода с
боями, то Гонсалес оставался равнодушным к тому, что делал. Он
добросовестно выполнял приказания Прищепы и Гамова, но не было в нем
"военной жилки". Он никогда сам не просился из штаба в бой. Он не был
трусом, но воинскую доблесть недолюбливал. В свободные минуты он читал
исторические книги. Вначале мне казалось, что он приставлен к Пеано для
тайного наблюдения и охраны. Потом я убедился, что он ненавидел саму
войну. Исправно воевал, внутренне презирая свое занятие, таков был этот
человек, Аркадий Гонсалес, сыгравший впоследствии столь грозную роль.
- Плохие дела, генерал, - сказал Пеано, показывая на исчерканную
карандашами карту. - Родеры нас окружают.
- Пока не окружают. Но окружат, если патины сложат оружие.
- Вы в этом сомневаетесь, генерал? - Пеано усмехнулся. В его улыбке
была какая-то отчаянная веселость. - По-моему, здравомыслящие люди никогда
не верили в союзническую надежность патинов.
- Вы не высказали своих сомнений дяде, Альберт?
Улыбка Пеано стала шире. Он любил улыбаться. Я не верил его улыбке.
Она камуфлировала истинное настроение.
- Моему дяде не говорят того, что ему не нравится.
Мы с Гамовым рассматривали карту. Позади и с боков нашей дивизии
стояли патины - третий их корпус слева, четвертый и пятый позади и справа.
За пятым корпусом патинов располагалась добровольная дивизия "Золотые
крылья", потрепанная в недавних боях. На левом крыле, за третьим корпусом
патинов, восстанавливалась сплошная линия наших войск. Здесь держали
оборону профессиональные части, они прикрывали путь на Адан.
Картина была удручающая.
- Если патины сложат оружие, мы в мышеловке, генерал, - резюмировал
Гамов общее впечатление.
- Они могут прекратить сражение, но остаться на своих позициях.
Положение и тогда незавидное, но хоть без окружения.
- Они уступят свои позиции родерам! Генерал, сколько еще мы будем
предаваться иллюзиям?
Прищепа среди нас, принужденных стать "военными добровольцами", один
был профессиональным военным. И действовал по-военному.
- Приказываю организовать круговую оборону, майор, - сказал он мне. -
Капитан Прищепа, задействуйте всех своих разведчиков - живых и
автоматических. Через час жду донесения, что на флангах и в тылу.
Полковник, проводите меня в мою комнату.
Павел выскочил в дверь. Гамов ушел с генералом. Пеано посмотрел на
меня. Я пожал плечами.
- Уже, Пеано. Плохой бы я был командир, если бы ограничился
устройством одной передовой позиции. Солдаты сейчас усиливают защиту с
тыла. Надо срочно создать подвижное соединение. Дивизии придется цепляться
за землю, чтобы уцелеть до помощи извне. Но понадобится сильный отряд для
нанесения внезапных ударов в глубь неприятельского окружения. Я выделю в
диверсионный отряд своих лучших солдат. Прикажите другим полкам сделать то
же. И поставьте диверсионный отряд под мое командование.
- Отлично, майор. Сейчас мы с Гонсалесом подработаем техническую
сторону и доложим генералу.
Я уже собрался уходить, но меня задержал обмен репликами между двумя
операторами.
- Насчет помощи извне, о которой говорит майор Семипалов, - сказал
Гонсалес. - Ты не хотел бы, Альберт, соединиться с дядей, чтобы лично
обрисовать ему наше положение?
- Дядя хорошо знает наше положение на фронте.
- Он мог бы приказать маршалу двинуть на выручку свободные силы.
- Маршал ответит, что свободных сил нет. И что славная дивизия
"Стальной таран" отлично вооружена и командует ею испытанный генерал
Прищепа - и потому она может одна противостоять целой армии врага.
- Я так тебя понимаю, - медленно произнес Гонсалес, - что нас оставят
на произвол капризной военной судьбы?
- Ты меня неправильно понял, - отпарировал Пеано. - Нам окажут
великую помощь самыми высокими словами, какие найдутся в словарях. Как
будет вещать стерео о нашей доблести! Какие покажут картины нашей
героической обороны! А под конец маршал вышлет два водолета, чтобы вывести
в тыл тех, кто остался в живых. Тебя не устраивает такая перспектива,
хмурый друг мой, выдающийся - в будущем, конечно - историк Аркадий
Гонсалес?
- Не устраивает. История полна глупостей и подлостей.
- Верно! Еще ни одна эпоха не жаловалась на нехватку дураков и
мерзавцев. В этом главная сущность истории. Но чего бы ты пожелал другого?
- Я пожелал бы повесить на одной всемирной виселице всех, кто
устраивает войны.
- Тогда бы тебе пришлось начать с моего дядюшки, - сказал Пеано и
улыбнулся самой веселой улыбкой - слишком веселой, чтобы выражать истинную
веселость.
Взгляд, какой на него бросил Гонсалес, я при всей нелюбви к
выспренности должен назвать зловещим.
- Ты думаешь, это меня остановит, Альберт?
Как часто я потом вспоминал этот взгляд Гонсалеса и его слова!
Задолго до того, как он начал свою страшную деятельность, он высказал
всю ее сущность в коротком разговоре со своим другом Пеано!
4
Аэроразведчики показали именно то, что мы ожидали: нас окружали
родеры. Патины оставляли позиции. Их места занимала армия главного
союзника Кортезии. Все происходило как на парадных маневрах - одни мирно
уходили, другие мирно появлялись. Родеры воевали умело. Ни один
резонансный снаряд пока не разрывался над нашими позициями, ни одно
облачко, насланное передвижными метеогенераторами, не омрачало неба. Нам
давали отдохнуть и выспаться, пока удушающее кольцо не замкнется
полностью.
Ранение генерала Прищепы оказалось серьезней, чем он уверял нас. Он
иногда заходил в штаб, но долго высидеть там не мог. Гамов командовал, уже
не согласовывая с генералом своих приказов. Он вызвал меня в штаб, когда я
лежал на молодой травке у электробатарей и размышлял, сколько времени нам
отпустили до сражения. Был полдень, хороший весенний полдень - радостная
земля вокруг!
В операторской Гамов рассматривал фотографии аэроразведки. Гонсалес
наносил данные на карту. Четвертый корпус патинов у нас в тылу еще не
двигался, но третий и пятый уже очистили позиции на наших флангах.
- Двое суток нам дают, - оценил обстановку Гамов. - Можно позагорать,
сегодня солнце довольно жаркое.
- Я это и делал, когда вы вызвали меня. Зачем я вам?
- Разведывательная группа подорвала в лесу вражескую машину. Водитель
и солдат убиты, но офицер целехонек. Хочу, чтобы вы присутствовали при
допросе пленника.
Павел Прищепа сам привел пленника. Даже если бы на нем не было формы,
можно сразу было признать в нем родера. Сама его внешность была типична
для их военных - и прямая, словно трость проглотил, фигура, и крупноносое
надменное лицо, и удлиненная - тыквой назад - голова. И он вышагивал между
двух солдат охраны, как если бы они служили ему почетным конвоем.
- Садитесь! - Гамов показал на стул.
Пленный обвел нас презрительным взглядом, закинул ногу на ногу и
поднял вверх голову. Теперь он упер глаза во что-то на стене около
потолка. Если эта поза должна была изображать пренебрежение к нам, то
исполнена она была убедительно.
- Имя, фамилия, звание? - начал Гамов допрос.
Пленный не говорил, а цедил сквозь зубы.
- Звание вы можете установить по мундиру. Фамилия Шток, имя - Биркер.
В целом - Биркер Шток.
Гамов усмехнулся.
- Нет, а настоящие фамилия и имя, господин капитан?
- Хватит и этих, - проворчал пленный и опять устремил глаза на
невидимую точку у потолка.
- Вы, оказывается, трус, капитан, - сказал Гамов спокойно.
Пленный встрепенулся и повернул лицо. Обвинение в трусости в Родере
относится к самым оскорбительным.
- Посмотрел бы я на вашу храбрость, если бы вашу машину взорвали, а
на вас, выброшенного на землю, навалился отряд головорезов.
- Вы трус не потому, что попали в плен, а потому, что боитесь назвать
свою настоящую фамилию. Ибо придется рассказать все известные вам военные
тайны, капитан. И страшно, что узнают, каким вы - реальный, а не какой-то
Шток - были разговорчивым на допросах.
Пленный вскочил и топнул ногой.
- Ничего не узнаете! Офицер Родера не выдает вверенные ему тайны!
- Выдадите. Есть хорошие методы развязывания языка.
- Плюю на ваши методы! - неистовствовал пленный. - Чем вы грозите?
Расстрелом? Ха! Каждого на войне подстерегает смерть. Часом раньше или
часом позже - какая разница? Или пытка? Тогда узнаете, какие муки способен
вынести родер! Ваши пытки не страшней рваных ран, не мучительней
резонанса. Ха, говорю вам! Мое тело трижды рвали пули, дважды скручивала
вибрация. Вытерпел!
Он кричал и срывал с себя мундир, показывая, куда его ранило. Гамов
повернулся к нему спиной.
- Гонсалес, - сказал он, не меняя спокойного тона. - Пройдите в
хозяйственную роту и возьмите живую свинью, желательно погрязней. Пусть
фельдшер сделает ей обезволивающий укол, не обезболивающий, Гонсалес, а
обезволивающий - чтобы не брыкалась. Доставьте ее сюда вместе с
фельдшером. И пусть явится стереомеханик со своей аппаратурой.
- Будет исполнено, полковник! - Гонсалес светился от радости, он уже
догадывался, какую сцену разыгрывает Гамов.
Пленный, выкричавшись, снова сел. Он был доволен собой - опять
положил ногу на ногу, опять устремил глаза в невидимую точку на стене.
Гамов подошел к нему вплотную. Я вдруг снова увидел его в той
звериной ярости, что овладела им, когда он на улице пытался загрызть
хулигана, напавшего на него с ножом.
- Слушай внимательно, дерьмо в мундире! - сказал он свистящим от
бешенства голосом. - Я не буду тебя пытать. И расстреливать не стану. Тебе
введут порцию обезволивающего яда. И ты потом будешь целовать под хвост
свинью, а стереомеханик запечатлеет эту сцену. И миллионы людей у нас и в
Родере будут любоваться, как истово, как благоговейно лобызает задницу
свиньи благородный родер, назвавший себя капитаном Биркером Штоком. Вот
что будет, если ты не заговоришь.
Пленный побелел. Широко распахнутыми глазами он поглядел на дверь,
будто там уже показалась затребованная свинья. Все же он нашел в себе силы
засмеяться. Он еще не верил.
- Так не воюют! - сказал он, вдруг охрипнув. - Латания военная нация,
она знает науку благородной войны. Вы шутите, полковник!
- Наука благородной войны? - с ненавистью переспросил Гамов. -
Благородного убийства женщин и стариков? Разорванный на глазах матери
ребенок - это благородная война? Сожженные библиотеки, испепеленные
статуи, великие картины, превращенные в пепел? Этого благородства ты ждешь
от меня, подонок? Не жди! Я воюю так, чтобы вызвать отвращение к войне.
Только такое отвращение будет истинно благородным!
Не знаю, понял ли пленник значение всего, что Гамов говорил, но сила
исступленного голоса дошла. Пленный все повторял:
- Так не воюют! Полковник, так же нельзя воевать!
Я припомнил хулигана, твердившего с рыданием:
- Так не дерутся! Так же нельзя драться!
Не думаю, впрочем, чтобы я, даже вспомнив, что подобное нарушение
священных правил драки недавно уже было, понял, что Гамов уже реально, а
не только угрожающими словами, создает свои методы войны. Я видел лишь
вспышки бешенства там, где уже командовала концепция.
В зал ввалилась толпа: впереди радостный Гонсалес, за ним солдат со
свиньей на веревке, за ними фельдшер с аптечкой, стереомеханик с
аппаратурой и вооруженные солдаты.
Свинья была крупная и невообразимо грязная. Уверен, что Гонсалес
приказал специально довести свинью до "нужной формы". В нужную форму
привел ее и фельдшер - свинья безвольно тащилась, куда влекла веревка.
- Даю минуту на колебания, капитан. И ни секундой больше! -
непреклонно сказал Гамов.
Фельдшер вытащил шприц. Трое солдат встали с боков и позади пленного.
Оттолкнув солдат, он метнулся к стене. Там он со стоном блевал и корчился,
потом утерся платком. Ни кровинки не было в его внезапно осунувшемся лице.
- Спрашивайте, полковник, - сказал он хрипло.
- Ваши настоящие имя и фамилия, капитан?
- Биркер Шток, - ответил пленный. - Вы назвали меня трусом и
подонком, полковник. Но я не такой уж трус, чтобы бояться своего имени. И
не такой подонок, чтобы прятать свои грехи под чужой фамилией.
- Первый вопрос, Шток. Почему четвертый корпус патинов у нас в тылу
не двигается с места, а третий и пятый обнажают наши фланги?
Гамов задавал ясные вопросы, получал четкие ответы. Два корпуса
патинов на наших флангах уже начали сдавать оружие родерам и теряют
боеспособность. Но четвертый корпус оружия не сдал и не сдаст. Готовится
второе соглашение, патины обещают выступить против своей недавней союзницы
Латании, но выторговывают выгоды. Когда завершится торг, четвертый корпус
патинов навалится с тыла на обе дивизии -"Стальной таран" и "Золотые
крылья". Вот почему ему разрешают сохранять боеспособность. Разоруженным
корпусам потом тоже возвратят оружие, но эта операция не скорая. И чтобы
оберечь их от фланговых ударов добровольных и профессиональных полков
Латании, их и отводят с такой поспешностью в тыл.
- Какие новости на Центральном фронте?
На Центральном фронте идет позиционная борьба между главными силами
Кортезии и главными силами Латании. Две профессиональные армии Латании
сдерживают натиск кортезов. Прибывающие из-за океана подкрепления
направляются сюда. Центральный фронт скоро прорвут, и тогда откроется
дорога на Адан. С падением столицы война завершится.
- Ваше мнение об оперативном руководстве наших войск?
- Из рук вон плохое, - не задумываясь, отозвался Шток. - С такими
силами, что были у вас в начале войны, и не завоевать разоруженного
Родера! Вы тащились по нашим дорогам, как паралитики. И когда к нам
поступило оружие из Кортезии, мы сразу остановили вас. А если бы мы были
еще до войны вооружены?..
- Тогда война вообще бы не началась - по крайней мере, с нашей
стороны. Что вы скажете о нашем стратегическом руководстве, Шток?
- В Родере и генералы не занимаются стратегией, а я капитан.
- Тогда расскажите, куда вы так торопливо мчались на своей машине? И
почему не приняли надежных мер охраны?
Об этом пленный рассказывал подробно. В третий корпус патинов пришел
на двух машинах специальный груз из Адана - триста миллионов калонов.
Огромная сумма денег адресована правительству Патины для оплаты закупок у
населения. Деньги захватили как военный трофей и направили в Родер под
охраной полка Питера Парпа. Биркер Шток, заместитель подполковника Парпа,
задержался в третьем корпусе патинов для уточнения мест и времени сдачи
оружия, потом догонял свой полк. Он ехал по территории, освобожденной от
латанов и патинов, и не опасался нападения.
- Поскорей увезти к себе деньги вам казалось важней, чем завладеть
всем оружием патинов?
- Естественно, полковник. На деньги можно достать любое оружие. А
отобранное у патинов снаряжение ведь придется им же возвращать, когда они
объявят вам войну. Но денег они уже не получат.
- Покажите по карте маршрут вашего полка.
Гвардейский полк Питера Парпа двигался по шоссе, огибающему с запада
нашу дивизию. От наших позиций до шоссе было не меньше тридцати
километров. Электроорудия на такое расстояние не били.
- Допрос окончен, капитан Шток, - сказал Гамов. - Если у вас есть
какие-либо пожелания - высказывайте.
Шток вытянулся. Отвечал на вопросы он довольно спокойно. Но сейчас
опять стал волноваться.
- Один вопрос и одна просьба, полковник.
- Слушаю вопрос.
- Вы пригрозили мне немыслимым унижением, которое опозорило бы не
только меня, но и вас как офицера... Я не выдержал... Но ведь если бы
вы... фельдшер держал шприц... Показания отравленного - те же, но снимают
обвинение в измене, ибо совершаются в состоянии...
- Нет, не те же, Шток, - резко оборвал Гамов. - В состоянии
полубессознательном вы многое могли не припомнить, точно не указать.
Слушаю просьбу.
Шток вытянулся еще сильней.
- Прикажите расстрелять меня, полковник.
Гамов не скрыл, что поражен.
- Аргументируйте свою странную просьбу, капитан.
- Что же странного?.. Я нарушил присягу, выдал военные тайны. Среди
своих я пустил бы себе пулю в сердце. Среди врагов я не могу разрешить
себе такого малодушия, да и оружия нет. Но умереть от пули врага не
бесчестье, а воинская судьба. Хочу своей кровью смыть хоть часть вины...
- Вы будете жить, капитан Шток. Вы еще понадобитесь мне.
Конвой увел пленного из штаба. Гамов рассматривал карту.
- Ваше мнение, друзья? Окружение, удар вчерашнего союзника нам в
тыл... И триста миллионов калонов, бездарно врученные врагу...
- Окружение предотвратить вряд ли сможем, - сказал я. - А если бы и
удалось прорваться, то поставили бы под удар "Золотые крылья", а они и так
потрепаны. Деньги надо отбить.
- Надо. Как и когда?
- Сперва когда. Сегодня ночью, пока Парп далеко не ушел. Он движется
по своей территории, вряд ли торопится. Теперь - как? Силами нашего
диверсионного отряда. Поведу его я. Имеете возражения?
- Только дополнение. С вами пойду и я.
- И еще капитан Прищепа, - сказал я. - Без его разведчиков незаметно
не подобраться к Питеру Парпу.
- Альберт, свяжитесь с дядей, - сказал Гамов. - И попросите, чтобы
центральное стереовидение сделало передачу такого примерно содержания.
Добровольная дивизия "Стальной таран" генерала Прищепы и полковника
Гамова, - Гамов подчеркнул голосом свою фамилию, - попала в полное
окружение. На выстроенную дивизией оборону накатываются неприятельские
полки, но находят свою гибель у ее валов. Стойкая оборона дивизии
цементирует наш западный фронт, сильно заколебавшийся после подлой измены
патинов.
Пеано засветился самой яркой из своих улыбок.
- Не преувеличение, полковник Гамов? Окружение еще не состоялось,
атаки врага пока ни одной не отбивали...
- Не преувеличение, а предвосхищение, Пеано. И особо объясните дяде,
что такая передача нужна для воодушевления солдат. Ваш дядя не может не
понимать, что успешная оборона нашей позиции существенно ослабит
бездарность общего положения на фронте. Не согласны?
- Мое согласие или несогласие не имеет значения, полковник. Я передам
дяде все, что вы потребовали передать.
Я уже говорил, что в любом споре Гамов рассчитывал, по крайней мере,
на ход дальше противника. Сейчас был именно такой случай. Даже умница
Альберт Пеано, мастерски камуфлирующий свой ум глуповато-радостной
улыбкой, даже он не понимал, на что уже замахивается полковник
добровольной дивизии "Стальной таран" Алексей Гамов.
5
Мы ждали темноты, чтобы переправиться через реку. На вражеском берегу
пока было пусто. Очевидно, родеры держались подальше, чтобы не попасть под
обстрел наших орудий.
Я сосредоточил диверсионный отряд на левом фланге дивизии - здесь и
переправы были легче, и ближе до шоссе, - по нему сейчас двигался полк
Питера Парпа. Все солдаты были в поплавковых костюмах, но пока не надували
их. Я ждал Гамова и Прищепу. В тускнеющей вышине проступали звезды. Ни
облачка не затеняло неба. В отдалении, справа, на недавних позициях
сложившего оружие пятого корпуса патинов, вспыхивали зарницы - "Золотые
крылья" уже вступили в борьбу со сменявшими патинов родерами. На наших
флангах все было тихо: враг накапливал силы, не ввязываясь в дело, пока не
получит перевеса.
Я прилег на нагревшуюся за день траву, впитывал телом теплоту земли,
слушал прерывистый шелест Барты - на откосы высокого берега набегали
мелкие волны. И меня охватывало попеременно наслаждение и отчаяние.
Наслаждение от тишины, от красоты неба и земли, реки и леса за рекой, от
всего того, что вокруг меня так удивительно, так проникновенно прекрасно.
И отчаяние от того, что я сам, тысячи, нет, миллионы таких, как я, должны
уничтожать красоту, что так очаровывает меня. Через несколько часов я
брошу свой отряд в сражение - и не будет уже ни тишины, ни красоты, а
будет грохот резонансных бомб, свист пуль, вопли раненых, стоны
умирающих... Я числился в хороших офицерах, я и был таким, никто не смог
бы бросить мне упрек, что я забываю свой воинский долг. Но в тот
прекрасный вечер, последний тихий вечер в нашей дивизии, я испытывал
отнюдь не солдатские чувства, думал отнюдь не солдатскими мыслями. И
ненавидел судьбу, предписавшую мне стать солдатом!
Гамов и Прищепа появились одновременно. Гамов показал на север, где
полыхали беззвучные молнии.
- Сообщение от генерала Коркина, командира "Золотых крыльев". Родеры
обстреливают его с фронта и с тыла. Он энергично отвечает. Он уверен, что
удержит свои позиции. Наш генерал считает, что Коркин всегда
преувеличивает свои возможности. От него поступают победные реляции, даже
когда он терпит поражение. Маршал передал приказ: стоять, не покидая
Барты. Генерал считает, что такой приказ сковывает наши действия - и мы не
сумеем в нужный момент прийти на помощь "золотокрылым". Ваше мнение?
- Не мнение, а возмущение! - сказал я. - Сколько еще получать глупых
приказов? Маршал не понимает реальной обстановки.
- Глупые приказы можно и не выполнять. Генерал ответил, что будет
действовать по обстановке.
Гамов впервые надевал поплавковый костюм, я помог ему влезть в него,
отрегулировал надув воздуха. Костюм был усовершенствованной конструкции, в
нем можно передвигаться в воде и отвесно, и с любым наклоном - вперед,
назад и в стороны. Я посоветовал Гамову плыть отвесно - передвижение
помедленней, чем с наклоном, зато туловище лишь по грудь в воде.
Разумеется, при обстреле надо уходить в воду поглубже, но обстрела с
противоположного берега мы не ожидали.
Павел принес приборчик с экраном. На экранчике засветились линии,
возникли цифры. Павел показал направление - не прямо на запад, как мы
намечали, а несколько южнее.
- Парп движется медленней, чем мы ожидали. И если пойдем на запад, то
перехватим его полк на шоссе не на рассвете, а в полдень. Время для
диверсии неудобное. К тому же, Парп скоро даст своему полку ночной отдых.
- И это все показывает твой карманный экран? - я указал на приборчик.
- Как он называется?
- ВПМ, что означает Видеоскоп Полевой Малый.
- А принцип его работы, Павел?
- Об этом поговорим в другое время.
Я понял, что ВПМ относится к секретным приборам. В разведывательном
хозяйстве Павла Прищепы было много устройств, о которых нам было известно,
что нам ничего о них не должно быть известно.
Переправа через Барту заняла времени даже меньше, чем планировалось.
На берегу вражеских постов не было. Командиры отделений доложили, что у
них все на месте. Все поплавковые костюмы сложили в кучу и укрыли в густом
кустарнике у берега. Туда же спрятали и поплавковые лодки, перевозившие
резонаторы. Павел назначил дозорных, и мы двинулись по бездорожью. Лес был
сосновый, насаженный и ухоженный, двигаться по такому лесу нетрудно. Часа
в три ночи Павел сообщил, что полк Парпа расположился на отдых километрах
в восьми от нас. Я скомандовал привал.
Мы с Гамовым укрылись в старом сосняке. Я вытянулся на прошлогодней
хвое и смотрел в небо. Гамов прилег рядом и что-то обдумывал. Большая
Медведица уже поворачивалась вокруг Полярной звезды на запад. Ночь шла к
концу. Гамов вдруг сказал:
- Страшная сила радио и стерео! Куда сильней газет и книг!
- Почему вы думаете о радио и стерео?
- Когда вы готовили отряд к рейду, центральное стерео передало то
сообщение, какое я продиктовал Пеано. И диктор кое-что добавил от себя.
Хорошее, разумеется. Мы становимся известными, Семипалов.
- Я не честолюбив.
- Дело не в честолюбии, хотя оно и генератор жизненной энергии.
Популярность - добавочная степень свободы. Маршал даже на нашего генерала
кричал, как на мальчишку, я сам слышал. После таких передач он не посмеет
третировать Прищепу - да и нас с вами!
К нам подобрался Павел. Впереди у Парпа - батальон прорыва с двумя
электроорудиями и пулеметами. В центре - машины с деньгами в окружении
батальона охраны. Охранники вооружены импульсаторами, у некоторых и ручные
резонаторы. Позади - батальон арьергардной защиты, обычное стрелковое
соединение со штатным вооружением, транспорт - грузовые машины и
мотоциклы. Полк растянулся на километр. В районе нашей встречи уже
побывали разведчики Парпа и доложили, что никого там нет. Можно теперь
подбираться вплотную к шоссе.
Я разделил отряд на три группы. Одна нападает на первый батальон с
востока и с севера, принуждая его вести бой в полуокружении. Вторая с
востока отсекает арьергард от батальона охраны денег. А третья,
затаившаяся по обе стороны шоссе, вступает в бой с востока и запада
одновременно, когда передовой и задний батальоны уже будут атакованы.
Задача группы захвата - овладеть машинами с деньгами. Если же первый и
третий батальоны дадут деру, мешать не надо, пусть бегут.
- Хочу принять командование группой захвата, - сказал Гамов.
- Принимайте. Передовой группой командует Павел, я возглавляю третью.
Теперь поднимаемся. Нам нужно к шоссе на час раньше Парпа, чтобы выбрать
позиции для электроорудий.
Моя группа подошла к шоссе, когда небо позади побледнело. Впереди, на
западе, еще стояла ночь. Гамов радировал, что занял обе стороны шоссе.
Павел сообщил, что установил электроорудия на хорошей позиции. На моей
позиции тоже все было подготовлено. Я приказал прекратить радиопереговоры
- полк Парпа приближался.
Вскоре на шоссе показалась передовая колонна. Небо посветлело и на
западе, у нас за спиной разгоралась заря. Грохот механизмов опережал
колонну четко шагающих солдат - родеры даже в походном строю держатся как
на параде. Укрывшись в подлеске, мы наблюдали стройное шествие гвардейцев
передового батальона.
За первым батальоном прошествовал второй. Проехали две закрытых
черных машины с деньгами. Солдаты второго батальона вели себя свободней,
чем передовые. Мы слышали смех, громкие выкрики, кто-то заунывно напевал.
Когда появился арьергард, я просигналил атаку. Шоссе покрылось
скачущими искорками резонансной шрапнели. Вражеские солдаты метались,
падали, крутились, терзаемые вибрацией. Я увидел вражеского офицера,
пораженного несколькими резонансными пулями. Он, еще стоя, качался и
размахивал трясущимися руками, потом упал, продолжая и на земле
содрогаться. Артиллеристы пытались установить на боевую позицию
электроорудие, но орудие, осыпанное резонансной картечью, само
завибрировало. Часть солдат бросилась в лес по другую сторону шоссе.
Встающее солнце осветило отвратительное зрелище - всюду корчились люди,
всюду кричали, просили помощи. О помощи всем не могло быть и речи. Но
одному я велел облегчить страдание. Молодой солдат, почти мальчик, стоял,
схватившись рукой за колесо грузовика, его выворачивало, он, прикусив
нижнюю губу, отчаянно пересиливал вибрацию. На него набросили тормозной
жилет, быстро установили антирезонанс, он затих и, освобожденный от боли,
потерял сознание.
Павел передал, что передовой батальон, после кратковременного
сражения, бежит в лес по другую сторону шоссе, он не мешает бегству, а
спешит на подмогу Гамову, у того бой в разгаре. В центре дело шло хуже,
чем у нас. Электроорудия были только у Павла и у меня, а против ручных
резонаторов родеры Парпа направили такие же свои резонаторы. Засверкали и
синие молнии импульсаторов. Передовой и арьергардный батальоны Парпа были
вооружены лучше центрального, зато на охрану денег он поставил самых
стойких солдат. Я отрядил половину своей группы наводить порядок на шоссе
- сводить пленных, собирать оружие, оказывать помощь раненым. Со второй
половиной группы я поторопился к Гамову. Гамов встретил нас у двух
огромных машин - около них уже стояла наша охрана. На железных фургонах
висели массивные замки, их ломали. Я спросил Гамова, не лучше ли отвести
машины в дивизию нетронутыми. Он весело ответил, что надо убедиться, что
деньги на месте, и у него давно зреет мысль найти хорошим деньгам хорошее
применение. Я не стал допытываться, что за применение находит Гамов
деньгам и почему называет их хорошими - деньги как деньги, обыкновенные
банковские билеты.
Первый фургон открыли. Он был заполнен доверху пакетами,
перевязанными стальными лентами, на каждом виднелась надпись: "200000
калонов". Гамов сбил одну ленту, вынул несколько пачек денег. Деньги были
новенькие, пахли ароматом каких-то эссенций. Гамов вертел пачки в руках,
нюхал и всматривался в них. Странное выражение было на его лице, не то
восхищенное, не то умиленное, такое выражение бывает, когда человек
испытывает глубокую радость, смешанную с глубоким удовлетворением. В
общем, лицо Гамова мне не понравилось. Я иронически поинтересовался:
- Какое же хорошее применение вы собираетесь найти этим хорошим
деньгам, Гамов?
- Сейчас сами увидите.
Подошедший Прищепа доложил, что отряд готов к возвращению с добычей и
пленными. Раненые размещены в машинах. Гамов спросил, можно ли задержать
отряд на полчаса для митинга. Хоть на час, ответил Павел.
- Тогда соберите всех, кто не несет охрану пленных. Пусть впереди
станут командиры.
Солдаты не шли, а бежали на митинг. Всех тревожило, что мы
задерживаемся на шоссе, где можно подвергнуться такому же неожиданному
нападению, какое сами устроили на полк Питера Парпа. Один Павел оставался
невозмутимым, он знал, что нападения на нас не будет.
Гамов взобрался на зарядный ящик. У ног его лежали раскрытые пакеты с
деньгами, двое солдат охраняли их. Гамов заговорил с таким волнением,
какого я еще не знал у него. Я видел его гневным, язвительным, резким,
грубым, яростным, все это были формы волнения. Сейчас он говорил с
волнением душевным, не просто с волнением души, душа волнуется по-разному.
Он говорил именно так: душевно.
- Солдаты, друзья, братья мои! - говорил он. - Не буду благодарить
вас за победу: мы просто выполнили в бою свой воинский долг. И нам
досталась огромная добыча - деньги, принадлежащие нашему народу,
возвращены народу. Мы с вами тоже часть народа - и передовая, боевая
часть. Мы заслужили толику этих денег, кровью своей, риском смерти заранее
оплатили их. Я знаю, что действую против всех инструкций, и вы это знаете.
Но я решил часть добычи выдать вам за заслуги в бою. И готов нести всю
ответственность за такое решение.
В толпе солдат пронесся и замер гул.
- Поймите меня правильно, - продолжал Гамов. - Хочу вознаградить
заслуги в бою, а не растаскивать народное имущество. Поэтому устанавливаю
временную оценку за каждый боевой успех. Пусть ваши командиры принимают от
меня пачки с деньгами, а потом распределят их между своими солдатами.
Слушайте и запоминайте, Убито 65 родеров. За каждого убитого назначаю
награду в 200 калонов - итого 13000 калонов. Взято в плен 350 человек.
Каждого пленного оценим в тысячу калонов - итого триста пятьдесят тысяч.
Принимайте плату за убитых и пленных.
Солдаты вынимали из пакетов пачки денег, Гамов швырял их командирам
отделений. Все это так противоречило воинскому уставу, так нарушало все
обычаи войны, что я растерялся. Надо было остановить Гамова, приказать
отряду разойтись. Но я чувствовал, что сделай я хоть шаг к защите денег -
и уже не удержу дисциплину. Все понимали, что поступком своим Гамов
вызовет гнев начальства. Но гул в толпе становился сильней и радостней. Я
поглядел на Павла. Прищепа ухмылялся, он поддерживал Гамова. Я стиснул
зубы, подавляя негодование.
- Слушайте дальше, - продолжал Гамов. - Нами захвачено двести ручных
вибраторов, тридцать импульсаторов - каждый оцениваю в пять тысяч калонов.
Получайте один миллион сто пятьдесят тысяч калонов. - Солдаты передали
отделенным несколько пакетов денег. - За электроорудие по сто тысяч, всего
двести тысяч. Эти деньги - за вибраторы и орудия - только тем, кто их
захватывал. Не возражаете? - Новый взрыв одобрительного шума утвердил
решение Гамова. - И последнее. Каждому раненому выдается две тысячи
калонов, а семьям убитых - по десяти тысяч. Теперь строиться и в путь.
Плату командиры выдадут на привале.
Солдаты снова не шли, а бежали на места построения. Если раньше их
гнал на митинг страх неожиданного нападения, то теперь подстегивала жажда
поскорей добраться до привала и получить свою долю.
Мы с Павлом подошли к Гамову.
- Не одобряете, вижу, - сказал он. - Итак, возражения?
- Тысячи, - сказал я, - и все серьезные.
- Павел, у вас тоже возражения, и тоже только серьезные?
- Полковник, я всегда с вами! - горячо ответил Павел. - Все, что вы
делаете, - правильно!
Я снова утверждаю, что именно Павел Прищепа, а не я, был первым
последователем Гамова. Меньше всего в тот день после боя с родерами я мог
сказать Гамову: "Я всегда с вами, все, что вы делаете, - правильно!" Нет,
я был не с ним. И если бы пришлось действовать, я действовал бы против
него. Реально получилось по-другому, но тут сыграли роль внешние
обстоятельства, а не убеждение.
- Итак, я слушаю возражения, - сказал он, когда отряд углубился в
лес. - У вас их тысяча, и все серьезные, так вы сказали. Для начала
выберите два-три самых веских.
- Поступим по-другому, Гамов. Сперва вы объясните, почему нарушили
обычаи войны и приказы командования, а уж потом выскажусь я.
Он уже ждал такого ответа. Он задумал раздачу денег в момент, когда
понял, что ими можно овладеть. Деньги, говорил он мне и Павлу - мы шагали
втроем по прошлогодней хвое соснового леса, - величайший двигатель
экономики. Но война тоже питается деньгами. Да, конечно, главное на войне
- отвага солдат, мастерство полководцев, мощь промышленности, крепость
духа. Но и без денег не провести ни одной крупной операции. И он хочет
поставить захваченные деньги на службу нашей победе. Он намерен
катализировать ими энергию нашей обороны. Что произойдет, если нас
разгромят? Враг снова захватит деньги, они пойдут на укрепление его сил. А
если наши солдаты получат эти разноцветные бумажки, так нужные каждому -
ему и детям его, жене и родителям? Разве они не заслужили такой награды
куда больше вельмож, в тылу осыпаемых деньгами? Разве солдат, зная, что,
прорвавшись сквозь вражеское окружение, он не только обретет свободу, но и
передаст своим близким столь бесконечно нужный им дар, кипу кредиток,
разве он не умножит своих усилий, чтобы отбросить врага? Повторяю, деньги
не заменят ни любви к родине, ни верности воинскому долгу, ни личного
мужества. Но они усилят все эти великие факторы войны. Кредитки будут
воевать рядом с резонаторами, электроорудиями, лучевым и снарядным
оружием. Я просто не могу отказаться от дополнительного вооружения, когда
предстоят тяжелые, может, даже гибельные бои! Слушаю теперь ваши
возражения.
Он говорил с такой убежденностью, с такой страстью, что у меня вдруг
смешались мысли. И я ухватился за первое высветившееся в мозгу возражение
- и тут же сообразил, что именно так кричал Гамову сраженный им хулиган,
именно на это напирал пленный Биркер Шток.
- Но ведь так не воюют, Гамов! Так никогда не воевали!
- Верно! Так никогда не воевали. Ну и что? Ну и что, спрашиваю?
Придумали тысячи форм и обычаев войны, но ни одна форма войны, ни один из
ее обычаев не направлены против самой войны. Вдумайтесь в этот страшный
парадокс! Войны оканчивались и снова вспыхивали. Войны стали если и не
повседневностью человеческой жизни, то повседневностью истории - каждый
год где-нибудь льется кровь и корчатся искалеченные дети. Как это
вытерпеть? Как с этим примириться?
- Вы хотите вообще уничтожить войны?
- Хочу! Навечно ликвидировать войны! Старыми средствами этого не
сделать, они дают лишь победу в отдельной войне, но не победу над войнами
вообще. Дети, на которых падают с неба бомбы! Все могу понять, хоть и не
все прощаю. Но убийства детей, но их покалеченных тел, их слез, их
отчаяния - нет, никогда не пойму, никому не прощу! Меня корчит от
ненависти, Семипалов! О, если бы был один конкретный виновник войны, хоть
сказочный великан, с какой бы свирепой яростью я бросился на него, с какой
жестокой радостью ломал его руки, зубами грыз его горло!
Он уже не говорил, а кричал. Он впал в такое же исступление, как в
тот вечер, когда одолевал своей яростью напавшего на него верзилу с ножом.
Выкричавшись, он замолчал. Некоторое время мы двигались в безмолвии, потом
я заговорил:
- Войны отвратительны, согласен. И военными средствами с ними не
справиться. Но что вы можете предложить другое?
- Только одно - вести с войнами войну, но не по правилам войны, а
против этих правил. Придумать такие правила, чтобы лишить войну
прикрывающих ее понятий благородства, героичности... Унизить войну, чтобы
мутило и выворачивало кишки при каждом упоминании о ней.
- И вы уже придумали правила войны, уничтожающей всякие войны?
- Ищу, - ответил он.
Еще некоторое время мы шагали молча.
- Хорошо, ищите средства, не облагораживающие, а унижающие войну, -
снова заговорил я. - Воротимся к деньгам, розданным солдатам. Они ведь не
унижают войну, а делают выгодным участие в ней. Бой на коммерческой
основе... В старину разбойники и пираты, бандиты и флибустьеры...
Он прервал меня:
- Не согласен! Наш солдат, получив деньги за свою храбрость,
разбойником не станет. Он не грабит, а премируется - разница! И еще замечу
вам - пираты и разбойники ведь были отчаянными воинами, сражались
самозабвенно. Хочу, чтобы дух самозабвения, порыв отчаянной храбрости
проник и в ряды наших солдат - хотя бы благодаря раздаче раскрашенных
бумажек. Имеете еще возражения?
Я пообещал представить тысячу серьезных возражений, но смог выдавить
из себя только одно:
- Вы представляете себе, какой вызовете гнев в Адане, когда там
узнают о вашем самоуправстве! Особенно, если таким же способом
распорядитесь остальными деньгами.
- Плюю на все гневы и кары! И постараюсь сполна высвободить динамизм,
потенциально скрытый в этих бумажках. А что до Артура Маруцзяна, которого
вы так же уважаете, как и я, и особенно до маршала Комлина, невежеством и
глупостью которого вы сами так часто возмущаетесь, то можно с ними и
поспорить. Победа над врагом, если она станет известна всей стране... И
наша с вами сплоченность...
- Нет! Не рассчитывайте в этом смысле на меня, Гамов. Открыто
выступать против вас не буду. Но и не поддержу.
На этом закончилось наше объяснение. Павел, не дождавшись конца, ушел
к разведчикам. Я убедился, что всем раненым - и нашим, и вражеским -
оказали неотложную помощь. Затем был привал. Отряд разделился на группки,
в каждой делили деньги. Я опасался, что пойдут споры, но дележ совершался
под шутки и смех. Офицеры записывали, кому, за что и сколько выдают. Я
снова прошел мимо раненых в открытых машинах. Один поднял голову над
бортом.
- Спасибо, командир, за награду! Так по-человечески с нами...
- Что будете делать с деньгами? - спросил я. - Повеселитесь?
- Не до веселья, майор. В первом же городке, где есть почта, отошлю
домой. У жены двое детей.
И другой раненый вступил в разговор:
- А в дивизии не отберут деньги? Хорошо бы знать заранее.
- Не знаю, - сказал я. - Разрешения выдавать деньги не было. Еще как
посмотрит начальство.
- Не отдам! - злобно сказал раненый. - Разорву, но не отдам! Теперь
это мое, ясно? Мне эта награда сильней лекарства, вроде и кости поменьше
болят, а ведь всего вибрировало.
- Почему не надели антирезонансного жилета? Мы их много взяли.
- Бой же! Заранее не надеть, он тяжелый. Мы бросились на их орудие,
грудь на грудь, нож на нож... И тут меня прорезонировали по ногам и по
животу... Очнулся уже в лесу...
Он показал несколько пачек денег и добавил:
- Не одна общая награда, еще и за орудие. Отметили ребята, что я
первый к нему кинулся. Спасибо полковнику - по правде оценил!
Первый раненый снова заговорил:
- Майор, вы уж не отступайте... Мы понимаем, полковник самовольничал.
Пусть разговаривают с нами, если что... Мы скажем свое слово.
- Снимут полковника - разве поможет ваше слово? - не выдержал я. -
Установят нарушение воинской дисциплины. И - все!
- Не отдам! - еще злей повторил второй раненый. - При всех в костер
брошу. И заколю, кто бросится вытаскивать.
Я отошел. На пригорочке Гамов и Павел уписывали консервы. Моя банка
консервов лежала на траве открытая. Я погрузил в нее ложку.
- Как настроение солдат? - спросил Гамов.
- Боятся, что награду отберут. И за вас боятся. Предвидят, что
начальство накажет вас. Грозят, что денег не отдадут, а уничтожат.
Смятение в душах, Гамов!
Он засмеялся.
- Это хорошо - смятение в солдатских душах. Нечто непринятое, даже
запрещенное в методах войны.
К нам подошли два офицера с денежным пакетом.
- Остаток. Все раздали по заслугам, лишнее возвращаем.
Поздно вечером мы добрались до Барты. Поплавковые костюмы и плоты
были там же, где мы их укрыли. Переправа продолжалась еще с час. Я обошел
электробарьер дивизии, все орудия стояли на местах, обслуга несла вахту. Я
пошел в штаб. В комнате генерала Прищепы собрались офицеры. Генерал хмуро
поздоровался со мной. Гамов предварил мой вопрос:
- Майор, я доложил генералу о результатах боя и о раздаче денег.
Генерал не одобрил, но и не отменил наших действий.
- Ваших, а не наших, - поправил я. - Генерал, почему вы так странно
оценили события: не одобряете, но и не отменяете? В таком важном деле
нужна определенность.
- Послушайте раньше сводку, - сказал Прищепа, - потом воротимся к
вопросу о деньгах. Альберт, прошу.
Пеано - видимо вторично, для меня - прочитал последние донесения.
Вторая армия Родера, заняв позиции разоруженного и отступившего пятого
корпуса Патины, с юга и востока атакует дивизию "Золотые крылья".
Командующий дивизией генерал Филипп Коркин сообщает, что практически
окружен, только тыл дивизии, прижатый к морю, еще не подвергся нападению -
вражеских кораблей пока не видно. Бои очень тяжелые. "Мои геройские
солдаты, массами уничтожая врагов огнем и вибрацией, отошли на вторую
позицию, но она тоже подверглась сильному нападению", - доносил Коркин.
Генерал просил срочной помощи, у него нет уверенности, что без нее удержит
последнюю линию обороны.
- Ваше мнение, майор? - обратился ко мне генерал Прищепа.
- Всей дивизией на выручку "Крылышек"! - воскликнул я.
- Тогда послушайте приказ маршала Комлина.
Пеано торжественно читал депешу из ставки: "Командующему добровольной
дивизией "Стальной таран" генералу Прищепе. На фронте дивизии "Золотые
крылья" сложилась тяжелая обстановка. Дивизия разорвана на сражающиеся
группы. Единое командование утрачено. Донесения командира дивизии
недопустимо приукрашают реальность. Есть опасение, что сопротивление
"Золотых крыльев" будет вскорости сломлено. Приказываю укрепить оборону
своей дивизии. Разделавшись с Коркиным, враг обрушится на вас. Уверен, что
вы покажете невиданное геройство в обороне созданной вами крепости на
Барте. Командующий Западным фронтом маршал Антон Комлин".
Пеано язвительно добавил:
- Итак, показать невиданное! Очень выразительный, хотя не совсем
военный стиль в приказах маршала.
- И ни слова о помощи "Крылышкам"? - сказал я.
Генерал Прищепа горестно покачал головой.
- Ни единого слова! Дивизия Коркина, похоже, списана. Я послал запрос
о помощи "Золотым крыльям". Жду ответа.
- Но ведь это преступление - не помочь товарищу в беде!
- Жду ответа от маршала, - сухо повторил генерал. Я с негодованием
посмотрел на Гамова. Гамов сказал:
- Майор, генерал разрешает подготовку к рейду. Если маршала убедят
наши запросы, немедленно выступим на помощь "Крылышкам". Подготовьте
срочный демонтаж электробарьера, а я продиктую донесение для центрального
стерео.
И он громко продиктовал - Пеано записывал:
"Сегодня на рассвете диверсионная группа дивизии "Стальной таран" под
командованием полковника Гамова и майора Семипалова, после скрытого
ночного рейда в тылу противника, атаковала гвардейский полк родеров,
двигавшийся по шоссе. Противник разгромлен. Часть гвардейцев в панике
бежала, бросив все оружие. Наши трофеи: 350 пленных, два передвижных
электроорудия с большим запасом боеприпасов, двести ручных резонаторов,
импульсаторы и прочая техника и материалы. Отбиты 300 миллионов калонов,
оказавшихся в руках изменников патинов и преступно переданных ими армии
Родера. Наши потери незначительны. Слава воинам и офицерам генерала
Прищепы, с такой отвагой и умением громящим врага в его тылу!"
Я поморщился.
- Гамов, зачем такая выспренность?
- Для впечатления, - спокойно ответил он.
- Вы уверены, что маршал пропустит подобный текст?
- Еще как! Надо же ему чем-то похвастаться. В неудачных войнах, когда
теряют армии, похваляются подвигами отдельных солдат. После измены
патинов, после гибели "Золотых крыльев" он на всю страну раззвонит об
успехе нашего диверсионного отряда.
- На свою голову раззвонит! - зловеще произнес Пеано. И сопроводил
грозное предсказание самой сияющей и радостной из своих улыбок.
Удивительно не совпадал смысл его слов с выражением лица!
Я пошел готовить электробарьер к демонтажу.
6
Все изменилось к утру.
Дивизия "Золотые крылья" сложила оружие. Об этом нас известил в
очередной депеше маршал Комлин.
- Ваше мнение? - вызвав нас в штаб, спросил генерал Прищепа.
Первым ответил Гамов:
- Родеры концентрируют пленных в колонны, чтобы отвести их в свой
тыл. Они не будут атаковать нас с севера, имея за собой массы пленных.
Даже обезоруженные "Крылышки" осложнят сражение с нами. А когда и на
севере, до моря, наших уже не будет, они ударят и с севера, и с юга, а с
востока к ним присоединится четвертый корпус патинов, который пока
сохраняет удивительную неподвижность. Думаю, его бросят на нас - и это
будет первый акт войны патинов с нами.
- Вы сказали - атака родеров с севера и юга, а если поддержат патины,
то и с востока. Почему не упоминаете атаку с запада? Фронт нашей дивизии
обращен на запад.
- Именно потому, генерал, что наш фронт обращен на запад, он всего
безопасней. Только идиоты ринутся через такую реку, как Барта, в лоб на
электробатарею, когда появилась возможность атаковать нас с флангов и
тыла.
- Что скажете, майор? - спросил генерал меня.
Я рассматривал карту с обстановкой. Карта открывала неожиданные
возможности. Но надо было хорошо продумать их. Я ответил:
- Согласен с полковником.
В комнату вошел дежурный по штабу и доложил, что вокруг машин с
деньгами собралась толпа солдат и требует, чтобы деньги выдали всем, а не
только диверсионной группе. Они просят командира дивизии. Генерал сердито
посмотрел на Гамова.
- Полковник, вы начали эту странную раздачу кредиток. Теперь сами
наводите порядок.
- Порядок будет, - заверил Гамов, вставая.
Я вышел с ним. Машины с деньгами ...
