Сергей Снегов. Диктатор
страница №6
...зал Гамов. - Будем решатьвопрос о создании двух новых международных организаций, одну предлагаю
назвать "Акционерной компанией Черного суда", вторую соответственно
"Акционерной компанией Белого суда".
Гамов явно наслаждался замешательством, которое угадывал у нас. И
прежде, чем мы осыпали его вопросами, он спокойно продолжал: - Дам все
разъяснения, но прежде наведу справку. Бар, может ли банк предоставить
правительству сумму в десять миллиардов лат на особые нужды?
Готлиб Бар поднялся. Он один говорил стоя.
- Я бы сформулировал ваш вопрос по-иному. Может ли банк выделить из
резервов одну тысячу чудов золота? Так вот - золото есть. Также имеется
иностранная валюта - кортезианские диданы, юлани Лепиня, доны Кондука. В
общем, валюты для операций, о которых вы меня известили, хватит.
- Отлично. Разъясняю суть новых акционерных компаний.
Мы создали два новых социальных института, - напомнил Гамов, -
министерство Террора и министерство Милосердия. Террор должен
ликвидировать массовую преступность в стране, сделать подлость убыточной и
позорной. Милосердие призвано смягчить излишества террора, восстановить
справедливость. Ибо борьба с преступностью ведется методами столь
жестокими, что когда-нибудь и их назовут преступными. Даже успех в
террористическом истреблении преступлений есть и останется горем народа.
Но преступления внутри страны ничтожно малы перед международными
преступлениями, - продолжал Гамов. - Главное международное преступление -
война. Но преступники не те, кто на фронте кидается с оружием один на
другого, хоть они тоже не ангелы. Преступники те, кто организует, кто
восславляет и финансирует войну. И с ними по высокой справедливости нужно
поступать тысячекратно более жестоко, чем с бандитом, вышедшим на разбой.
Ибо зло от организатора и певца войны неизмеримо больше. Но бандитов
сажают в тюрьмы, вешают, расстреливают. А короли, императоры, президенты,
премьер-министры, командующие армиями, журналисты, ораторы в парламентах?
Разве их наказывают? Они порождают войны, но зарабатывают славу, а не
кары. Даже если война завершилась поражением, творец ее, король или
президент, лидер партии или журналист, мирно удаляется на покой и пишет
мемуары, где поносит противников и восхваляет себя. Величайшие преступники
перед человечеством удостаиваются почтения! За то, что убивали детей и
женщин, богатство и честь - вдумайтесь в эту чудовищную несправедливость!
Кончать с этим! Беспощадно кончать! Тысячекратное утопление в нечистотах
за убийство одного ребенка, за одну искалеченную женщину!
С Гамовым произошло одно из тех преображений, которые вначале так
поражали меня. Он впал в исступление. Он побледнел, глаза расширились и
сверкали. Впрочем, он быстро успокоился. Он умел брать себя в руки. Что до
меня, то железное спокойствие Гамова всегда виделось мне более страшным,
чем взрывы ярости.
- Самый простой выход - объявить все роды деятельности, способные
вызвать войны, в принципе преступными, - уже спокойней говорил Гамов. - Но
мы не анархисты. Без аппарата власти, без талантливых политиков,
писателей, ученых общество либо захиреет, либо распадется - результат еще
хуже, чем война. Но почему не объявить важные государственные посты
подозрительными по преступности? Почему не предупредить короля и
журналиста, министра и промышленника, что у них потенциальная возможность
преступления перед человечеством и что они должны остерегаться превращения
потенции в реальность? И почему ему заранее не указать, что дорожка,
которая доныне вела к славе и почестям, теперь поведет к виселице и яме с
нечистотами? Вот для чего нужен Черный суд. Он будет предупреждать людей
об их ответственности перед человечеством и заранее указывать кары, если
люди обратят свои возможности во зло.
- Но этого мало - только предупреждать о карах, - говорил далее
Гамов. - Черный суд станет исполнительным органом Священного Террора.
Богиня правосудия изображается с весами в руках, на них взвешивается вина
человека, и с повязкой на глазах. Мы сорвем с глаз богини повязку. Она
станет зрячей. Она будет пристально всматриваться в каждого заподозренного
и, только убедившись в реальности вины, взвесит ее тяжесть и объявит кару.
А также и плату тем, кто выполнит эту кару. Мы выдавали денежные награды
солдатам за их геройство. Пора перенести этот способ войны и в
международную жизнь. Преступник, осужденный Черным судом, часто вне
досягаемости нашей полиции. Но всегда найдутся исполнители наказания, если
им крупно заплатить. Вудворт, вы кортез, вы знаете психологию народа,
исповедующего принцип "каждый за себя, один бог за всех". Скажите, найдем
ли мы в этой стране исполнителей приговоров Черного суда, если пообещаем
огромную награду в золоте или диданах?
Я уже упоминал, что мы не поднимались со своих стульев, отвечая или
докладывая. Единственным исключением был Готлиб Бар. А надменный Вудворт
даже не поворачивался к тому, с кем разговаривал. Он каменно восседал,
подняв голову и глядя прямо перед собой, то есть на Гамова, он выбрал себе
место против диктатора. Но сейчас он встал - и это подчеркивало
значительность его ответа. И на желтоватых щеках аскетического лица
появилась краска. Если бы слово "вдохновение" не противоречило природе
этого человека, я сказал бы, что его охватило вдохновение. Впрочем, один
раз я уже видел его в таком необычном состоянии - в вагоне литерного
поезда, когда он предложил нам захватить власть в стране.
А говорил он о том, что в Кортезии чистоган - всеобщая мера. Любовь и
еда, красота и власть, богатство и слава - все это разные понятия, но все
они могут быть выражены в деньгах как универсальном мериле. Такой-то стоит
миллион диданов - и это характеристика не только его богатства, но и силы
его ума, его жизненной энергии. И хоть не говорят, что вот эта девушка
любит своего парня с силой в сто тысяч диданов, но если бы кто и сказал
так, то вряд ли это вызвало бы возмущение. Найти за крупную плату
исполнителей приговоров Черного суда не будет трудной задачей. Но как
исполнитель кары сумеет доказать, что именно он, а не другой выполнил
приговор и как он получит награду?
- На это нам ответит министр разведки.
Прищепа доложил, что в Кортезии у него свои люди, что он организует
туда тайную доставку золота.
- Два вопроса, Гамов, - сказал я. - Об ответе на первый уже сам
догадываюсь. Из запрошенного золота вы выделите Черному суду половину.
Стало быть, вторая половина - Белому суду?
- Да, именно так, - подтвердил Гамов. - Не только террор против
преступников - еще больше в финансовой поддержке нуждается милосердие.
Слова о справедливости останутся только словами, если пуста рука помощи,
протянутая страдающим и униженным. Милосердие полновластней террора. Без
милосердия сам террор превратится в организованное преступление. И когда
возникнет борьба между карающей и милующей руками, предпочтение должно
получить милосердие.
Я не удержался от иронии:
- Недавно я сам разбирал спор между милосердием и террором. Говорю о
казни Карманюка. И решил его в пользу террора. Боюсь, такого рода решения
будут происходить чаще.
Гамов молча развел руками. Он мыслил широкими категориями -
случайности обыденщины не всегда подтверждали общие концепции, и тогда он
на мгновение терялся.
- Второй вопрос. Какую дьявольщину, Гамов, вы вкладываете в понятие
акционерности? Разве карать и миловать военных преступников мы будем на
паях с кем-то? Да еще на денежных?
- Справедливость - понятие общечеловеческое, а не привилегия одного
какого-либо государства, - ответил Гамов. - Нельзя исключить, что
сегодняшние наши враги потребуют наказания военных преступников, которых
найдут у нас. И вот для обеспечения равноправия мы и предложим единые
органы кары и милосердия. Финансовые их базы равноправно обеспечивают обе
стороны. Мы свой вклад вносим.
- Фантастика! Неужели вы думаете, что кортезы пожертвуют своими
деньгами, чтобы судить своих сограждан?
- И наших, Семипалов! Звучит пока маловероятно... Но уверен - потом
ситуация переменится.
Обычно Гамов высказывал свои решения точно и недвусмысленно. Но идея
превратить Черный и Белый суды в разновидность международных акционерных
обществ была просто невероятна. Я мог бы многое возразить, но не стал.
Будущее покажет, что и Гамов ошибается, сказал я себе.
Гамов попросил задержаться меня, Пеано, Вудворта и Прищепу, остальных
отпустил.
- Вы хотели нам что-то сообщить? - обратился он к Прищепе.
- Вы хорошо знаете своих сотрудников? - спросил Прищепа Вудворта.
- Не всех. В министерстве внешних сношений сотрудников больше тысячи.
Я не собираюсь каждого узнавать.
- Я спрашиваю о гласном эксперте по южным соседям Жане Войтюке.
- Войтюка знаю. Знаток своего дела.
- У меня подозрения, что он шпионит в пользу Кортезии.
- Подозрения или доказательства?
- Пока только подозрения.
Павел сказал, что Войтюк один из первых подал покаянный лист. Многие
еще не решаются принести повинные, и это задерживает конструирование
нового государственного аппарата. Он же сразу признался во взятках и
незаконном использовании служебного положения, даже в том, что обманом
спихнул своего предшественника. Набор немалых грехов. Честное признание и
высокая квалификация Войтюка позволили сохранить за ним должность. Но об
одной своей провине Войтюк умолчал, хотя она на первый взгляд столь мала,
что можно было не таить ее. Войтюк близок с послом Кнурки Девятого Ширбаем
Шаром.
- Я тоже знаком с Ширбаем Шаром, - сказал Пеано, ослепительно
улыбаясь. - Очаровательный человек, умница, образован. Эксперту по южным
странам необходимо общаться с послами этих стран.
- Я еще не все сказал, Пеано. Ширбай Шар в своем королевстве -
платный осведомитель Кортезии.
В улыбке Пеано появилось пренебрежение. Племянник многолетнего
правителя страны полагал, что лучше разбирается в международных делах, чем
недавно приступивший к этому делу Павел.
- А что он мог выдавать Кортезии? Количество базаров и цены на них?
Все остальное в Торбаше малозначительно. Кнурку Девятого невозможно ни
предать, ни продать. Считаю ваши подозрения недоказанными.
- Вы торопитесь, Пеано. Жена Войтюка, очень красивая женщина, часто
надевала на придворных балах изумрудное колье. Вот снимок этого редкого
произведения искусства. - Прищепа положил на стол Гамова цветную
фотографию. - А теперь посмотрите каталог знаменитых украшений. Точно
такое же колье, но надпись "Реликвия семейства Шаров в Торбаше". Ширбай
Шар подарил Войтюку семейную драгоценность - и, очевидно, в благодарность
за большие услуги.
- А не подделка ли драгоценность Войтюка?
- Камни настоящие. Я постарался узнать, осталось ли такое колье в
доме Шара. Мне сегодня доложили, что в коллекции Шаров его больше нет. Но
Ширбай Шар о пропаже драгоценности полицию не извещал - значит, изъял
колье сам.
Теперь в глазах Прищепы светилось не пренебрежение, а удивление. Я не
стал рассматривать снимки. Меня никогда не интересовали драгоценности.
- Убедительно, - сказал Пеано. - Арестовать Войтюка! Нет, какой
мерзавец! Усыпил нашу бдительность покаянным листом - и думает, отделался!
- Не согласен, - сказал Гамов. - Угаданного шпиона нужно не
арестовывать, а пестовать. Его можно использовать для дезинформации
противника. Вы молчите, Семипалов?
- Я не убежден, что Войтюк шпион. Может быть, колье подарено за
интимные, а не за политические услуги? Наши южные соседи ценят женскую
красоту. Не откупился ли семейной реликвией неудачливый дипломат от мести
мужа? В этом случае вносить появление драгоценности в покаянный лист не
обязательно.
- Итак, есть подозрение, что Войтюк шпион, а доказательств нет, -
сказал Гамов. - Предлагаю подкинуть Войтюку важные секреты и проверить,
дойдут ли они до противника. Пеано, нет ли у вас секретов, которыми вы
могли бы пожертвовать без большого ущерба для нас?
Пеано задумался.
- Мы готовим большое наступление на южном участке Западного фронта.
Оно должно вывести нас в потерянные районы Ламарии и Патины. Но почему не
скамуфлировать удар на севере? Если Войтюк шпион, он передаст этот важный
секрет врагу и кортезы с родерами поспешат оказать противодействие нашему
северному удару. Сразу две выгоды: ослабим противодействие врага на юге,
где развернется наше наступление, и установим, что Войтюк точно шпион и
это можно использовать в дальнейшем.
- Ваше мнение, Семипалов?
Я помедлил с ответом. Пеано был хорошим стратегом, но разрабатывал
свои планы за столом, вел солдат в сражение не он. Войтюк не стоил того,
чтобы ради раскрытия его тайной роли, если она и была, подвергать северную
армию большой опасности.
- Я против. И вот почему. Если враг испугается отвлекающего удара с
севера и подготовит мощный отпор, он сможет сам перейти в наступление. Что
мы противопоставим ему тогда? Под угрозу попадет Забон.
Пеано заколебался. Он до сих пор разрабатывал свои оперативные планы
по моим указаниям. И ныне еще не чувствовал полной самостоятельности. Но
Гамов заупрямился. Прищепа уверял, что своевременно узнает, готовится ли
противник к большому отпору на севере, и тогда мы укрепим дополнительно
оборону Забона. Но у меня на душе скребли кошки. И родеры, и кортезы были
слишком умными противниками, чтобы легко поддаться на примитивный обман.
- Дело за вами, Вудворт, - подвел Гамов итоги спора. - Соблаговолите
как-нибудь проинформировать Войтюка, что мы готовим большое наступление на
севере, и узнаем, станет ли это известно противнику.
- Сделаю, - сказал Вудворт.
Гамов предложил мне остаться, остальных отпустил.
- Семипалов, - сказал Гамов, когда все ушли, - у меня к вам личная
просьба, обещайте не отказывать.
- Сперва выслушаю, что за просьба.
- Хочу, чтобы ваша жена вошла в правительство.
- Елена фармацевт. Разве фармацевтика разновидность политики?
- У нас нет женщин в правительстве. Она могла бы стать заместителем
Бара. У него хватает забот с мужчинами, а женщин в тылу все же две трети
населения.
- Гамов, не виляйте хвостом! Вы спрашивали меня еще до захвата
власти, не ревнив ли я. И помните, что я ответил.
- А я сказал, что ваша ревность меня устраивает. Так выполните мою
просьбу?
- Карты на стол, Гамов! Вы не все договариваете.
- Я раскрою все свои карты, когда докажут, что Войтюк шпион. Даже
малейших секретов между нами не будет. И у вас не будет причин гневаться
на меня, обещаю. Но Елена должна появиться на заседаниях правительства еще
до разоблачения Войтюка.
Однако я понимал ясно, вспоминая прежние разговоры, показавшиеся мне
странными уже и тогда: дело было не в Войтюке. Гамов давно задумал
какой-то план, Войтюк лишь повод дольше не откладывать осуществление
плана.
Я сказал:
- Буду ждать разоблачения Войтюка и последующего разъяснения. Елена
завтра же появится в роли заместителя Готлиба Бара.
4
Появление первых номеров двух газет: "Вестника Террора" и "Трибуны" -
стало сенсацией. И крысолицый максималист Пимен Георгиу, и монументальный
оптимат Константин Фагуста с аистиным гнездом на голове - оба показали,
что заняли свои редакторские кресла по призыву натуры, а не по
номенклатурной росписи. "Вестник" устрашал - истинный глашатай Террора.
"Трибуна" требовала свободомыслия и критики правительства. И обе газеты
печатались в одной и той же типографии! Я растерялся, когда на мой стол
положили оба листка. Если бы "Трибуна" тайком ввозилась из вражеских
стран, ее появление было бы понятней. Но она печаталась по указанию
Гамова, он объявил, что достиг с Фагустой согласия - мне такое согласие
показалось чудовищным.
- Вы читали "Трибуну"? - позвонил я Гамову.
- Обе газеты читал. Великолепно, правда?
- Не великолепие, а безобразие. Говорю о "Трибуне".
- Статья Фагусты - квинтэссенция программы нашей оппозиции!
Перечитайте ее внимательно.
Я не понял восторгов Гамова. Мне было непонятно, как совмещать террор
с официальной оппозицией правительству. Была прямая несовместимость в
понятиях "террор" и "свободомыслие".
Первую полосу "Вестника" отвели рассказу о создании Акционерных
компаний Черного суда и Белого суда, призванных: первая - жестоко
расправляться с каждым, повинным в организации и пропаганде войны, и
вторая - отыскивать милосердие для виновных и в защиту безвинных. Латания
вносит в каждую компанию по пяти миллиардов лат в золоте и призывает все
страны, в том числе и те, с какими воюет, стать пайщиками обеих компаний.
Вторая полоса открывалась большой статьей председателя компании
Черного суда Аркадия Гонсалеса под названием "Высшую справедливость
оснастить чугунными кулаками". Гонсалес повторял идеи Гамова. Этот
херувимообразный красавец, Аркадий Гонсалес, не был способен к изобретению
новых методов и открытию неизвестных истин. Он был превосходным
исполнителем - грозным исполнителем, как вскоре выяснилось -
государственных концепций Гамова, но не более того.
Статья складывалась из трех разделов: "Вызовы на Черный суд",
"Предупреждения Черного суда", "Приговоры Черного суда".
Вызывались на Черный суд руководители всех стран, с которыми мы
воевали: список на сто фамилий. И начинал его, естественно, Амин Аментола,
президент Кортезии, а завершал Эдуард Конвейзер, богатейший банкир мира,
заправила военной корпорации. После таких знаменитых имен уже не могло
удивить, что в списке - первом списке, деловито уточняла газета - значатся
министры Кортезии и Родера, командующие их армиями, владельцы военных
заводов. Вызываемых ставили в известность, что заседания Черного суда
происходят в Адане, столице Латании, и что никакие причины неявки, кроме
смерти вызванного, в оправдание не принимаются.
Я не посмеивался, конечно, но не был уверен, что другие читатели не
расхохочутся. Фантастически невероятным было требование, чтобы обвиняемые
добровольно явились на суд в нашу столицу.
В разделе "Предупреждения Черного суда" было немного имен реальных
людей и много рассуждений. Журналистам и священнослужителям напоминалось
об их великой ответственности перед человечеством. И всем им грозили
великими карами, если они не поймут лежащей на их плечах опасной
ответственности. Лишь десяток фамилий оживляли этот, в общем, мало
конкретный раздел: четверо журналистов, особо ратовавших за войну, два
епископа, произносивших воинственные проповеди, и несколько
промышленников.
Зато невыразительность второго раздела многократно перекрывалась
"Приговорами Черного суда". Восемьдесят четыре военных преступника заочно
приговаривались к смертной казни: тридцать восемь летчиков, сбросивших
бомбы на мирные города, с десяток офицеров-карателей, три священника,
благословляющих авиабомбы, комендант и солдаты лагеря военнопленных, лично
расстреливавшие тех, кто им не нравился. Можно было поражаться, как
Гонсалес за короткий срок сумел обнаружить столько военных преступников. Я
догадывался, что тут не обошлось без помощи моего друга Павла Прищепы,
недавно скромного инженера в моей лаборатории, а ныне энергичного
организатора государственной разведки.
Нового в перечислении фамилий военных преступников, конечно, не было.
Все воюющие страны составляют такие списки. Новое было в том, что Гонсалес
предлагал любому человеку выполнить смертные приговоры и получить за это
плату в золоте, латах или диданах. Размер гонорара ошеломлял. Самая
маленькая награда, сто тысяч лат - сумма, которую средний рабочий мог
заработать лишь за сотню лет, - обещалась за казнь малозначительных
преступников, вроде полицейских и карателей. Уже казнь летчика оценивалась
в триста тысяч лат, а за коменданта лагеря Гонсалес назначил полмиллиона
лат - состояние даже в такой богатой стране, как Кортезия. Одновременно
Гонсалес предупреждал, что только казнь приговоренных Черным судом
оплачивается, ибо только она одна - законна. Любое убийство любого
человека, пока на то нет приговора, - бандитизм, а не Священный Террор.
А после извещений Черного суда "Вестник" публиковал обращение Белого
суда ко всем народам мира, подписанное Николаем Пустовойтом. Наш министр
Милосердия извещал, что его ведомство принимает апелляции на любые
приговоры Черного суда и обладает правом приостанавливать их исполнение.
Правда, на очень краткий срок, многомесячные затяжки обычного
судопроизводства заранее отвергаются. Пословица "Бог правду видит, но
нескоро скажет" для нас неприемлема, мы за скорую справедливость.
Обращайтесь немедленно к нам, если считаете приговор Черного суда
несправедливым. Еще Пустовойт сообщал, что при Белом суде создана коллегия
адвокатов, оценивающая на справедливость любое решение Черного суда -
никто не останется без защиты. А если привлекаемый к суду - гражданин той
страны, которая стала акционером Белого суда, то этот человек может
выставить и своего адвоката для апелляции в Белый суд. Вот такой был
первый номер "Вестника Террора и Милосердия"- террора, во всяком случае, в
нем было больше, чем милосердия.
"Трибуну" открывала статья Константина Фагусты "На службе высшей
справедливости - палачи!" Много мне приходилось читать статей, спокойных и
патетических, гневных и ликующих, обвиняющих и восславляющих, но такой я
еще не видел. О Фагусте знали, что он талантливый журналист, что перо его
ядовито, недаром Артур Маруцзян не только ненавидел его, но и побаивался.
"Неистовый Константин!" - называли его друзья, как, впрочем, и враги,
опасавшиеся его едких оценок. А сейчас Фагуста всей силой своего
писательского дара выполнял возвещенную угрозу: "Вы раскаетесь, что
разрешили мне печатать газету!"
Он начинал с того, что обрадовался свержению своего старого врага
Артура Маруцзяна. Любое новое правительство будет лучше этих бездарей, так
он твердо считал. Он слышал о военных талантах нового главы правительства,
и, хоть его смущала реклама самому себе в каждой передаче по стерео
полковника Гамова, все же, думал он, во время войны лучше талантливый
солдафон, чем маршал Комлин, солдафон бесталанный. И поэтому он искренно
принял странное правительство Гамова. Странное - потому что возникло оно
неожиданно и повело себя непохоже на то, как должны себя вести нормальные
правительства. Поживем - увидим, уговаривал он себя - и не отвергал
лояльности к новой власти.
Теперь он будет говорить - как поживший и посмотревший. Гамов
провозгласил, что правление его будет неклассическим - по-видимому, его
любимое определение. И начал с того, что назвал себя вполне классическим
диктатором, то есть властелином выше закона. И замахнулся на тысячелетние
обычаи: ввел денежные награды за военные успехи солдат и офицеров. Он
оплачивал случайно доставшимися ему деньгами не только захват чужого
оружия, но и убийство врага, но и полученные в бою раны, даже - страшно
сказать - за собственную гибель ты получал денежную награду, не ты сам,
разумеется, а кого назовал своими наследниками. А сейчас этот необычный
способ Гамов превращает в военную каждодневность. За любой "акт героизма"
солдатам и офицерам будут выплачивать крупную сумму - и не в старой
малоценной валюте, а в золоте. Вдумайтесь, я требую, в чудовищную
аморальность решений нового правительства! Ведь оно превращает войну из
арены, где испытывается верность солдата отчизне, его мужество, его
готовность грудью защищать своих детей и близких, в какое-то доходное
частное предприятие! Война - великое преступление перед человечеством, а
теперь из этого преступления каждый, в нем участвующий, сможет извлекать
личную наживу. Убил врага - получай монету! Тебя ранили - тоже неплохо,
распишись в деньгах за рану. А убили тебя - твоя семья порадуется,
неплохой профит! Смерть воина всегда приносила горе, это было благородное
чувство - скорбь от потери родного человека. А теперь к горю от гибели
примешивается и довольство от награды за его смерть. Какое кощунство!
Какое немыслимое кощунство!
Но и такого нарушения священных обычаев войны новому правительству
мало. Оно изобретает еще один неклассический метод борьбы. Оно заочно, из
своего дворца в столице, будет судить тех, кого объявит военными
преступниками. Нет, мы не за то, чтобы преступники избежали наказания. Кто
совершил преступление, тот понесет и кару за него. Такова высшая
справедливость! Но можно ли точно определить вину человека, не спросив его
самого, почему он делал то, что сделал? Черный суд вызывает обвиняемых к
себе, но ведь это смехотворно! Ни один обвиненный не отправится в страну,
с которой воюет его государство, лишь для того, чтобы его там казнили. А
если, свихнувшись с ума, и пойдет в такое гибельное путешествие, то как он
сможет его совершить? Тайком проберется через линию сражений?
Но и это не все! Кому поручается выполнение приговоров? Любому,
вдумайтесь в это! Диктатор приглашает весь народ попрактиковаться в
палачестве, вот его замысел. Он заражает бациллами бандитизма общество -
пусть даже воюющее сегодня с нами, но человеческое же общество! Он
превращает целые народы в тесто, вспухающее от дрожжей ненависти и
взаимного истребления. И после этого говорить о высшей справедливости! Но
где гарантии, что в волчьей охоте за обвиненным заочно погибнет только он
сам, что одновременно с ним не погибнут защитники, посторонние люди,
случайно оказавшиеся при зверской расправе? Да, господин Гонсалес
предупреждает, что не оплатит убийство лиц, предварительно не осужденных
Черным судом. Но разве такое предупреждение предохраняет от случайных и
попутных убийств? Какое же лицемерие - приводить в исполнение свои
приговоры, подвергая смертельной опасности тысячи неповинных людей!
Использовать для этого кровавые руки профессиональных бандитов! Ведь на
призыв обогатиться ценой выстрела в спину "осужденного" откликнутся прежде
всего, охотней всего, усердней всего преступники. Они и раньше не
гнушались убийствами, но какие то были убийства? Очистить карманы, снять
кольца и часы - добыча не оправдывала удара ножом, а ведь удары
наносились. А теперь за тот же удар ножом - состояние! Голова кружится,
так выгодна стала охота человека за человеком! Профессиональные бандиты -
служители высшей справедливости!
Такова международная справедливость диктатора, негодовал Константин
Фагуста. А какова справедливость внутренняя? Да не лучше! Можно еще
допустить, что злодеи, нападающие ночами на стариков и женщин, заслуживают
кар и потяжелее, чем заключение в тюрьмах, где их содержат в тепле и
спокойствии. И даже унизительное утопление их главарей живыми в нечистотах
можно принять - как меру, отвечающую суровым условиям войны. Но карать
родителей преступников, наказывать их близких! На днях министерство
Террора ликвидировало банду на окраине Адана. Главарь банды, в дневное
время грузчик продовольственного магазина, за убийство женщины, ее мужа и
двух детей приговорен к позорному утоплению. Стерео показало нам эту
омерзительную сцену. Что ж, жестоко, но известная справедливость в
неклассической казни была - диктатор недаром объявил, что будет властью не
просто жестокой, но свирепой - свирепым защитником справедливости, так его
следовало понимать. Но какая же справедливость в том, что на месте казни
стоял понурый отец, а мать рвала на себе седые волосы, а потом упала без
чувств, когда сын канул на дно отвратительной помойки? Или в том, что
обоих стариков сразу после казни увезли на далекий север - на холод, на
муки, на нищенское полуумирание? При казни присутствовала подруга бандита,
молоденькая девушка, встречались всего неделю, она и не подозревала, что
угощается на преступные деньги. И ее заставили глядеть на казнь, а после
выслали тем же поездом на тот же север. "Я же только хотела потанцевать, я
не знала, кто он! Я не брала у него денег!"- так она кричала. И я
спрашиваю: неужели была самая маленькая справедливость в свирепой каре,
которой подвергли девушку за желание потанцевать, вкусно поесть, сладко
попить? А если это и вправду справедливость, то что же тогда называть
ужасом и преступлением, издевательством и беспощадностью?
Фагуста заканчивал гневную статью грозным предупреждением:
"Мы живем в ужасное время, когда мир распался надвое и одна половина
пошла на другую. На полях сражений гибнут тысячи людей. С первым выстрелом
из электроорудий обрушились вековые принципы справедливости. Но она
существует, человеческая справедливость, даже временно отстраненная. Она
возродится и объявит миру: казнями не породить добра, бесчестьем -
благородства. И смертью смерть не попрать! И тогда мы призовем к ответу
всех, кто творит сегодня во имя справедливости великую несправедливость. И
они закроют лицо руками, ибо не найдут оправдания для себя. Верую, люди,
верую!"
Я отложил "Трибуну" и позвонил Гамову.
- Прошу меня немедленно принять.
- По телефону нельзя, Семипалов?
- По телефону нельзя.
- Тогда проходите в маленький кабинет.
Я положил на стол Гамову обе газеты.
- Итак, вы перечли их внимательно? - сказал Гамов.
- Перечел - и очень внимательно.
- И ваше мнение о них сильно изменилось?
- Изменилось, Гамов!
- Вы хотите сказать...
- Да, именно это! Сгоряча я назвал "Трибуну" безобразием. Сейчас я
считаю появление этой газеты вражеской диверсией. Я требую ареста Фагусты,
пока он не подготовил второго номера.
- Не поняли. Ни вы не поняли, ни Гонсалес.
- Я не знаю мнения Гонсалеса.
- Такое же. Немедленный арест Фагусты - и предание Черному суду.
Семипалов, вы так поднялись на Фагусту, потому что он лжет в своей статье?
Придумывает факты, которых не было?
- Да нет же, нет! Он опытный софист, этот ваш новый любимец Фагуста!
Фактами он оперирует реальными. Толкование фактов - вот что возмущает.
Самый наш злейший враг не обрушивает на нас такую критику, какую применяет
он, кому вы разрешили свободомыслие.
- Вы против свободомыслия, Семипалов?
- Гамов, разве я давал повод считать меня глупцом? Я за то
свободомыслие, которое идет на пользу нашему с вами делу, а не за то,
которое подрывает его основы. Террор и хаотическое свободомыслие -
болтай-де чего влезет - абсолютно несовместимы.
Он на несколько секунд задумался.
- Семипалов, поставьте себе такой вопрос - в чем смысл террора? В
том, чтобы жестоко наказывать преступников? Видеть весь смысл террора в
свирепых карах могут одни дураки, а мы с вами умные люди, так вы сами
сказали. Террор должен не только карать преступления, а страхом ужасающей
кары предотвращать их. Террор в порождаемом ужасе перед преступлением, а
не в количестве проливаемой крови. А ужас создается гласностью. Вспомните
тюрьмы Маруцзяна. В них бандитов и вешали, и расстреливали. Но бандитов не
убавлялось. Почему? Известия о расстрелах не публиковались, чтобы не
расстраивать население, - и они теряли свое устрашающее значение. И мы
согласились с вами, что смерть гораздо меньше пугает людей, чем позор
перед смертью. Все мы сойдем в могилу, а вот захлебываться в нечистотах,
да еще публично! Чуть мы начали этот метод террора, как резко снизились
грабежи и убийства, разве не так?
- Но мы надеялись, что бандиты начнут выходить с повинной, а пока
этого нет.
- Не подошло время. Зимой в стране не останется ни одной банды,
уверен в этом. Но вернемся к Фагусте. Вам не нравится, что он расписывает
ужасы террора. Но ведь это как раз то, в чем мы нуждаемся. Фагуста
возбуждает в людях ужас, живописуя казни. И делает это с таким искусством,
с такой моральной силой, что поражаешься... Если бы Константина Фагусты не
существовало, его следовало бы выдумать. Но он уже существует, и это
большая наша удача.
Я задал последний вопрос:
- Гамов, Фагуста показывал вам статью перед тем, как послать ее в
печать?
Гамов ответил подчеркнуто спокойно:
- Нет, Фагуста не показывал мне этой статьи перед тем, как послал ее
в печать.
Намеренное повторение моих слов было не случайно. Но я тогда этого не
понял.
5
В Адан съезжались главы правительств наших союзников.
Конференции союзников происходили и раньше. Артур Маруцзян обожал
торжественные совещания, велеречивые доклады и длинные, как простыни,
газетные отчеты. Союзники, в свою очередь, с трибун грозно кляли Кортезию,
обещали нам всемерную поддержку в борьбе с заокеанской грабительницей,
получали займы и подачки и разъезжались удовлетворенные и собственными
речами, и публичными обедами.
Гамов решил разделаться с этой практикой.
Первым в Адан прилетел король Торбаша Кнурка Девятый. На аэродроме
короля встречали Гамов, Вудворт и я.
Огромная машина - водолет на пятнадцать пассажиров и двух пилотов -
тяжко опускалась на грунт. Струи охлажденного пара перестали бить из
задних патрубков, из днища еще вырывались тормозные потоки, преодолевавшие
земное притяжение. Водолет опускался на грунт весь в ледяном пару, как в
облаке. Из открывшейся дверки проворно выбежал его величество король
Кнурка Девятый.
Он именно выбежал, а не выбрался - маленький, вертлявый, тонконогий и
тонкорукий, с лицом, так густо заросшим бурой щетиной, что издали выглядел
обезьянкой, а не человеком. Впрочем, и вблизи его можно было спутать с
обезьяной средней миловидности. Зато из волосатых щелей, именовавшихся
глазами, в собеседника вперялись такие острые зрачки, два таких потока
умного света, что невольно становилось не по себе. Его величество Кнурка
Девятый, так разительно похожий на обезьяну, не глядел, а освещал людей
своими фонариками-глазками: высвечивал, даже просвечивал насквозь. И среди
важных вельмож, собравшихся в Адане, он единственный, вскоре стало ясно,
не ошибся в характере Гамова, хотя в политических его целях не разобрался.
- Здравствуйте! Очень, очень здравствуйте! - заверещал его величество
Кнурка Девятый, протягивая каждому из нас троих волосатую ручку.
Позади короля вышагивала свита, а центром в их вельможной стайке
определился могучий верзила с толстощеким лицом - кровь с коньяком в
каждой щеке - и выпяченными губами выпивохи и бабника.
- Ширбай Шар, - сказал мне Вудворт. - Посол Кнурки для особых
поручений.
Гамов шагал впереди с юркой обезьянкой Кнуркой Девятым, мы компактно
следовали позади. У самой роскошной нашей гостиницы "Поднебесная" - ее всю
отвели прилетевшим гостям - я осторожно улизнул. Только Вудворт удивленно
поглядел, когда я пробирался мимо него, да Ширбай скосил на меня глаза.
Как ни странно, но этот его быстрый взгляд сыграл некоторую роль в
событиях, разыгравшихся впоследствии.
Первая дипломатическая встреча гостей показалась мне такой скучной,
что я впредь отказался в них участвовать. Но Вудворт упросил меня прибыть
на встречу еще одного союзника, мое отсутствие, объяснил он, может
осложнить дипломатические переговоры, союзник - любитель этикета. К тому
же обидчив. Он говорил о Лоне Чудине, президенте Великого Лепиня.
Впрочем, я не раскаялся, что пошел. Выход Лона Чудина на землю
Латании напоминал спектакль. Сначала водолет мягко приземлился, ледяной
пар медленно рассеивался. Дежурные покатили трап, но никто не вышел, пока
не осталось и легкой дымки от посадочного тумана. А затем вдруг из
водолета грянула музыка. Машина загремела как оглашенная, а когда грохот
умолк, из водолета выбрались музыканты, выстроились по обе стороны трапа,
взметнули трубы, ударили в барабаны, забили в тарелки - шумовой концерт
повторился еще громче. И на трапе возник Лон Чудин. Он именно возник, а не
просто показался. Он красовался над нами, неподвижный, как бронзовая
статуя самого себя. Я не удержался от улыбки. Лону Чудину было рискованно
возвышаться над зрителями, ибо при этом отчетливей видны несообразности
фигуры, а их было чрезмерно много: бедра шире плеч, ноги короче рук, а два
мешка массивных щек чуть ли не ложились на плечи. Между мощными щеками
таился крохотный носик, топорщливая кнопочка с ноздрями вперед. Впрочем,
чудовищное безобразие президента Великого Лепиня не отвращало, а скорей
пугало. И он - умный все же человек - и не скрывал уродства, а выпирал
его. Я вспомнил стихи знакомого поэта, тот, кстати, был скорей красивым,
чем уродливым:
И верю я, что уж никто другой
Не затемнит моей звериной рожи.
Как хорошо, что я один такой,
Ни на кого на свете не похожий.
Лон Чудин был похож только на себя.
Он стоял, пока музыка не исчерпалась в последнем диком аккорде, потом
стал величаво спускать себя по трапу. Я не преувеличиваю - он не
спускался. А спускал свое тело, как статую. И единственным отличием от
статуи было лишь то, что у статуи и ноги неподвижны, а у Лона Чудина ноги
двигались, перемещая несгибающееся туловище со ступеньки на ступеньку.
Гамов обменялся с ним рукопожатием. Вудворт поклонился Чудину, тот
небрежно кивнул. Чтоб не нарваться на такой же оскорбительный кивок, я не
двинулся с места, но Лон Чудин сам подал руку. Пальцы мои сжали мешочек
теста, так была мягка рука властителя Великого Лепиня. Я шепнул Вудворту,
когда Гамов увел гостя:
- Почему мне такое предпочтение перед вами, Вудворт?
- Вы заместитель Гамова, Лон остро ощущает различие рангов. Но сейчас
я его так побешу, что он пожалеет о своей надменности.
И Вудворт приветливо улыбнулся одному вельможе из свиты Лона Чудина.
Я упоминал, что на худом лице Вудворта все настроения выпечатывались с
особой резкостью. Он обрадовался Киру Кируну - так звали вельможу, брата
Лона Чудина - во всяком случае, пожелал, чтобы другие оценили их встречу
как радость. Лон Чудин обернулся, маленькие глаза сузились, когда он
увидел, что Вудворт чрезмерно долго трясет руку брата.
Я догнал Гамова и бесцеремонно прервал его разговор с Лоном Чудином:
- Могу считать свою дипломатическую миссию выполненной? Тогда
разрешите отбыть.
Гамов быстро преобразовал мой некорректный поступок в государственную
операцию.
- Разрешаю. Разрабатывайте дальше наши военные планы. Потом доложите
решения. Нашего друга президента Великого Лепиня интересует все, что вы
делаете.
- Да, очень интересует, - подтвердил Лон Чудин. У него и голос
соответствовал внешности: не звучный, не хриплый, не низкий, не высокий, а
толстоватый и жирный - вот таким он послышался мне.
Больше на встречи союзников я не ходил. Предстояли важные операции на
фронте, я подготавливал отвоевание потерянных областей. Резервные склады в
тылу опустошались, боевой потенциал армий быстро рос. И были отменены
никого не обманывающие обманные названия "добровольных" полков и дивизий.
Армия стала профессиональной и по названию.
Вудворт настоял, чтобы перед открытием конференции устроили
торжественный общий ужин и бал в классических правилах дипломатии. Я
пробовал возражать, но Гамов поддержал Вудворта. По-моему, он просто хотел
разок посмотреть, что это за штука - торжественные ужины с вином и речами,
а после них - танцы. Единственным членом правительства, кому понравились и
речи, и последующее топтание ногами под громкую музыку, была Елена. Она
впервые показалась на людях как заместитель министра - единственная в
правительстве женщина. Гамов попросил ее произнести речь на ужине, она
посетовала в речи, что война штука вредная, в госпиталях множатся раненые
и больные. Вудворт совершил для себя открытие:
- Семипалов, ваша жена не только красивая, но и умная женщина. Мне
кажется, она вполне на своем месте.
- Очень рад, что вам так кажется, Вудворт, - поблагодарил я. - Мне
тоже иногда видится, что она не только красивая, но и умная. Умней того,
что надо бы требовать от доброй жены.
Вряд ли до такого сухаря, как Вудворт, дошла ирония. Он вдумчиво
выслушал мое признание и одобрил его серьезным кивком.
Перед открытием конференции Гамов созвал Ядро.
- Докладываю о работе промышленности. - Первому Гамов дал слово
Готлибу Бару. - И хочу порадовать - дела прекрасны.
В промышленности твердо фиксированные нормы выработки
перевыполнялись. Жажда новой валюты так охватила всех, что рабочие
добровольно оставались на сверхурочные работы. Бар выпустил первую партию
золотых монет, они, естественно, сразу выпали из обращения, но банкноты не
прятались - дорогие товары из госрезерва раскупались быстро. Гамов обещал,
что повысит выработку в промышленности процентов на двадцать, Бар с
торжеством извещал, что уже подошло к тридцати. Единственное слабое место
- производство сгущенной воды. До ввода новых заводов заявки армии и
метеорологов полностью не удовлетворить.
Казимира Штупу тревожила осень. Летние циклоны удалось отразить, небо
над столицей безоблачно. И урожай выращен хороший. Но метеогенераторы
используют резервные запасы сгущенной воды, запасов осталось мало. Если
промышленность не удвоит поставку энерговоды, противник осенью зальет нас
дождями, зимой завалит снегами.
- Об удвоении не может быть и речи! - воскликнул Бар. - Выше
собственной головы еще никто не прыгал.
Гамов подвел итоги. Надо прыгнуть выше собственной головы.
Строительству заводов энерговоды присваивается высший приоритет. Рабочим
на них - повышенную плату, и только в валюте. Эффект это даст.
- Теперь вы, Вудворт. Чего требуют наши дорогие союзники?
На союзников произвели нехорошее впечатление наши военные неудачи,
доложил Вудворт. Если они недавно так и рвались в бой - в речах и газетах,
- то теперь и речи осторожней, и газеты прохладней. Они требуют оружия,
продовольствия и денег, да еще в кортезских диданах либо в нашей новой
золотой валюте. Кир Кирун пожаловался, что последнюю выдачу наш банк
произвел в юланях. "Зачем нам юлани? - возмущался он. - Мы и без вас можем
их напечатать сколько угодно." Вот такие претензии у союзников. А его
величество Кнурка Девятый, кроме снаряжения, продовольствия и денег,
просит еще и солдат: он согласен воевать с кортезами, но нашими солдатами,
своих у него очень мало. Список товаров и денег, затребованных союзниками,
я передал в министерство организации, закончил Вудворт.
- Ваше мнение об этом списке? - обратился Гамов к Бару.
- Отлично составлен! Многообразие требований восхищает. Когда я
работал на заводе, ко мне однажды поступило требование на спирт для
промывки оптических осей в биноклях и фотоаппаратах. О спирте союзники
промолчали, но Великий Лепинь среди прочего запросил две тысячи шерстяных
ковров высшего качества для казарм. Чем не спирт для промывки оптических
осей?
- Отказать всем и во всем! - сказал Пеано и так заулыбался, словно
предлагал облагодетельствовать союзников.
- И выгнать всех из Адана! - добавил Гонсалес. Он теперь во всех
спорных случаях выносил только суровые приговоры.
Гамов посмотрел на меня. Я знал, что Гамов уже имел неколебимое
решение, и он знал, что я знаю это. Я заранее соглашался с еще не
высказанным мнением Гамова.
- Артур Маруцзян щедро оплачивал велеречивые обещания союзников, -
сказал я. - Но мы будем оплачивать только дела, а не слова. А поскольку
дел пока нет, то и выдач не будет.
- Вы отдаете себе отчет, Семипалов, что при таком обращении с
союзниками наш союз скоро распадется? - сказал Вудворт.
- Не вижу пока реального союза, стало быть, и распадаться реально
нечему.
Вудворт инициировал правительственный переворот, но переворота в
мировой политике не желал. Он проводил линию на связь с союзниками.
Упорядочить непорядочное, выправить искривления - дальше мысль его не шла.
- Вы совершаете непростительную ошибку, Семипалов. Политик должен
прозревать грядущее,. Вы хотите отделаться от неэффективных союзников, ибо
от них нет толку. Но мир разделен на два враждебных лагеря. Если вы не в
одном, значит, в другом. Вы превратите союзников во врагов. И врагами они
будут более эффективными, чем союзниками. Вспомните, в какое бедственное
положение ввергла дивизию, где вы воевали, измена Патины. Измена Лепиня,
Собраны, Торбаша и Нордага ввергнет уже всю страну в такое же бедственное
состояние. Семипалов, вы этого хотите?
- Я именно этого хочу, Вудворт, - сказал Гамов вместо меня.
- Хотите, чтобы наши союзники стали нашими врагами? - Вудворт не
просто спросил, а выкрикнул - редчайший случай у этого человека.
- Да! Хочу, чтобы наши союзники стали врагами.
- Вы хотите нашего поражения?
- А вот этого - нет! Хочу победы. И добьемся победы тем, что
превратим союзников во врагов.
- Удивительно неклассическая стратегия! - Пеано радостно улыбался. -
Боюсь, что следующей неклассической операцией будет директива сдавать наши
армии в плен, чтобы расходы на содержание наших пленных разорили врагов и
вынудили прекратить войну?
Гамов ответил улыбкой на насмешку Пеано. Племянник свергнутого
правителя Латании уже разбирался в секретах стратегии Гамова. И заранее
готовился выполнять самые парадоксальные приказы. Он, как и Гонсалес, был
прекрасным исполнителем, но не творцом новых концепций - как раз то, что
требовалось Гамову.
Жалею, что речь Гамова не была записана на пленку - стенографистов
Гамов не терпел, а записывающие аппараты в тот день почему-то не
задействовали. Союз с соседями нам невыгоден, говорил Гамов. Союзники
слишком много требуют и слишком мало дают. Такие союзы - гиря на наших
ногах. Но все изменится, когда они станут нашими врагами. Никто из них не
нападет на нас, пока Кортезия не окажет им помощи. Но, как ни богата
Кортезия, и ее ресурсы ограничены. Всего, что она предоставит им, она
лишит свои армии. Она сможет усилить наших соседей лишь ценой собственного
ослабления. Итак, превращение союзников во врагов какое-то время нам на
руку.
- Очень короткое время, Гамов. Но потом война, пылающая на Западе,
охватит нас пламенем со всех сторон!
- Любому военному удару наших теперешних союзников мы противопоставим
убийственное оружие.
- Гамов, я хотел бы услышать название этого неизвестного мне
сверхсекретного оружия.
- Ничего секретного. Оно называется Аркадий Гонсалес.
Все мы, конечно, удивились. Сам Гонсалес так вытаращил глаза, что на
секунды превратился из писаного красавца в урода. Впрочем, он быстро
успокоился и даже закивал, словно подтверждая, что именно он, Аркадий
Гонсалес, министр Террора и председатель международной Акционерной
компании Черного суда, является тем единственным оружием, которое способно
привести забунтовавших союзников к смирению. А Гамов развивал свою новую
идею:
- В тот день, когда союзники объявят нам войну, мы провозгласим их
военными преступниками. Черный суд вынесет заочно смертные приговоры за
расширение войны их министрам, генералам, военным промышленникам,
воинственным журналистам... И за исполнение приговоров назначим такую
цену, что она захватит воображение и оправдает любой риск. Мы разожжем в
любой стране пламя внутреннего истребления, пропитаем всех ужасом
собственной гибели за любое пособничество войне. У нас ведь много
сторонников.
- И бандитов, которые первые воспользуются заманчивыми наградами
Черного суда? - иронически добавил Вудворт. - Разве не об этом недавно
писал Фагуста?
- Мы разжигаем внутри страны частную войну против отдельных
преступников, а не против государства, - резко отпарировал Гамов. - Для
войны против государства нужны армии, для частной войны - палачи. Не
возражаю, чтобы палачи вербовались из бандитов. - Он помолчал и закончил:
- Последние дни я детально знакомился с нашими союзниками. Середнячки,
отравленные манией величия. Для них главное в мире - они сами. Гибель их
армий для них куда меньше значит, чем угроза собственному благополучию.
Они предадут свою армию, чтобы усилить личную защиту. И высосут из
Кортезии в десятки раз больше соков, чем высасывают из нас.
Вудворт посмотрел на меня - надеялся на мою поддержку. А добряк
Пустовойт изобразил на мясистом некрасивом лице такое страдание, словно на
него самого уже повели возвещенную Гамовым безжалостную личную охоту.
- Если будет голосование, я - за, - сказал я.
- Перейдем к военным делам, - предложил Гамов. - Попрошу остаться
Семипалова, Пеано, Прищепу, а также Вудворта.
Министр информации Омар Исиро перед уходом спросил, какая мера
откровенности допустима для прессы и стерео.
- Никакой откровенности, - сказал Гамов. - Глухая информация: что-то
обсуждали... Пусть фантазируют под свою ответственность.
Омар Исиро наклонил голову. Чувствую, что в моем повествовании о
Гамове имеется важное упущение: я ничего не говорил о таком члене Ядра,
как министр информации. Омар Исиро был незаметен. Невысок, молчалив,
скромен, исполнителен - сколько ни пытаюсь вспомнить что-либо яркое, не
вспоминается. Не знаю, за какие заслуги Гамов ввел его в Ядро, но на своем
месте Омар Исиро был не хуже любого другого.
- Вудворт, говорили ли вы с Жаном Войтюком? - спросил Гамов, когда мы
остались впятером.
- Говорил.
- О чем?
- Разные служебные неотложности. И о том, что Семипалов и Пеано
разработали план большого наступления от Забона на запад вдоль побережья.
И что направление удара меня беспокоит. Наши войска пройдут так близко от
пока нейтральной Корины, что она может всполошиться. Узкий пролив,
отделяющий северный Родер от Корины, - слишком ненадежная защита в случае
осложнений. И что я уговаривал диктатора повременить с ударом, но он
отказался. В общем, как мы с вами договорились, Гамов.
- Когда был разговор?
- Неделю назад.
- Докладывайте новости, - сказал Гамов Павлу Прищепе.
За последнюю неделю Войтюк встречался с двумя посторонними людьми.
Первая встреча - с продавцом магазина, тот доставил провизию. Втора...
