Сергей Снегов. Диктатор
сторінка №12
...се ихпродовольственные запасы будут в нашем распоряжении. Тогда всей мощью на
запад - и горе Вакселю!
- Вы говорите так, словно поддерживаете Гамова в его политике
завоевания соседних стран.
- Нет, я против завоевания стран, изменивших союзу с нами. Они должны
поплатиться за измену. Тут я с Гамовым. Но я и против того, чтобы победа
достигалась ценой страданий моих соплеменников. Будь я у власти, я бы
этого не допустил.
- Но пока допускаете?
Я сделал вид, что впадаю в раздражение.
- Войтюк, вы не понимаете главного: Гамов - диктатор, а Аментола -
только президент. Аментола встречает не только критику, но и
сопротивление. Гамов не допустит организованного противоборства у себя, но
с радостью стимулирует любую оппозицию Аментоле.
- Вы сказали - стимулирует?
- Удивляюсь вашей наивности! Неужели вам не ясно, что такой умный
политик, как Гамов, имеет своих агентов в Кортезии? Как-то он намекнул,
что один влиятельный политик - тайный его сторонник.
- Он не назвал его фамилии?
- Естественно. А если бы и назвал, я бы вам не сообщил. Будущее
темно. Если мне удастся заменить Гамова, этот его приверженец может
перейти на службу ко мне.
Я помолчал. Опять заговорил он:
- Простите, вы мне еще?.. В смысле указаний? Или информации?
- Разве вам мало? По-моему, я сказал все, что надо было. И боюсь,
даже больше того, что надо. Вы ловкий человек., Войтюк. Временами я
забываю, что вы агент наших врагов и, следовательно, мой личный враг, и
делюсь с вами, как с другом. У вас природное мастерство задуривать
собеседников и развязывать им языки. Идите, Войтюк.
Не знаю, принял ли он всерьез похвалу его шпионским умениям, но
удалился с поспешностью. Видимо, не терпелось передать новость, что захват
Кондука - не импульсивный ответ на уничтожение мирного городка Сорбаса, а
обдуманная стратегия поворота военных усилий на юг и восток, трагедия
Кондука - лишь начальный акт новой стратегии.
Меня вызвал Гамов. Он выглядел очень хмурым.
- Вам не понравилась беседа? Считаете, что я сделал ошибки?
Он с усилием усмехнулся.
- Игра, как всегда, проведена отлично. Был один момент... Я почти
поверил сам, что вы восстаете против меня... Когда говорили, что
несогласны с отвлечением наших сил с западного фронта на союзников. Очень
правдоподобно звучало. Но если так подействовало на меня, то еще сильней
должно подействовать на того подонка.
Я снова убедился, что Гамов обладает дьявольской интуицией. Он
усомнился во мне в момент, когда я сам в себе усомнился.
- Что с вами, Гамов? У вас похоронный вид. Случилось новое несчастье?
Ваксель прорвал нашу оборону?
- Случилось то, что ни вы, ни я вообразить не могли. Восстание в
тылу.
- Восстание? Кто восстал? Где восстали?
- Восстали водолетчики. Арестовали командиров, нагрузили боевыми
снарядами водолеты и пригрозили, что открывают военные действия.
- Что собираетесь делать?
- Лечу с вами и Прищепой усмирять бунт.
10
Водолетные базы размещались в горных и лесистых районах, далеко от
населенных пунктов. Не было у нас объектов, более засекреченных, чем эти
базы. Если бы враг дознался о количестве размещенных на них водолетов,
если бы он хотя бы отдаленно представил себе, какой уже создан воздушный
флот и как он непрестанно умножается, рухнули бы наши надежды на скорую
победу. Ни одна база не имела ни номера, ни названия; люди, призванные
туда служить, теряли право переписки с родными, встреч с посторонними
людьми, ни телефонные, ни телеграфные линии на базы не шли. Территория
окружалась частоколом непроходимых и непролазных насаждений, и в гуще
кустов таились датчики Прищепы, фиксировавшие каждого, кто приближался -
отдельно человека, отдельно зверя. Прищепа по передатчику, настроенному на
его индивидуальное излучение, принимал информацию с баз и передавал в
штаб. Ни перехватить такие передачи, ни скопировать передатчики - каждый
выпускался лишь в двух экземплярах - ни практически, ни теоретически было
невозможно, как невозможно полностью, до каждой клетки, скопировать
человека, как невозможна пока и задача проще - повторить на своем живом
пальце линии пальца другого человека.
В водолетчики мы подбирали парней, не обремененных семьей, здоровых,
сильных, проверенных на выносливость, на быстроту реакций, даже на
смелость и самоотверженность - и для таких испытаний имелись тесты. Эти
ребята были элитой нашей военной молодежи. И вот на крупной водолетной
базе они арестовали своих командиров, захватили водолеты и готовятся к
каким-то военным действиям. Поверить в это было невозможно!
- Мой связной вчера передал по своему каналу, что среди ребят
волнение, - в водолете рассказывал мне Прищепа то, о чем раньше
информировал Гамова. - Сообщил, что идет выяснить причины смуты. Часа два
никаких сообщений, затем торопливое: "За мной гонятся, командиры
арестованы, склады взломаны, водолеты захвачены, готовятся к военным
действиям..." И связь прервалась. Очевидно, связного арестовали.
- Передавал ли раньше ваш связной о готовящихся выступлениях? Хотя бы
о том, что у ребят скверное настроение?
- Передавал только, что ребята горячо обсуждают положение на фронте.
Еще передал, что всех взволновало вторжение в Кондук. Но он не нашел
ничего предосудительного в высказываниях.
- Под арест дурака! - гневно сказал Гамов. - Заметить волнение,
услышать горячие разговоры - и не установить, по какому случаю горячатся,
что волнует! Никудышные у вас сотрудники!
Прищепа промолчал.
Водолет опустился на площадь, окаймленную торцами обширных
двухэтажных казарм. Всего казарм, уходящих в глубину леса, было шесть. С
востока базу защищали горы, со всех остальных сторон - леса. Где-то в
чащобе высоких деревьев таились и склады с боеприпасами, и подземные
ангары на сто двадцать водолетов - такова была мощность этой базы, уже
полностью укомплектованной - по первому же приказу можно поднять все
машины в бой.
Наш водолет окружили беспорядочной толпой вооруженные водолетчики. Ни
у одного я не заметил ни почтительности, ни простой приветливости. От нас
не ожидали одобрения и нам не обещали доброго приема.
Гамов обратился сразу ко всем:
- Вы меня узнаете?
Ему ответило несколько голосов:
- Узнаем. Вы Гамов! Еще бы не узнать! Вы наш диктатор!
- Правильно - я ваш диктатор. Вы меня знаете. Я вас не знаю, вас
слишком много. Кто зачинщики бунта, выходите вперед.
Никто не двинулся. Гамов нехорошо засмеялся.
- Думал, вы похрабрей. Как же вас выпускать в бой, если вы и
поговорить страшитесь?
Из толпы выдвинулись четверо.
- Называйте свои фамилии, если хватит храбрости.
Они отчеканили:
- Альфред Пальман! Иван Кордобин! Сергей Скрипник! Жан Вильта!
- Пальман, Кордобин, Скрипник и Вильта - так? Слушайте мой приказ:
немедленно освободите арестованных командиров и доставьте их сюда. -
Зачинщики переглянулись, в толпе пронесся угрожающий шепот. Гамов возвысил
голос: - Вы и мне отказываетесь подчиниться?
Иван Кордобин вытянулся перед Гамовым.
- Вам подчиняемся. Пилоты, за мной!
Четверо ушли. Оставшиеся подтягивались, беспорядочная куча
превращалась во что-то похожее на строй. Водолетчики не вытянулись в ряд,
не разместились по ранжиру, но каждый - кто позади, кто спереди - старался
стать плечом к плечу с другим. Все это совершалось в полном молчании, они,
видимо, поняли, что держались не по-военному, и теперь старались
выправиться. Гамов повернулся к ним спиной и сказал мне:
- Не желают усугублять вины командиров, допустивших такое нарушение
дисциплины, и хотят хоть внешне показать, что те их чему-то научили.
- Учили, учили... И доучили до того, что были схвачены и посажены под
арест. Не командиры, а кислое тесто. Я посоветую Пеано всех отозвать в
столицу, а там разжаловать и отдать под суд.
Прищепа, молчавший с момента выхода из водолета, подал голос:
- И расшифруете, что у нас имеются особо засекреченные части. Уж не
думаете ли, что в столице не заинтересуются, что это за новые офицеры и за
какие провины их отдают под суд? Разведка врага не ограничивается одним
Войтюком, Семипалов.
Это было верно, конечно. Я пожал плечами. Гамов сказал:
- Наказать командиров надо, но за что и как? Пока не узнали, почему
затеяли бунт, нельзя выносить решений.
Командиры, в отличие от водолетчиков, чеканили шаг. Они выстроились,
отдали по форме честь. Гамов только кивнул им, а я и Прищепа тоже отдали
честь. Явное неуважение Гамова подействовало на командиров, все опустили
головы. Четверо зачинщиков воротились к своим, теперь это был настоящий
строй, к такому и старые служаки не могли бы придраться. В рядах, как
волна, пробежал шепот и замер, когда Гамов вдруг стал прохаживаться перед
строем.
Он прошелся в одну сторону, там стояли отдельно от пилотов командиры.
Гамов всматривался в водолетчиков, словно хотел запомнить каждое лицо, на
освобожденных офицеров не бросил и взгляда, словно их не существовало.
Потом, встав перед серединой строя, намеренно негромко заговорил:
- Взбунтовались... Арестовали всех офицеров... Подготовили машины к
боевым вылетам... теперь докладывайте - почему? Считалось - лучшая летная
часть, знатоки воздушных машин, будущие герои. А вы?.. Отвечайте!
И ему мгновенно ответил общий гул. Каждый выкрикивал что-то свое,
тянулся, отталкивал соседей, чтобы быть слышней. Молчащий строй мгновенно
превратился в орущую толпу.
Гамов обводил глазами кричащих людей - сперва повернул голову
направо, побежал глазами назад - до крайнего левого. Потом поднял руку. И
почти так же мгновенно, как раздались крики, установилась каменная тишина.
Я видел, что пилоты даже дыхание задерживают, чтобы отчетливо слышать
Гамова.
- Ясно, - сказал Гамов. - Ни одного молчальника. Все кричали, все
признаются в соучастии... Никто не отстраняется... Заговорщики! Но все же
у меня два уха, а не полтысячи - по паре на каждого, чтобы слышать только
его. Иван Кордобин! Выходи и говори за всех.
И опять Гамова не обманула интуиция. Возможно, среди других
зачинщиков тоже были хорошие ораторы, но что Иван Кордобин умеет зажигать
товарищей сильным словом, стало ясно сразу. Он не кричал, не нажимал на
выигрышные слова - просто говорил, как если бы раскрывал душу товарищу. И
я, вникая в признания и сетования Кордобина, отмечал про себя, как жадно
его слушает вся толпа, как одним молчаливым вниманием подтверждает и
усиливает все, что он говорил. Он точно высказывался интегральным голосом
всех.
А говорил он о том, как их, отобранных в полках и привезенных сюда
без объяснения, куда и зачем, наполнило гордостью то, что они определены в
водолетчики и что им вручаются самые совершенные воздушные машины, какие
знает сегодня мир. И как они зимние месяцы осваивали технику, изучали
летное искусство, наизусть заучивали инструкции, не только старались
хорошо отвечать на экзаменах, но и сами экзаменовали друг друга, в
казармах даже после отбоя всюду слышался шепот: "Ты спроси меня, а потом я
тебя спрошу, ну, давай". И спрашивали, и отвечали, и снова спрашивали.
Одна была мысль: скоро весна, их отряд перебросят в самый горячий район,
там они докажут, что не напрасно они с таким рвением осваивали науку
воздушной войны.
Но вот пришла весна, а мы не покидаем базы, все снова и снова
отрабатываем давно отработанные приемы. Враги крушат оборону, армии тяжко,
а мы, способные разнести любого врага, опять отсиживаемся и отлеживаемся.
Враг подвел метеогенераторы к нашим границам, заливает наши поля, гибнет
урожай, а мы бездействуем, хотя одним хорошим налетом могли бы уничтожить
все метеогенераторные станции кортезов! Нет, говорят нам, нельзя,
отдыхайте, насыщайтесь завтраками и обедами, вас кормят по усиленной
норме, надо этим пользоваться. Наконец сверкнул просвет. Какую-то
воздушную базу призвали к действию, отряд водолетов атаковал Кондук,
показал всему миру, какая сила в водолетном флоте, следующая очередь, так
мы понимали, наша. И опять - ничего! Враг наступает, а мы отсиживаемся, а
мы бездействуем!
До того дошло, что перестали говорить друг с другом. Сходимся в
столовой, один на другого не смотрит, еда в рот не лезет. А когда враг
оттеснил нас из Патины, вступил на нашу территорию, поняли - дальше
терпеть нельзя. Мы пошли к командованию с просьбой поднять боевые машины -
и летом на фронт! Без нас там дольше не могут! А в ответ - не смейте об
этом и думать! Поступит приказ выступать - выступим. Мы настаивали, мы
требовали - пригрозили зачинщиков посадить за решетку, остальным - наряды
за нарушение дисциплины. Стало ясно - кто-то вверху саботирует победу,
искусственно отстраняет нас от сражений, а командиры выполняют преступные
указания. Тогда решили арестовать командиров и самим срочно готовить вылет
на фронт. И посадили их, и стали вооружать отряд. А тут сообщение о вашем
прилете... Рапортую, диктатор: готовы нести всю ответственность за
самовольные действия. И готовы немедленно вылететь на любой участок фронта
для боевых действий.
Кордобин отступил назад. И встал в строй в первом ряду.
Гамов не торопился с ответом. Он с тем же непонятным вниманием
оглядывал водолетчиков, всматривался в каждое лицо, словно о каждом
размышлял. Не только эти провинившиеся парни в военной форме, не только их
командиры, ожидавшие наказания за недопустимое происшествие, но и сам я с
нетерпением ожидал, что скажет Гамов. Я часто ошибался, прикидывая, что
Гамов решит, он умел быть непредсказуемым. Но здесь решение было одно -
так мне представлялось: зачинщиков наказать - не слишком жестоко, они ведь
нужны для полетов, а не для гауптвахт; вынести выговоры и командирам,
кого-то отстранить от командования, остальных простить, но обязать впредь
терпеливо ждать приказов.
Гамов поступил по-иному.
- Дайте-ка мне что-нибудь под ноги, я низенький, а вы вон какие
высокие, - сказал он будничным голосом.
Несколько водолетчиков проворно подтащили деревянный ящик, в каких
перевозят вибрационные снаряды. Гамов теперь возвышался на голову над
строем. И снова он долго осматривал всех, не начиная речи, а сотни глаз
впивались в него.
- Спасибо! - сказал он вдруг. - Спасибо вам, друзья, за то, что вы
такие! - В строю пронесся и быстро замер шум. Гамов повысил голос: -
Спасибо вам за то, что вы понимаете, как тяжко на фронте, чувствуете, что
нужны родине, что она нетерпеливо ждет вашего появления на полях сражений!
Спасибо за то, что вы не только своим боевым умением, но и жизнью готовы
встать на защиту нашей общей матери! От всей души, от всего сердца -
благодарю! - Он быстро поднял руку, чтобы не дать вырваться крику изо всех
глоток. - Конечно, выбрали вы неправильный путь - арестовывать своих
командиров, заслуженных офицеров, благородных патриотов. Такие поступки
недостойны вас. Вы уже сами понимаете, как жестоко, как несправедливо
оскорбили своих офицеров неповиновением, незаслуженным арестом. Но прощаю
- вы скоро искупите свою вину в воздухе над армиями нашего врага. - Он
опять поднял руку, требуя молчания, и повернулся к командирам. - А вам,
офицеры, я строго выговариваю, что допустили такой непорядок в дивизии.
Печальный факт - позволили арестовать себя - требует, чтобы всех вас
повторно арестовали, потом понизили в должности. Однако прощаю и вас,
время не такое, чтобы томить за решеткой боевых командиров. Но это не все,
с чем хочу обратиться к вам. Не самое главное, что допустили безобразное
нарушение дисциплины. Главное в том, что вы воспитали в дивизии истинных
патриотов, верных сынов родины! Главное в том, что они рвутся в бой, что у
каждого одна мысль - прервать вторжение врага. Спасибо вам за это,
офицеры, спасибо!
Если бы Гамов в этот момент поднял не одну, а обе руки, настаивая на
молчании, никто бы не увидел поднятых рук: все повернулись к командирам,
восторженно орали. Не сомневаюсь, что водолетчиков, когда первая
горячность спала, томило не так опасение кары за собственное бунтарство,
как страх, что командиров, опозоренных незаслуженным арестом, еще и
накажут за то, что допустили самоуправство. И ни один офицер не ждал, что
сам строгий диктатор, вместо того, чтобы понизить в воинских званиях,
отстранить от должности, будет благодарить их. Впереди своих офицеров
стоял командир дивизии, старый летчик, он прилетел когда-то к нам в
окружение с Данило Мордасовым. Корней Каплин, так его звали, тогда он был
майором, теперь полковник. И он кривил лицо, стараясь удержать слезы,
опускал голову, чтобы их не видели, а их видели все, и летчики орали и
махали руками, ликуя, что он прощен за их проступок против него и что он
их тоже прощает, и эти его слезы - знак любви к ним, а также и глубокого
уважения к нему и самого Гамова, и всех их, его питомцев - благодарили
старого командира за то, что он плакал.
Нет, Гамов знал, как покорять души людей!
Прошло не меньше двух-трех минут, прежде чем весь строй опять
повернулся к нему. Гамов снова поднял руку, восстанавливая тишину. И когда
тишина, накаляясь от ожидания, стала почти бездыханной, он заговорил так,
что стал отчетливо слышен самым дальним в строю.
- Друзья мои, один из зачинщиков вашего патриотического бунта сказал,
что у вас подозрение - а не сидит ли где-то вверху человек, сознательно
отстраняющий вас от участия в военных операциях. Открыто объявляю вам -
да, есть человек, отстраняющий вас от сражений. Этот человек - я. Но не
потому, что саботирую победу, а потому, что подготавливаю ее. Здесь скрыт
один из величайших государственных секретов. Но я расскажу его, чтобы
укрепить ваши растерявшиеся чувства, чтобы внести твердость в ваши души.
Даже не все министры знают то, что я вам сейчас открою. Да, на фронте
плохо. Армия отступает, урожай гибнет под потоками, которые мы не можем
отразить. Наши бывшие союзники мобилизуются против нас, наш главный враг -
Кортезия - вооружает их армии. Плохо сегодня, очень плохо! А завтра будет
хуже. Это надо с беспощадной правдивостью, со всей мукой сознания понимать
- завтра будет хуже! Что же, признать наше поражение, оплевать себя
позорной кличкой "агрессоры", склонить шею под сапог победителя,
выскребывать у наших семей последние деньги на репарации? Нет! Тысячи раз
- нет! Мы не побеждены и не будем побеждены. Ибо у нас могучий резерв,
способный повернуть весь ход войны, способный принести нам окончательную
победу. Этот могучий резерв - вы! Открываю вам величайшую тайну нашей
стратегии. Мы создали грандиозный воздушный флот, вы лишь одна из многих
дивизий этого флота. Дивизия, одним ударом поставившая Кондук на колени,
такая же, как ваша, даже слабее вашей. Вот такая у вас мощь! Враг и не
догадывается о наличии у нас подобного флота, не ожидает, что над полями
сражения скоро появится новая сила, которой он ничего не сможет
противопоставить. Но мы не должны использовать преждевременно вашу ударную
силу. Еще не все дивизии укомплектованы, заводы выпускают все новые
водолеты, их надо вооружить и освоить. Было бы преступлением пускать вас в
бой по частям. Да, плохо сегодня, плохо, но завтра начнется спасительный
перелом. И его создадите вы - самый крупный наш резерв, самая твердая наша
уверенность в победе. Не было бы вас, мы давно прекратили бы войну,
признали свое поражение. Но вы есть - и вы величайшая надежда родины!
Сегодня армия еще сдерживает врага, наносит ему огромные потери. Но
завтра, мы это знаем, он прорвет последнюю линию нашей обороны - и ринется
исполинской тушей в глубь страны. И тогда ваша мать, родина ваша, воззовет
к вам: "Дети мои, погибаю! Идите спасать меня, только вы одни способны
меня спасти. И если понадобится, умрите за меня, за ваших матерей и отцов,
за вас самих, чтобы не попасть в унижение и позор." Вот так она скажет
вам, своим верным спасителям, своим верным сынам. И тогда идите и
умирайте!
... Я часто думал потом - что было бы, если бы Гамов закончил свою
речь к взбунтовавшимся водолетчикам не патетическим призывом умирать, а
скромней, по-деловому. Как поначалу завел эту удивительную речь, как
обычно говорил на заседаниях правительства - назвал бы количество
водолетов, боевую мощь полков, открыл секреты комплектования воздушных
соединений, доказал бы, что перевес будет непременно у нас. Убедительных
доказательств было бы больше, он смог бы гарантировать победу, а не
пророчить гибель. Наверное, он с такой речью и собирался обратиться к
взволнованным парням - и смог бы и убедить их в своей правоте, и укрепить
их уверенность в нашей победе, и доказать, что делает все нужное для нее,
и что в ней они станут решающей силой. Так бы поступил и я. Но он увидел
раскрасневшиеся лица, горящие глаза, почти не дышащие от напряжения рты -
и мигом перестроил речь. И призвал их к величайшей чести - умереть за
родину, если родина того потребует. И добился неописуемого эффекта!
Едва он почти выкрикнул последние слова, как строй, каменевший в
исступленном молчании, всей массой ринулся к нему. Десятки рук взметнули
его вверх. Толпа ликовала, в ней не было слышно отдельных голосов, она
обрела свой собственный голос, один восторженный голос из сотен голосов.
Теперь Гамов возвышался над нами уже не на голову, а на все туловище, и
смеялся, и что-то говорил, и показывал жестами, что ему неудобно на руках,
что он хочет спуститься на землю. Но его несли вдоль всех шести длинных,
как бараки, двухэтажных казарм, обнесли по всему периметру площади и
начали новый круг. У меня заложило уши от восторженного ора молодых
глоток, от топота сапог, от шума теснящихся к Гамову тел. Сперва я глядел
только на водолетчиков, любовался ликующими юными лицами, распахнутыми
восторженными глазами. Потом присмотрелся к Гамову и понял, что ему нужно
срочно помочь. Он посерел, сжимал губы. Я вспомнил, что он плохо переносит
тряску, и, огибая радостно беснующуюся толпу, подобрался к офицерам. Они
все так же стояли в сторонке и, хоть внутренне чувство дисциплины не
позволяло им неистовствовать, на лицах читалось, что они сейчас испытывают
те же чувства, что и их разбушевавшиеся питомцы.
- Надо выручать диктатора, - сказал я Корнею Каплину. - Он еле
держался на ногах, а тут такие волнения... У него закружилась голова...
Каплин что-то сказал одному из офицеров. Тот выдвинулся вперед и
пронзительно засвистел. Три раза он дунул изо всех сил в рожок, вынутый из
кармана. Сперва задние обернулись, потом и те, что были поближе к Гамову.
Его опустили на землю, он пошатнулся, но устоял на ногах. Два первых
свистка, похоже, означали призыв к вниманию, а последний, с переливами,
приказ строиться. Все кинулись на свои места. Не прошло и минуты, как
перед нами стояла четкая шеренга. Вперед вышел полковник и молча оглядел
построившихся водолетчиков. И в его молчании, и в том взгляде, каким он
обводил их, была благодарность за то, что после беспорядков, они,
усмиренные, показали, что не утратили дисциплины и послушания командирам -
и быстрота построения, и четкость строя свидетельствуют именно о
послушании и вернувшейся дисциплине, и сам он видит, и глава государства
видит, что впредь не будет ни своеволия, ни беспорядков.
Офицер с рожком скомандовал:
- В казармы, на учения!
Спустя минуту на площади оставались только полковник и несколько
офицеров. Водолетчики не шли, а бежали в казармы - демонстрировали
скорость исполнения приказов. Гамов с улыбкой пожаловался:
- Так закружили, что чуть не потерял сознание.
Полковник спросил:
- Какие будут распоряжения, диктатор?
- Сперва вопрос: эти зачинщики?.. Пальман, Кордобин, Скрипник,
Вильта... Они как в учении и казарменном быту?
Полковник посмотрел на помощников и, видимо, понял, что они заранее
согласны с тем, что он собирается доложить.
- Отличники! Считали их первыми кандидатами на повышение, даже
рапорты заготовили. Теперь, конечно...
Гамов не дал ему договорить:
- Семипалов, какую вы утвердили структуру у воздушных дивизий?
- Как в пехотных и артиллерийских: восемь полков.
- Промежуточных соединений нет?
- Не создавали.
- Теперь создадим промежуточные соединения - бригады. Каждая
воздушная бригада из двух полков. Полковник, разбейте вашу дивизию на
четыре бригады и командирами назначьте этих отчаянных... Альфред Пальман,
Иван Кордобин, Сергей Скрипник, Жан Вильта. Я не ошибся? - Гамов любил
демонстрировать память.
Вряд ли офицерам могло понравиться неожиданное решение Гамова. Корней
Каплин сохранил спокойствие, но у остальных лица вытянулись. Гамов умел
переломить любое настроение в свою пользу. Он дружески сказал:
- Вас покоробило, что ваши подчиненные, к тому же проштрафившиеся,
вдруг станут начальствовать над вами? Есть здесь обида, есть. Но есть и
гордость! И не за них гордость - за себя! Ибо вы воспитали и научили так,
что они даже вами могут командовать. Ученик должен превзойти учителя, если
учитель хорош, ибо иначе нет движения вперед. И если они окажутся на своем
месте, если хорошо будут командовать бригадами, то в этом прежде всего
ваша заслуга. И чем выше они, молодые, поднимутся над вами, тем
значительней ваша собственная заслуга, тем больше вам чести и
благодарности. Поздравляю вас, командиры, с успехом в подготовке новых
офицеров! Ни я этого не забуду, ни родина не забудет. Вопросы есть? Нет?
Тогда мы отбываем.
В водолете я не удержался от упрека:
- Гамов, не слишком ли вы рискуете? Назначить в командиры бригад
юнцов! Ни разу не были в сражениях, успехи только в учениях... А если
спасуют в первом же бою?
- Не похоже на них, Семипалов. Пришлите им приказ о присвоении
четырем бригадирам бригад приличествующих воинских званий. Прищепа, что вы
хохочете?
Прищепа не хохотал, только улыбался. На площади он молчал, только
профессионально во всех всматривался. Но в водолете им овладело веселье.
Он восстановил на лице серьезность и ответил:
- Представил себе, как выглядит со стороны сегодняшняя сцена на
площади. Солдаты взбунтовались, посадили в тюрьму командиров. А их за это
благодарят, повышают в званиях, назначают на офицерские должности. И
командиров благодарят, что воспитали солдат, способных на нарушение
дисциплины. Хвалят офицеров за то, что дали себя арестовать! Прочитал бы о
таком событии в книге, никогда бы не поверил!
- Неклассическая трактовка дисциплины, - заметил я.
- Надеюсь, теперь я могу не выполнять приказа посадить под арест
моего связного? - продолжал Прищепа. - Он проштрафился не больше, чем
другие офицеры. Правда, благодарить его за это не буду.
Гамов огрызнулся:
- Приказа об аресте вашего связного не отменяю. Офицеры воспитывали
патриотизм в своих солдатах и не заметили, что патриотизм вдруг вступил в
противоречие с дисциплиной. А связной должен непрерывно информировать о
состоянии дивизии и проглядел, что в ней творится. Он не выполнил своего
профессионального долга. Дайте ему работу попроще. Для серьезных дел он не
годится.
Я сказал:
- Вы пообещали водолетчикам, что скоро отправите их на фронт. Я
удивлен. Пеано не собирается в ближайшее время поднимать авиацию.
Гамов покачал головой.
- Вы меня неправильно поняли. Авиация будет задействована, когда в
ней возникнет необходимость, а не по требованию водолетчиков. Единичные
происшествия не могут отменить большой стратегии.
11
Фердинанд Ваксель продолжал свое неторопливое - и неотразимое -
наступление в глубь Латании, а в Кортезии гремел скандал. Лидера оппозиции
в сенате Леонарда Бернулли уличили в подозрительной связи с враждебными
элементами. Некое "Общество сочувствующих промышленников" внесло в
избирательный фонд сенатора пять миллионов диданов, он сам торжествующе
объявил, что пользуется поддержкой этого общества, перечислил приношения
от других организаций. Полиция проверила источники доходов сенатора и не
обнаружила "Общества промышленников". Человек, назвавшийся его
представителем, как в воду канул. Бернулли помнил фамилию, внешние
приметы. Поиски полиции были безрезультатны - такого человека в Кортезии
не существовало.
В сенате сам Амин Аментола обвинил Леонарда Бернулли в общении с
подозрительными людьми и намекнул, что не удивится, если в деятельности
сенатора вскроются факты, о каких сегодня никто не подозревает.
Разъяренный сенатор обвинил президента в клевете. Глава государства,
применяющий нечестные методы борьбы с политическими противниками,
недостоин руководить великой страной. Я буду добиваться досрочного
смещения Аментолы! - страстно кричал он. Сенат предписал расследовать
неприятный инцидент и доложить о результатах.
Прищепа попросил срочного приема у Гамова. Гамов вызвал меня и
Вудворта.
- Первая фаза игры прошла удачно, - докладывал Прищепа. - Сомнения в
деятельности Бернулли посеяны. Аментола с радостью ухватился за информацию
от Войтюка. Но дальше - осложнения. В честность Бернулли верят не только
его друзья. Он один из немногих сенаторов, не запятнанных неблаговидными
поступками. И он так горячо уверял в своей невиновности, что мысль о
провокации показалась многим убедительной. Правда, в ней подозревают не
нас, а самого Аментолу. У президента много противников. Они рады сделать и
ему политическую пакость, как он - они все больше в том уверяются - сделал
такую пакость сенатору. Пока результат нашей игры довольно неопределенный.
Аментола ждет расследования и осторожничает. Вместо того, чтобы
разбазаривать резервы по союзным странам, он стал их придерживать - ни им
не посылает, ни Вакселю.
- Уже то хорошо, что он не усиливает Вакселя, - сказал Гамов. - Но
если наступит кризис, Аментола без промедления перебросит накопленные
резервы через океан. Надо все-таки постараться, чтобы он расплескал их по
союзникам, у них ни при каком кризисе он подачки обратно не выдернет.
- Операция с Бернулли планировалась в несколько стадий, - заметил
Вудворт. - И последней стадией было...
- Совершенно верно - похищение сенатора. Вы приступили к последней
стадии, Прищепа?
- Бернулли уже похищен. Сейчас он в нейтральной стране. Через три дня
я вас познакомлю в этом кабинете с ним - живым, невредимым и ошалевшим от
ярости.
- Буду рад встретиться с бывшим моим приятелем, - сказал Вудворт. -
Не уверен, что это доставит ему такую же радость.
- Я подготовил правительственное сообщение о том, что наш агент в
Кортезии, сенатор Леонард Бернулли, попал под подозрение, - продолжал
Прищепа. - И чтобы спасти жизнь этого ценного сотрудника, мы переправили
его в Латанию, где он в настоящее время и находится. И второе сообщение -
указ о награждении Бернулли, бывшего сенатора Кортезии, ныне консультанта
министерства внешних сношений Латании, орденами и денежной премией. Вот
эти два документа.
Гамов положил оба извещения в стол и задумался.
- Доказательны ли эти бумажки? Ведь написать можно все, что
захочется. Будут ли за газетными строчками веские аргументы?
- Они уже есть. Можете полюбоваться.
Прищепа разложил на столе несколько фотографий. На одной Гамов,
улыбаясь, обнимал смеющегося Бернулли. На другой два старых друга -
Вудворт и Бернулли обменивались крепким рукопожатием. Была и общая
фотография - Бернулли среди членов правительства Латании; и у всех были
смеющиеся лица. Прищепа сказал:
- Чудеса фотомонтажа. Лица и фигуры скомпонованы из подлинных
фотографий. Анализ негатива показал бы подлог, но в газетных снимках он
совершенно невидим. Теперь просьба к вам, Вудворт. Вы учились вместе с
Бернулли в университете, какое-то время приятельствовали. Для удачного
завершения операции хорошо бы напечатать ваше интервью о прежней дружбе с
Бернулли. И в нем сказать, что вы оба с юношеских лет - враги
общественного строя Кортезии и дали тайную клятву с этим строем бороться.
Вы для этого переехали в Латанию, а Бернулли подрывал Кортезию изнутри.
Убедительно бы прозвучало...
- Не могу сказать, чтобы мне была приятна такая ложь... Хорошо, я
напишу что-то вроде того, о чем вы просите.
Гамов сказал со вздохом:
- Не знаю, не знаю... Не один же Бернулли умный человек в Кортезии.
Мы построили расчеты на том, что Кортезия переоценит свою мощь, разбазарит
свои резервы и понадеется на распрю в нашем правительстве. Один обман,
другой, третий... Можно ли построить большую политику на непрерывных
обманах?
- Большую политику - нельзя, а большую стратегию - можно, - сказал я.
- Военные действия основаны не только на силе, но и на том, чтобы
перехитрить противника. Не понимаю, почему вы вдруг засомневались?
- Слишком уж гигантские ожидания строятся на таком небольшом камешке,
как сенатор Бернулли. Нужно что-то еще, более крупное, более
впечатляющее...
- Вы знаете, что нужно еще?
- Не знаю. Думаю. И вас всех прошу подумать. Аментола осторожничает с
отправкой своих резервов союзникам, так вы сказали, Прищепа? Очень
тревожный признак! Повторяю: успех нашего будущего наступления
гарантирован только в том случае, если мощные резервы Кортезии будут
разбрызганы по союзникам.
- Будем думать, - сказал я за всех.
На третий день мне позвонил Прищепа:
- Приходите в маленький кабинет. Наш заокеанский друг прибыл.
У Гамова уже находился Вудворт, вскоре пришел и Прищепа.
- Усыпленного пленника оживили, он приходит в себя, но еще не вполне
соображает, что к чему, - сказал он. - И не верит, что похитили его мы. Он
предполагает, что это козни Аментолы и что он еще где-то в Кортезии.
- Поверит, когда поглядит на меня. - Вудворт усмехнулся. Насмешливая
улыбка на его аскетическом лице выглядела зловеще.
Похищенного сенатора ввели агенты Прищепы и сразу вышли.
- Добро пожаловать, сенатор, - доброжелательно произнес Гамов.
Бернулли растерянно оглядывался. На фотографиях он выглядел
пристойно, а в жизни был форменным уродом - низкорослый, широкоплечий -
туловище бочкой, с огромной головой, приличествующей великану, а не
карлику. На широкощеком сером лице светили выцветающие глазки,
проницательные до колючести, над ними нависали широкие полосы седеющих
бровей, а все увенчивала копна сивых волос. Внешность была незаурядная. Он
был лишь на два-три года старше Вудворта, но выглядел старше лет на
двадцать.
Он уставился на Гамова, видимо, признал, что этот человек похож на
диктатора Латании, чьи портреты часто появлялись в газетах Кортезии. Затем
перевел взгляд на меня и Прищепу, но наши лица ничего ему не сказали.
Поглядев на Вудворта, Бернулли передернулся.
- Джон, вы? - прохрипел он. - Значит, правда?
- Узнали все-таки! Сколько лет мы не виделись, Леонард? Четырнадцать?
Должен констатировать, что вы очень постарели за этот срок. Нелегко быть
лидером оппозиции при таком ярком президенте, как Амин Аментола. Он одним
своим существованием обрекал вас на второзначность, дорогой Леонард.
Бернулли повернулся спиной к Вудворту.
- Чего от меня хотите? - спросил он Гамова. - Зачем похитили?
- Хочу познакомиться с таким замечательным политиком, как вы, - без
тени насмешки сказал Гамов. - Поглядеть, как вы пожмете руку своему
старому другу Джону Вудворту.
Ярость исказила уродливое лицо Бернулли.
- Даже если будете пытать меня, не пожму руки предателю!
- Вы уже сделали это. - Прищепа положил на стол фотографию, где
Бернулли крепко стискивал руку улыбающемуся Вудворту.
Бернулли схватил фотографию, жадно ее рассматривал, потом прикрыл
тяжелыми веками запавшие глаза - и несколько секунд размышлял.
- Неплохо. Что еще заготовили?
- Кое-что есть. - Прищепа разложил снимки.
Бернулли покачал головой.
- Фотограф - мастер, но для политики не годится. В этот вздор никто
всерьез не поверит. Эксперты докажут, что для монтажа использованы старые
снимки, где я совсем в другом окружении, разговариваю с другими людьми.
Достаточно перелистать старые газеты.
- Предусмотрено, сенатор. На наших снимках не использовались
фотографии из газет. Их делали наши агенты на ваших митингах. Ни один
эксперт не докажет, что это монтаж, а не реальность.
Бернулли снова посмотрел на свое дружеское рукопожатие с Вудвортом и
с отвращением швырнул фото на стол.
- Все-таки несолидно, - изрек он и даже изобразил на лице
издевательскую усмешку. - Я был высокого мнения о вашей политике, Гамов.
Мне думалось, она основывается на широких концепциях. Одно это решение
разделаться с ненадежными союзниками, чтобы взвалить их содержание на
Кортезию... Ни одной минуты не сомневался, что вы преследуете одну цель -
ослабить Вакселя, поистрепать его армию, а потом нанести губительный удар.
Аментола вас недооценивает, я понимал вашу силу. А вы фальсифицируете
фотографии! - Сенатор вдруг впал во вдохновение, глаза его засверкали,
голос из хрипловатого зазвучал металлом - так, наверно, этот карлик вещал
с трибун, покоряя слушателей жарким красноречием. - Диктатор, я вам
открою, какую страшную ошибку вы совершаете. Вы меня похитили во вред, а
не на пользу себе. Аментолу не обманут ваши дурацкие фотографии. Он в этом
открыто не признается, но про себя задумается и поймет, что я был прав,
нападая на его политику, и политику эту нужно менять. Раз вы похитили
меня, значит, вам страшны были мои требования, вот к чему он неминуемо
придет. И тогда - и одного дидана не стоят ваши фотографии!
- У нас не только фотографии, - возразил ему Прищепа.
Бернулли стремительно повернулся к нему.
- Еще другой вздор придумали? Наградите меня публично орденом за
секретную службу вашей стране? Найдете для этого актера, похожего на меня,
будет на стерео выглядеть убедительно для идиотов. Выплатите мне
единовременно внушительную сумму, это уж вовсе не сложно, простое
объявление в газетах. И, конечно, назначите мне пожизненную пенсию, да
такую, чтобы в Кортезии ахнули, - вот же какие были заслуги, что враги так
щедро его одарили.
- О пенсии не думали, - признался Прищепа. - Спасибо за подсказку.
- Дешевка! - злорадно объявил Бернулли. - Политика для дебилов. Узнаю
почерк моего университетского друга. Никогда не понимал, почему этого
человека так высоко оценивали. Ординарнейшая личность! - Он говорил это,
по-прежнему стоя спиной к Вудворту. - Для чего вы его взяли, диктатор?
Вашему предшественнику Маруцзяну он подходил, у Аментолы он бы сделал
карьеру, эти оба ему по росту. А вам зачем? Видите, как я вас высоко
ставлю! Ничего крупней фальшивки с награждениями и фотографиями он вам не
придумает. Сам предатель, дважды изменник - своей стране и своему
покровителю Маруцзяну, - он просто неспособен подняться выше лжи и
предательства.
- Вы считаете себя политиком более высокого ранга, чем Вудворт? -
спросил Гамов.
Лицо Бернулли изобразило возмущение.
- Вы в этом сомневаетесь? Тогда зачем похитили меня? Зачем шельмуете
наградами и радостными улыбками на фальшивых фотографиях? Вудворта никто
не собирается похищать. И ни Маруцзян, принявший его первое предательство,
ни вы, использовавший второе, ни Аментола, если Вудворт надумает стать
трижды предателем, ни один из вас троих не наградит его так, как вы
собираетесь награждать меня за одно то, что никого и ничто не предавал.
Разница все-таки!
- Да, разница существенная! - согласился Гамов. Я видел, что сейчас
он нанесет этому самоуверенному заносчивому карлику неотразимый удар. - И
я очень рад, что разницу между вами и Вудвортом все понимают, как вы
объявили. Тогда и все поймут, что именно такой человек, как вы, нужен
такому человеку, как я. Вы правы, фотографии и награды - дешевка.
Серьезные люди усомнятся. А ведь нам важно мнение серьезных людей, не так
ли, сенатор? Но если я объявлю себя счастливым, что такой глубокий, такой
во всех отношениях выдающийся человек, как вы, стал моим консультантом,
моим помощником, моим - и такого слова не побоюсь - дружеским наставником?
Не поверят ли тогда в ваше предательство самые верные ваши друзья? Не
услышат ли они в похвалах вам, так щедро мной расточаемых, ваших
собственных оценок самого себя? Не поймут ли они, что наконец оценили по
достоинству все ваши удивительные способности, над которыми издевались в
Кортезии? И что такое глубокое понимание вашего таланта само является
убедительнейшим оправданием измены?
Думаю, только теперь Леонард Бернулли впервые по-серьезному осознал,
что встретился с противником иного веса, чем были для него Амин Аментола и
другие враги. Лицо, только что выражавшее сарказм и презрение,
перекосилось. Он с трудом выдавил из себя:
- Вы этого не сделаете!
Гамов подошел вплотную к Бернулли. Как всегда, когда он встречал
большое сопротивление, Гамовым овладевало бешенство. Он уже не говорил, а
шипел:
- Сенатор, вы будете мне служить! Вы разгадали мои тайные планы - за
это поплатитесь тем, что поможете претворить их в жизнь.
Леонард Бернулли не отвел глаз от бешеного лица Гамова.
- Позвольте дать вам один совет, диктатор.
- Говорите.
- Прикажите тайно меня расстрелять. Если я останусь в живых, я рано
или поздно разоблачу ваши фальшивки и испорчу вам игру.
Гамов воротился на свое место и вызвал охрану.
- Спасибо за предупреждение. Постараюсь, чтобы разоблачение было
поздно, а не рано, тогда оно не испортит игры. А пока вы нужны мне живым.
Труп ваш бесполезен, а живым вы еще пригодитесь.
Охранники увели сенатора Леонарда Бернулли.
Гамов сидел за столом задумавшись. Вудворт, побледневший, еще не
отошел от оскорблений, нанесенных ему бывшим другом. Прищепа осторожно
заговорил:
- У меня новость. Арестованные Маруцзян и маршал Комлин дали
показания о покушении на вас. Разрешите доложить?
Гамов раздраженно отмахнулся.
- Не к спеху. Покушение не удалось - это единственно важное. И
Сербин, прикрывший меня от кинжала, выздоравливает. Будем опубликовывать
фальшивки о Бернулли? Ваше мнение, Вудворт?
- У нас просто нет другого выхода, Гамов. Бернулли человек умный и
злой, но преувеличивает не только свои дарования, но и то, что в его
честность так уж все верят.
- Главное, чтобы Аментола поверил в его нечестность, - добавил я. -
Прищепа собрал такой букет данных против Бернулли, что их трудно
опровергнуть. Да и кто захочет опровергать? Не Аментола же.
Гамов весело проговорил:
- И Бернулли соглашается, что Аментола публично не усомнится, что его
враг - изменник. Но он предупреждает, что наша хитрость не обманет
президента, а заставит задуматься, верна ли его политика. Аментола уже в
нерешительности, как держаться. Если он изменит своим обещаниям союзникам,
вся наша операция с Бернулли станет пустышкой. Нужно что-то еще придумать
- и поубедительней похищения сенатора.
Вудворт сказал, что у него нет никаких новых предложений. Я
промолчал. У меня появилась одна идея. Но нужно было время, чтобы самому в
ней утвердиться.
12
Теперь каждую свободную минуту я возвращался мыслью к этой идее -
рассматривал ее со всех сторон, оценивал ее эффективность. И все снова и
снова вспоминал сцену у водолетчиков, когда Гамов призывал молодых парней
умирать за родину. В чем была сила его призыва? Да именно в том, что он
призывал их не к славе, не к наградам, не к почестям, а к величайшей
человеческой жертве. Он знал главную цель, главную задачу человека - быть
нужным. Мера нужности есть истинная мера собственной высоты. Так мать
бесконечно нужна своему ребенку - в том и значение матери, величие ее
творящей функции в человечестве. Так и отец нужен семье, так и дети нужны
стареющим родителям. Нет, как часто путали собственную пользу с нужностью
себя для других! Ибо пользу может принести любой, носитель пользы
заменяем, а нужность незаменяема. Нельзя заменить отца, нельзя заменить
мать, можно лишь воспользоваться пользой от других, мать и отец
единственны. И Гамов, глядя в распахнутые глаза юнцов, самым высоким
пониманием понял, чего от него ждут и на что он вправе рассчитывать. И он
приписал им великую нужность для родины, одарил их величайшей честью: без
вас, сказал он, мы не сможем. Мы готовим вас на грозный час - спасать нас
всех, ибо только вы одни, только вы и никто другой способны нас спасти.
Так будьте достойны самого священного - самих себя будьте достойны! Вот
так он воззвал к ним, и они ответили на призыв восторгом и благодарностью.
Ибо всей душой поняли, какая в них видится великая нужность, какой их
одарили честью - и ликовали, что так огромно оценены!
Теперь и я знал, как поступать.
Я попросил у Гамова совещания с Вудвортом и Прищепой.
- Вы потребовали придумать что-то новое, гарантирующее успех игры с
Войтюком, потому что похищение и лжеобвинение Бернулли может не дать такой
гарантии, - так начал я. - Я предлагаю объявить меня изменником родины в
пользу Кортезии и приговорить к смертной казни.
- Изменником? - вскричал Прищепа.
- К смертной казни? - еще громче крикнул никогда не повышающий голоса
Вудворт.
- Изменником и к смертной казни, - повторил я.
Гамов не выговорил ни слова, только смотрел округлившимися глазами. И
по его молчанию, по взгляду, полному напряженной мысли, я вдруг понял, что
именно такого предложения - или чего-то близкого к нему - он и ожидал от
меня. Он довольно спокойно произнес:
- Обоснуйте свою идею, Семипалов: она все же парадоксальна.
- Все очень просто и очень логично. Какая была главная задача
операции с Войтюком? Уверить Аментолу, что разыгралась тайная борьба за
власть между Гамовым и Семипаловым и что Аментоле надо делать ставку на
Семипалова, ибо мир с Гамовым невозможен. И что сил у Гамова хватит
отразить наступление на одном фронте, но удара со всех сторон, натиска на
Латанию ее бывших союзников ему не преодолеть. В это Аментолу удалось
убедить, но яростное сопротивление Бернулли заставило президента
заколебаться. Мы объявили Бернулли своим агентом, но самого его не
заставим публично признаться в предательстве - и это сохраняет почву для
сомнений. Если же объявить всему миру, что я передавал Кортезии важнейшие
государственные секреты, места для сомнений не останется. Таким образом
достигнем двух успехов: подтвердим истинность сведений, которые передал
Войтюк, и окончательно опорочим Бернулли, подвергавшего сомнению эти
сведения.
- И ради этого вы соглашаетесь добровольно предать себя смертной
казни? - Вудворт еще не отошел от потрясения.
- Соглашаюсь быть осужденным на смертную казнь, Вудворт. Не более
того.
Гамов задумчиво проговорил:
- Логика в идее есть. И хорош повод - похищение Бернулли. Сенатор мог
и услышать, что в нашем правительстве имеется высокопоставленный
предатель, на которого делают ставку. И информировал нас об этом.
Я прервал его:
- Итак, суд и смертная казнь. Предлагаю публичное повешение, оно
более впечатляюще. Кому поручим казнь - Гонсалесу, которого я не люблю,
или моему душевному другу Павле Прищепе?
- Семипалов, иронизировать еще не пора. Раньше решим - принимаем ли
ваше предложение о публичном обвинении?
- Очень дельное предложение, - спокойно сказал Прищепа.
- Принимаем, - почти с отвращением подтвердил Вудворт.
- И я согласен. Судья - Гонсалес. Тайну ему не раскрывать, он должен
думать, что судит настоящего преступника. Но казнь выполнят специалисты
Пустовойта. Пустовойта введем в тайну, без этого, Семипалов, вас просто
повесят, а не инсценируют казнь.
- Вы верите в способность Пустовойта сохранять тайны?
- Больше, чем в самого себя. Пустовойт обеспечит вашу смертную казнь
без смерти. И хорошо позаботится о вашей недолгой жизни после смерти. -
Гамов разрешил себе улыбнуться. - Недолгой только в том смысле, что ваше
послесмертное существование продлится лишь до начала нашего
контрнаступления. Разгром маршала Вакселя проведете вы сами. Вы откроете
жене тайну осуждения и казни?
Я уже имел готовый ответ.
- Ни в коем случае. Елена не способна что-либо скрывать. Если и не
словами, то выражением лица она выдаст, что не предается горю. Нельзя
рисковать таким опасным фактором, как настроение моей жены.
- Согласен. Сколько вам нужно времени до разоблачения?
- Хватит двадцати четырех часов.
- Отлично. Завтра днем вас арестуют. Желаю успеха!
Я ушел к себе. Почему Гамов без возражения принял мое
самопожертвование, я понимал - он строил на нем нужный нам всем расчет. Но
спокойствие Прищепы меня обидело. Мы были друзьями, он мог найти слова и
потеплей хладнокровного согласия. Я поклонился всем без рукопожатий, мне
трудно было пожать в эту минуту руку Прищепы.
Главным в предоставленных мне двадцати четырех часах была подготовка
к новой обманной операции. Я вызвал Войтюка.
Он переменился в лице, когда посмотрел на меня. Настроение у меня, и
вправду, было не из радостных. Самооплевывание, даже обманное, не
принадлежит к числу дел, вызывающих во мне восторг.
- Что с вами, генерал? Вы нездоровы?
- Гораздо хуже, Войтюк. Нам грозит разоблачение.
С тайной радостью я увидел, что он перепугался до бледности. В этом
человеке объединялись смелость и трусость, наглость и способность к
искренней любви - к жене, а не родине, естественно. Впрочем, философы
утверждают, что наглость есть выражение трусости, а предательство
соседствует со способностью к любви. Так что с позиции философии характер
Войтюка был сконструирован удовлетворительно.
- Как вас понимать, генерал?
- Вы уже слыхали о разоблачении сенатора Бернулли? Он был нашим
агентом, о чем вы меня, между прочим, не информировали.
Войтюк напомнил, что он информирует своих хозяев о наших секретах, но
что происходит в самой Корт...