Сергей Снегов. Диктатор
страница №13
...езии, ему не сообщают.- Верно. Вы могли этого не знать. Но разведка Аментолы дозналась, что
Бернулли - изменник. Чтобы избавить его от казни, Прищепа вывез его тайно
к нам. Скоро состоится спектакль его торжественного награждения за услуги
нашей стране. Вы уверены, что Бернулли не знает о вас?
- Надеюсь на это.
- Не надейтесь. Вудворт, ваш недавний начальник, а также давний друг
Бернулли, информировал меня о своем первом, после долгой разлуки,
разговоре с сенатором. Тот сказал, что в нашей среде имеется какой-то
предатель на высокой должности. Бернулли узнал это от приятеля-банкира,
который перевел в один из банков Клура огромную сумму для этого
высокооплачиваемого предателя.
- Владелец счета - анонимный! - Войтюк все больше бледнел. - Им будет
трудно дознаться, что это вы.
- Трудно, но возможно. И еще один тревожный сигнал. Разговоры с
Бернулли ведутся без меня. Формально я занимаюсь военной стратегией, а не
политическими проходимцами. Но мой друг Прищепа вдруг перестал пожимать
мне руку и старается со мной пореже встречаться. И Гамов в последние дни
не вызывает к себе. Если это не признак беды, то не знаю, какие вообще у
беды предварительные признаки.
- Очень тревожный знак! Что вы собираетесь предпринять?
- Хладнокровно ждать.
- Простите за вопрос... Чего ждать?
- Либо снятия подозрений, либо ареста. Третьего не дано.
Войтюк размышлял несколько секунд.
- А если я предложу вам третье?
- Что именно, Войтюк?
- Бегство в Кортезию.
- Вы считаете это возможным?
- Завтра буду знать.
- Почему завтра?
- Сегодня ночью передам, что узнал от вас. Попрошу убежища для вас и
для себя. Хотя не ставлю нас вровень, но все же и мне не хочется попадать
в клещи Гонсалеса... Завтра мне ответят - возможна ли и какова, так
сказать, техника бегства.
Этого мне как раз и хотелось - чтобы он поскорей передал информацию о
моем возможном аресте.
- Согласен. Действуйте.
После ухода Войтюка я связался с Гамовым.
- Вы слышали наш разговор. Надо уменьшить отпущенный мне срок
свободы. Хорошо бы арестовать меня за час до возвещения плана бегства.
- Вы не хотели бы узнать, каким образом вас спасут?
- Грубый ход. Хорош для политика, притворяющегося предателем, но не
для настоящего предателя. Ведь пришлось бы сделать попытку реально бежать.
Схватите потом Войтюка и узнаете, что он назвал "техникой бегства".
- Убедительно. Арестуем вас не днем, а утром.
Арестовали меня, когда я проводил заседание директоров военных
заводов. Сам Прищепа явился брать меня под стражу. Среди конвойных я
увидел и Семена Сербина, когда-то оскорбленного и прощенного Гамовым, а
потом заслонившего Гамова от кинжала собственной грудью. На меня Сербин
смотрел с ненавистью, словно я нанес ему непрощаемое оскорбление.
- В чем дело, полковник? - спросил я с возмущением. - Почему вы
являетесь без предупреждения, да еще с дивизией охранников?
Он показал мне какую-то бумагу.
- Приказ диктатора арестовать вас, Семипалов.
- Да вы с ума сошли, Прищепа! Меня арестовать?
- Прочтите приказ о вашем аресте.
- Возмутительное недоразумение! Чей-то гнусный поклеп! - воскликнул
я, прочитав приказ Гамова.
- Это вы объясните Черному суду А пока следуйте за мной.
Собравшиеся в моем кабинете зашумели, переговаривались,
переглядывались, то возмущенно, то удивленно. Конвойные отстранили всех,
кто встал на дороге. Сербин грубо толкнул меня в плечо. Я обернулся.
- Сербин, есть мера всякой наглости!
Он зло засмеялся.
- Шире шаг! Торопись на казнь. Остановишься, еще наддам!
Это уже выходило за границы законного ареста! Я с укором посмотрел на
Прищепу. Он прикрикнул на Сербина. Солдат отстал, но я чувствовал спиной
его ненавидящий взгляд. У дворца стояла зарешеченная машина. Набежавшая
толпа молча наблюдала, как меня усаживали в нее и как рядом разместился
вооруженный конвой. В последний момент Прищепа отстранил Сербина и тот сел
во вторую - сопровождающую - машину.
Спустя десять минут я уже находился в одиночной камере. Дежурный
офицер тюремного корпуса объяснил мне, что пища дважды в день, что бумагу
и ручку для заявлений я могу получить у него, что крики, ругань и прочий
шум воспрещены.
- Обещаю головой о стены не биться, - сердито заверил я.
Прищепа сухо добавил:
- Я вас арестовал, Семипалов, и на этом мои обязанности кончились.
Отныне вы в ведении Черного суда. Можете вызвать прокурора, либо
работников министерства Милосердия.
- Я требую встречи с Гамовым.
- Требовать от диктатора, чтобы он явился к вам, вы не можете. Но
просить не возбраняется.
- Тогда передайте диктатору, что прошу свидания с ним.
Оставшись один, я сел на койку и засмеялся. Смех превращался в
истерический хохот. Я только постарался, чтобы неожиданное веселье не
прозвучало чрезмерно громко - по коридору, наверное, ходили тюремщики, им
незачем задумываться, почему я хохочу. А смеялся я оттого, что осознал
непредсказуемость своей судьбы. Все, что делал, я делал по своему
свободному решению. Но мной, я видел это все ясней, командовала высшая
сила, логика обстоятельств. Она, эта высшая логика, и принуждала меня
принимать те неизбежные решения, которые становились свободными моими
хотениями. Сказал бы кто-нибудь мне неделю назад, что я сам засажу себя в
тюрьму и потребую над собой жестокого суда! Я бы вместо хохота выдал
такому провидцу оплеуху. Но вот я в тюрьме, жажду суда и могу только
хохотать, что так нежеланно поступить со мной потребовало мое собственное
свободное желание.
Отворилась дверь и дежурный сообщил, что моя просьба о встрече
диктатору передана, но он во встрече отказал.
Я лег на койку и приказал себе уснуть. Много дней я уже не высыпался
по-хорошему. Я закрыл глаза, но сон не шел. Я вскочил и зашагал по камере
- семь шагов от двери до наружной стены, семь шагов обратно. Я все больше
чувствовал себя настоящим заключенным. Даже моим собственным решением -
ходить либо лежать - командовала высшая сила: тюремная неотвратимость.
Вечером меня посетил Николай Пустовойт.
Он вошел, и просторная камера вдруг стала тесной, так заполнил он ее
своим массивным телом. Если он тоже попадет в тюрьму, ему надо будет
требовать другой камеры, в моей он не поместится. Он сел и горестно
покачал головой. И я снова поразился как чему-то впервые увиденному, как
мала его голова на мощных плечах, как коротки толстые пальцы на длинных
руках и как чрезмерно велики нос и губы на маленьком - не в тело - лице.
- Андрей, зачем ты это? - простонал он и жалко покривился - так он
выражал сочувствие. Между прочим, он никогда не был со мной на "ты".
- Вот уж не ожидал, чтобы ты!..
Меня охватил страх, что его не ввели в тайну моего ареста и что он не
знает, какая ему отведена роль в спектакле моей казни.
- Разве вы, Пустовойт?.. - Мне не хотелось в такой момент переходить
на ты.
Он сообразил, что меня встревожило.
- Не волнуйся. Повесим по первому классу. Будешь на веревке крутиться
и дергаться, но даже на секунду не прервешь дыхания. Вешать будем мешок, а
не человека в мешке. Новая модель, испытаем ее надежность на тебе.
Он упорно не хотел восстанавливать прежнего "вы". Я не удержался от
уточнения:
- А если надежность новой модели не на высоте?
- Почему не на высоте? Восемь лан над землей, чтобы даже издали в
толпе хорошо видели повешенного. Разве мало? Нет, все гарантировано, у
меня отличные конструкторы.
Я постарался говорить сколько мог вежливо:
- Рад, что в министерстве Милосердия работают выдающиеся инженерные
силы. Я раньше почему-то думал, что процессы Милосердия больше нуждаются в
юристах. Но юристы в деле милосердия - это, конечно, рутина... Механик
милосердия, конструктор машинного прощения преступников, инженерное
вызволение убийц и предателей... Звучит свежо и вдохновляюще!
До него, наконец, дошла ирония. Его прежняя область - бухгалтерия -
относилась к профессиям, принципиально отвергающим насмешки. Он привык
мыслить категориями арифметики, но на улыбку мою ответил смехом.
- Верно: милосердие и инженерная техника! Но ведь раньше и такого
органа - министерства Милосердия - не было. Министерству Милосердия
приходится создавать свою милосердную технологию.
Против этого я возразить не мог.
- А ваши инженеры милосердия?.. Тайну сохранят?
- Все проверены на умение молчать. Но я пришел не с тем, чтобы
уверять тебя в их скромности, и даже не с тем, чтобы убеждать в
безопасности казни... Это было условием твоего страшного самопоклепа...
- Тогда зачем вы стали чуть ли не оплакивать мою горькую участь?
- Ну, как же? Кто другой бы придумал, только не ты!.. Семипалов -
изменник! Ну, Вудворт, ну, Бар, даже я... Но Семипалов!
Он сделал усилие, чтобы перейти от сетований к делу.
- Пришел выполнить три задания. А - газеты. Вот "Вестник Террора и
Милосердия", также "Трибуна" - последние номера. Б - Гонсалес. Против
открытого суда я категорически возражал. Я сказал Гамову: "Семипалов не
терпит Гонсалеса, предстать перед этим выродком, - простите, Гамов, ведь
он выродок, так я прямо сказал, - для Семипалова излишнее оскорбление.
Можно объявить, что был суд, но из-за важных государственных секретов
опубликовать стенограмму судебного разбирательства до окончания войны
нельзя." Вот так я сказал Гамову, и он согласился. Надеюсь, я угадал твое
желание?
Растроганный, я крепко пожал руку Пустовойта - ладонь с садовую
лопату, увенчанную короткими пальцами. Я готов был обнять его, но
воздержался - моя голова еле дотягивалась до его шеи, а руки не смогли бы
охватить необъятное туловище. И я почувствовал, что больше не имею права
говорить ему отстраняющее "вы".
- Спасибо, Николай. Ты угадал мое сокровенное желание. Итак, пункты А
и Б разъяснены. Слушаю пункт В.
Пустовойт немного замялся.
- Пункт В - твоя жена. Она потребовала у Гамова свидания с тобой.
Гамов отослал ее ко мне. Он предупредил, что ты опасаешься увидеть ее. Я
хотел отказать, но она так просила... Плакала в моем кабинете. Не сердись,
не сумел... Завтра утром она придет.
Я постарался не показать волнения.
- Что же теперь поделаешь? Раз свидание разрешено - свидимся.
До полуночи я читал газеты. "Вестник Террора и Милосердия" был
деловит и скучен. На первой странице напечатано извещение министра
государственной охраны Прищепы о том, что заместитель диктатора, министр
обороны Андрей Семипалов уличен в тайных сношениях с врагами и предается
Черному суду за передачу государственных секретов. Затем шло объявление
Гонсалеса - дело Семипалова будет заслушиваться в закрытом заседании, о
результатах судебного рассмотрения сообщат по вынесении приговора. И в
заключение сам тощий Пимен Георгиу, редактор "Вестника", предавался
короткому горестному размышлению о том, что сильны происки врага, велики
его средства обольщения, если такой выдающийся государственный деятель,
как Семипалов, попал в тенета вражеских разведок. И в конце своей заметки
он потребовал усилить нетерпимость к нетерпимому и ужесточить жестокость.
В общем, в "Вестнике" я прочел лишь то, что и ожидал прочесть.
Зато "Трибуна" удивила. Самый раз было бешеному Фагусте напасть на
все правительство Гамова, такое близорукое, что допустило в свой круг
платного агента врагов. А он вдруг углубился в философские размышления о
том, что нет ничего по-настоящему святого в современном мире. Вдуматься в
двойную измену - за океаном и у нас! Одна полностью опровергает другую -
политически, идейно, морально и психологически! Какие антилогические
следствия надо сделать из обнаруженного двойного предательства! Видный
сенатор Кортезии, возможный претендент в президенты Леонард Бернулли
изменяет своей стране в пользу Латании. Что ж, все ясно: умный политик
понял, что историческая справедливость на стороне Латании и нужно помочь
победе этой страны, а не своей. А в Латании второй человек в правительстве
изменяет Латании в пользу Кортезии. Тоже ясно: он увидел историческую
справедливость в стане врагов, а не в собственной своей деятельности. Но
сложите эти две ясности, и они погасят одна другую. И будет темно и
необъяснимо там, где только что было светло. И станет понятно, что
полностью непонятно, почему один изменяет своему символу веры ради
противоположного, а другой - противоположному, и нет морального
преимущества ни у одной из борющихся сторон.
Вот такую странную статью за своей подписью поместил в газете
редактор "Трибуны".
Утром вошла Елена. На столике еще стояла миска с похлебкой, я
отодвинул ее и предложил Елене стул.
Она с отвращением вдохнула запах варева.
- И ты эту гадость ел?
- В тюрьме ресторана нет, Елена.
Она села спиной к столу. Гурманом она не была, но плохо
приготовленную пищу не терпела. Ее мутило от любой несвежей еды.
- Почему ты в тюрьме, Андрей?
Я вглядывался в нее. За один день она постарела лет на пять. И эту
ночь, похоже, не спала. Покрасневшие глаза, припухшие веки - наверно,
много плакала.
Не дождавшись ответа, она повторила:
- Почему ты в тюрьме, Андрей?
- Спроси об этом Гамова. Он приказал меня арестовать.
- Я спрашивала. Еще не время говорить о делах вашего мужа, они пока
составляют государственную тайну, - так он ответил мне.
- Удовлетворись ответом Гамова.
- Не могу! Не хочу! Я должна знать, что случилось! Я твоя жена, я
имею право знать, что с моим мужем.
Иногда на нее хорошо действовало, если я перемежал серьезный разговор
легкой шуткой. Я попытался использовать этот прием.
- По-моему, ты сама видишь, что со мной. Арестован, сижу в тюрьме,
поел дурно пахнущее хлебово. Скоро предстану перед судом. Мой друг
Гонсалес постарается показать, как велика его приязнь ко мне...
Она отмахнулась от моих слов, как от надоедливой мухи.
- Андрей, я хочу знать: ты виновен? Скажи одно, только одно - виновен
ты или невиновен?
- Об этом тебе скажет приговор Черного суда.
- Ненавижу Гонсалеса с его жестоким судом! Хочу слышать ответ от
тебя, Андрей!
Я начал волноваться. Она могла бы говорить со мной по-иному. Мы
прожили вместе не один год. И хоть неровно шла наша совместная жизнь, зато
не было случая, чтобы мы что-то таили друг от друга. Я зло произнес:
- Удивляюсь тебе, Елена! Ты знаешь меня как никто другой. Тебе этого
мало? Ты требуешь, чтобы я открыл государственные тайны?
Она сжала виски. На висках пульсировали синие жилки.
- Не нужны мне ваши тайны! Виновен ты или невиновен? Этот вопрос
стучит в моей голове! Пожалей меня, скажи правду!
- Правду о людях история говорит после их смерти. А при их жизни
правду только чувствуют. Сердцем чувствуют, Елена!
- Ах, мое сердце ничего не открывает! Я так любила тебя, так
гордилась тобой! Ты замечательный человек, ты выше меня, но так предан
своей работе, своим успехам, что очень часто тебе вовсе не до меня. И я
должна это терпеть - вот так мне говорило сердце, и я верила. А сейчас не
знаю, чему верить, не знаю даже, кто ты на самом деле...
- Не знаешь, кто я на самом деле? Так я переменился?
- Не переменился, нет. Прости, у меня путаются мысли... Ты поднялся
на такую высоту, второй человек в стране... И я видела - тебя мучает, что
второй, ты раньше, на старой своей работе, всегда был первым. Кто-то
значительней тебя, ты переживаешь, только сдерживаешься... Я так
сочувствовала тебе, Андрей! А теперь эти страшные обвинения...
- Елена! Прекратим этот разговор.
- Не прекращу! Скажи мне правду! Что ты ненавидишь Гамова, я знала.
Но неужели из-за соперничества с ним пошел на предательство? Отвечай, это
правда - твоя измена?
- Елена, снова прошу - прекрати!
- Отвечай! Да или нет? Почему не отвечаешь! Значит, правда?
Тогда я сорвался. Я был в отчаянии.
- Дура! Столько лет прожила со мной, столько твердила о понимании. О
восхищении!.. "Всюду пойду за тобой! Где ни будешь, будем вместе!"- не
твои слова? Что осталось? Где восхищение, где понимание? Простая вера в
мою порядочность - где она? Какая тупость!
Она снова приложила руку к пульсирующей жилке на виске.
- Андрей! Ты заменяешь объяснение оскорблениями. Раньше ты не
обращался со мной так грубо. Не хочешь ответить - сама скажу. Ты не тот,
которого я знала столько лет, которым так восхищалась, которого так
уважала. Ты переродился, Андрей. Тебя отравила власть, ты захотел еще
большей власти... Эти чудовищные обвинения... Они непереносимы!.. Но сам
ты, сам ты!.. Почему сам не признаешься? Стыдишься, что обманул мою
любовь, мою веру в тебя?
- Мне нечего стыдиться, Елена! Я действовал так, как велит моя
совесть и мой долг. И знай: я больше не дорожу любовью, что рушится при
первом ударе. "Где б ни был ты, я буду везде с тобой". Я в тюрьме, а ты?
Ты рядом со мной?
- У меня нет твоей вины...
- Да, моей вины на тебе нет. И поэтому ты не заслужила тюрьмы. Можешь
гордиться этим. Гордись, что не давишься вонючим хлебовом, что не
предстанешь перед ангелоподобным дьяволом Гонсалесом... Столько причин для
гордости!
- Признался! - с мучением произнесла она. - Во всем признался!
- Признался, но не во всем! До полного признания еще не скоро. Пока
признаюсь только в том, что передавал врагам государственные секреты и
получал за это деньги, огромные деньги, они на моих счетах в иностранных
банках. Признаюсь, что вел тайную борьбу с Гамовым и мечтал захватить его
трон. И приму за эти мои поступки всю тяжесть ответственности. Но это еще
не полное признание, Елена, хотя оно так ужасает тебя. Придет время, и
каждому откроется сущность моей вины. И ты только тогда по-настоящему
ужаснешься! Безмерно, неизбывно, непрощаемо ужаснешься! А теперь уходи!
Мне тяжко смотреть на тебя.
Она поднялась и пошла к двери. Она пошатывалась. У двери она
остановилась и обернулась. В лице ее не было ни кровинки.
- Последнее слово, Андрей. Ты сказал, что не дорожишь любовью,
которая рушится от первого удара. Твое право - дорожить, не дорожить. Я
дорожила нашей любовью. Мы ссорились оттого, что мне ее временами не
хватало, тебя не хватало. А твоя любовь была мне так бесконечно дорога...
Рушится от первого удара... Не просто рушится, Андрей. Есть удары, которые
не только уничтожают, но и выворачивают все наизнанку. Ненавижу тебя!
Ненавижу за то, что так долго, так искренно любила, так верила в тебя...
Ненавижу и презираю!
Она рванула незапертую дверь. Я пересел с койки на стул - поближе к
открытому окну. Сквозь густую решетку проскользнуло солнце, и на полу
обрисовалась решетка из света. Камера была полна теней и призраков. У меня
так болело в груди, что было больно дышать.
13
Меня казнили в полдень при полном сиянии солнца. Штупа мобилизовал
все ресурсы метеогенераторов, чтобы ни одна шальная тучка не приблизилась
к Адану. Толпа на площади стала собираться с утра. Тюремная машина шла
посередине - две охранные впереди, две позади. Из первой машины вылезли
Гонсалес и Пустовойт, с ними их прокуроры и судьи. Палачи в траурных
мундирах Черного суда уже ждали на площадке, где смонтировали виселицу. Я
прикинул на глаз - Пустовойт не обманул, от перекладины, на которой висела
веревка, до земли было точно восемь лан. В стороне стоял оркестр -
заглушать мои прощальные вопли, если начну кричать. Все шло по росписи.
Я поднялся на площадку и оглядел площадь. Тысячи глаз сходились на
мне, как в фокусе. Толпа безмолствовала. Вдали в машине я увидел Пеано.
Впервые на его лице не сияла улыбка, он плакал обыкновенными человеческими
слезами. "Не знает!"- подумал я и отвернулся. Ни один из членов
правительства - кроме торжественных Гонсалеса и Пустовойта и плачущего
Пеано - не пожелал украсить своим присутствием мое прощание с жизнью. Я
поискал глазами Елену, ее тоже не было. Я стал под виселицей. Один из
сотрудников Гонсалеса зачитал приговор, поворотясь ко мне лицом, потом
поклонился мне и пропал позади. Ни одним голосом толпа не одобрила и не
осудила приговор. Мне показалось, что от меня ждут прощальной речи. Я
сказал палачам:
- Не будем терять времени.
На меня накинули кожаный мешок, стянули его в ногах и талии ремнями,
набросили на шею петлю, стали ее прилаживать. На площади свободно светило
солнце, в мешке был душный мрак. В этот миг я понял, почему плакал Пеано.
Он плакал не потому, что не знал, а потому, что знал! Он пришел реально
прощаться со мной! На площади совершалась реальная драма, а не красочный
спектакль. Меня обманули, меня казнили по-настоящему! Я дернулся от
внезапно ударившего испуга. Тело мое взлетело вверх и стало невесомым. И
всего меня охватил мрак - уже навеки.
Часть четвертая
НАСТУПЛЕНИЕ
1
Мое тело грохотало. Это не метафора, а физика. Все во мне надрывалось
- ноги хрипели, руки лопотали, сердце барабанно било, шея скрипела,
ресницы тонко звенели, уши визжали, волосы по-змеиному шипели и судорожно
шевелились - и все эти звуки складывались во всепоглощающий гуд. И ничего
больше не было в мире, кроме моего безмерно гудящего, ставшего всей
вселенной тела. И я уже знал, что надо открыть глаза, чтобы оборвать этот
терзающий гуд, пока сам я не рассыпался на тысячи камертонящих частей. Я
вобрал в себя воздух - и он тоже что-то свое тихо и зло просвистел - и
разорвал себя воздухом на тысячи осколков. Я чувствовал, что мчусь во все
стороны, что меня больше нет, а есть лишь куски, уносящиеся в темную
пустоту. Меня пронзил ужас небытия. Я раскрыл глаза.
Я лежал на кровати. Рядом на скамеечке сидел Павел Прищепа. У кровати
громоздился Николай Пустовойт.
- Наконец-то! - воскликнул Пустовойт и повторил с облегчением: -
Наконец-то!..
У Павла подрагивали губы. Он наклонился ко мне.
- Андрей, ты меня понимаешь? Как ты себя чувствуешь?
Я ответил с трудом - ничто во мне уже не звучало, язык больше не
дребезжал, как жестяной лист на ветру, но речь не давалась:
- Понимаю. Как чувствую - не знаю. Говори, Павел.
- Я прилетел на твое пробуждение и должен сразу же улететь. Новостей
пока немного. Главная - что ты очнулся. Почему-то ты пробыл без сознания
дольше, чем ожидалось. Гамов тревожился.
- Что на фронте?
- На фронте по-прежнему плохо - Флория наполовину потеряна. Там
мятежники стреляли в спину нашим отступающим солдатам. Аментола собирает
конференцию своих союзников, наши бывшие союзники колеблются - не поехать
ли на сбор к нему? Пример Кондука их пугает, но Аментола щедро усилил
подачки... В общем, все по плану, Андрей. Твоя казнь наделала много шуму.
Аментола теперь уверен, что стратегия у него правильная. Гамов просил
передать поклон. Все остальное скажет Николай.
Он удалился. Я закрыл глаза, отдыхая. Каждая клетка тела возвращалась
к жизни. Я снова открыл глаза. На скамеечку, где сидел Павел, примостился
Пустовойт. Скамейки его громоздкому телу не хватало, он переливался
седалищем по обе стороны ее и покачивался - крепко спал в своей неудобной
позе, даже присвистывал носом. Я слез с кровати и потянул Пустовойта за
руку. Он сонно забормотал:
- Ты чего? Если что надо, я мигом...
- Ложись на мою кровать, - сказал я. - Тебя же сон валит с ног.
Он мощно потянулся всем телом, захрустев чуть ли не десятком
суставов.
- Двое суток не спим около тебя, такое долгое непробуждение. Павел
стожильный, а я без сна не могу.
- Повторяю: ложись на мою кровать и отоспись.
- Нельзя, Андрей. Не у одного Павла дела. Вот уверюсь, что ты ничего,
ознакомлю с обстановкой - и улечу.
- Я уже ничего. Можешь знакомить с обстановкой.
- Тогда выйдем из палаты, погляжу, как ты на ногу.
Мы вышли наружу. Дом, куда меня поместили, был одноэтажный, на
полдюжины окон по фасаду. На веранде сидел вооруженный любимец Павла
Варелла.
- Охраняю вас, генерал, - сказал он, здороваясь.
- Почему ты? Где мои охранники?
Он ухмыльнулся. Я уже говорил, что у этого лихого парня, Григория
Вареллы, улыбка такая заразительная, что на нее хотелось отвечать такой же
улыбкой или смехом. И я засмеялся, хоть причин для смеха не было.
- Ваши охранники не годятся, генерал. Они охраняли вас от пули,
кинжала и электроимпульса. А я охраняю от дурного глаза.
- В колдуны записался, Григорий?
- Вас нельзя видеть. Вот и стараюсь не допускать...
Домик был окружен густым садом. Мы с Пустовойтом сели на скамейку.
Варелла прохаживался неподалеку. Я сказал:
- Николай, ты так сопишь от бессонницы, что надо поскорей тебя
отпускать. Вводи в обстановку.
- Ходишь ты вполне, - сказал он одобрительно. - Мы ведь чего
опасались? Хоть и камуфляж, а страх - что-либо откажет в смертном мешке
либо в проводах... Ноги слабей головы, могли отреагировать...
- Не тяни! Итак, обстановка?
- Обстановка? Одиночное пребывание до специального приказа диктатора.
Ну, не совсем одиночное... Варелла, другие охранники. Прямая связь с
Прищепой.
- С Гамовым тоже?
- С Гамовым, извини, нет. Все же многие его видят, могут сообразить,
с кем разговоры. А у Павла такая защита от глаза и уха...
- Знаю его защиту. Долго мне здесь пребывать? И что делать?
- Основная твоя забота - ждать вызова... Можешь познакомиться с
соседями.
- Здесь есть соседи? Что за народ?
Пустовойт вдруг стал путаться и мекать.
- Видишь ли, Андрей... Если откровенно, так оба не гении, а
сумасшедшие... Разгребание навоза, в котором заведомо нет жемчужного
зерна. В общем, понимаешь...
- И в общем, и в частности ничего не понимаю. Сделаем так. Я буду
задавать вопросы, ты отвечай.
- Задавай, - сказал он с облегчением.
Я задал десяток вопросов. Кто мои соседи? Чем они занимаются? Кто их
считает гениями? Почему Пустовойт думает, что они сумасшедшие? И зачем мне
знакомиться не то с гениями, не то с сумасшедшими?
На ясные вопросы Пустовойт отвечал ясно. Неподалеку, в этом же
бдительно охраняемом парке, Прищепа завел какую-то сверхсекретную
лабораторию. В ней двое ученых с одинаковыми именами, но разными
фамилиями. Один старается извлечь из материи скрытую в ней чудовищную
энергию, другой ищет шоссейные дороги в иные миры. Ну, не шоссейные, но
достаточно удобные, чтобы добраться до инобытия. Он полагает о себе, что
гражданин других миров, попал в наше мироздание случайно и не теряет
надежды воротиться на свою истинную родину. И так рассказывает о ней, что
уши вянут.
Я непроизвольно поглядел на уши Пустовойта. На маленькой голове
массивного министра Милосердия уши, как и нос, и рот, были заметной
деталью, мочки их свешивались до подбородка. Думаю, он мог бы и хлопать
такими ушами, как крыльями, если бы постарался. Он перехватил мой взгляд и
улыбнулся - понял, о чем я подумал, но не обиделся.
- Нет, у меня не завяли. Я с ними двумя разговариваю мало. Не моя
епархия, а Павел ревнив к своим секретам. Но в этих двух души не чает.
Тучку с неба потребуют, стянет на землю без метеогенераторов!
- Странно. Павел не говорил мне о лаборатории иномиров.
- Ничего странного! Как с тобой поговорить? Даже министры
записываются на прием. К Гамову легче попасть, чем к тебе. И безопасней.
- Безопасней? Что за чушь, Николай!
- Безопасней! С Гамовым можно поспорить. А с тобой? Докладывать тебе
можно, а спорить - нет! Гамов, если надо отказать, а обидеть не хочется,
говорит: "Хорошо бы вам получить санкцию Семипалова". А ты спокойно
отказываешь.
- Интересные вещи узнаю о себе. Ладно, воротимся к двум безумным
гениям. Для чего ты рассказал о них?
- Павел просил. Лаборатория иномиров - дело от войны далекое. Но если
тебе в нынешнем одиночестве станет скучно, и ты вспомнишь, что создал
когда-то свою лабораторию, то почему бы тебе не познакомиться и с работами
этих двух инженеров, может, найдешь в них что интересное.
- Что у тебя еще, Николай?
- Пока все. Если понадоблюсь, вызывай через Павла.
Я смотрел на небо. Небо, чахоточно бледное, проступало сквозь кроны
больших темных деревьев. Ни отблеска склоняющегося солнца, ни единой
звездочки, вышедшей на вечернее дежурство, ни даже намека на тучки. То ли
Ваксель не нагонял сюда свои циклоны, то ли Штупа охранял этот край
бдительней, чем саму столицу... Я нащупал в кармане интердатчик,
совмещенный с видеоскопом, приборчик вроде того, каким снабдил меня Павел
во время нашего прорыва из тыла. Я набрал код Павла. На экранчике
засветилась какая-то многокрасочная схема, а из центра схемы донесся
бесполый машинный голос:
- Министр в командировке. Что записать?
- Запишите, что я чувствую себя хорошо.
Я спрятал интердатчик и задумался. Сперва о снабжении армии
водолетами, трудностях у Штупы - резервы энерговоды у него таяли. И
утешился - скоро, скоро последний водолет перелетит на свою базу, и тогда
все энергозаводы будут работать на Штупу - и горе Вакселю! И еще я думал,
удалась ли наша хитрая маскировка - объявить Бернулли и меня предателями
своих стран? Павел сказал, что Аментола открыл шлюзы помощи нашим
изменившим союзникам. Значит, удалась! А надолго ли? Аментола может
потребовать от них срочного выступления. Пример Кондука для них страшен,
но и требования президента не отринуть. Если южные соседи ринутся на нас
раньше, чем мы на Вакселя, удар наш много потеряет в эффективности.
Вскоре я устал от политики. Переход в небытие, даже обманный, дался
нелегко, мысли быстро теряли остроту. Я стал думать о Елене.
Я видел, как она стояла в камере в ту последнюю минуту нашего
свидания. Ее лицо исказилось, глаза сверкали, она вдруг стала очень
некрасивой. "Ненавижу тебя! - говорила она. - Боже, как я тебя ненавижу!"
Это нелегко пережить.
- Хватит! - крикнул я на себя. - Все идет, как и должно идти!
Я сделал несколько шагов по дорожке. Ноги все же не обрели прежней
крепости, в икрах скоро заныло. Я был один, если не считать деревьев,
кустов, оставленной позади скамейки да какой-то тусклой звездочки,
выбравшейся на темнеющий небосклон. Вот так бдительная охрана, подумал я и
негромко проговорил:
- Григорий, вы где?
Он мигом возник из кустика, как демон из бутылки.
- Вы меня звали, генерал?
- Звал. Но как вы услышали, я не кричал.
Ухмыляясь, он показал на кругляшок, приклеенный возле уха.
- Настроен на ваш голос. Как бы ни сказали, услышу.
- Спасибо, что предупредили, Григорий. А как сделать, чтобы вы не
слышали моих бесед с другими?
- На открытом воздухе нельзя, - сказал он честно. - Если специально
не выключить приемник. А у себя в кабинете вы экранированы. Там вызываете
меня нажатием кнопок на столе или видеоскопе. Разрешите вопрос. Вы меня
позвали? Что я должен сделать?
- Знаете ли вы двух ученых, работающих поблизости?
- Два чудака. Невообразимые люди!
- Нельзя ли попросить их ко мне?
- Когда доставить обоих?
- Попросить, - повторил я. - В мою комнату, чтобы вы нас не
подслушивали.
Он проводил меня до дома и уселся на веранде. Не было заметно, чтобы
он торопился выполнить мою просьбу. Вероятно, он незаметно для меня
передал ее другим охранникам.
2
В комнате стояло несколько спальных кресел и диван. Спальными я
назвал их потому, что погружение в их просторные недра быстро вызывало
сон. Диван был жестким, как скамья, ко сну он никого не клонил. Я
погрузился в кресло и задремал. Меня разбудил шелест. Передо мной стояли
двое мужчин, один водил ногой по паркету - деликатно создавал пробудивший
меня шум. Они дружно заулыбались, чуть я открыл глаза.
- Бертольд Швурц, ядрофизик, - сказал один и поклонился, не
приближаясь и не протягивая руки.
- Бертольд Козюра, хронофизик, - и этот поклонился без рукопожатия.
С полминуты я рассматривал обоих, забыв, что сам вызывал их. Они
терпеливо ждали моего вопроса.
- Метафизиков среди вас нет? - спросил я.
- Мы даже не мистики, - отверг подозрение Бертольд Швурц, - мы
ученые.
- Экспериментаторы, - дополнил Бертольд Козюра. - это, знаете...
- Знаю. Сам работал в лаборатории. Но о вашей услышал только здесь.
Давно вы существуете и что изучаете?
- Мы очень секретные, о нас не сообщают, - разъяснил Бертольд Швурц.
- Мы очень важные, - дополнил Бертольд Козюра. - В смысле перспектив
наших исследований.
- Нас создал маршал Комлин, - продолжал Швурц. - Он считал, что наш
успех может изменить весь ход истории. Мы тоже так считаем.
- Нас финансирует полковник Прищепа, - дополнил Козюра. - Он уверен,
что наша работа оправдает любые затраты. Мы с ним согласны.
- Очень рады ввести вас в курс наших великих открытий, - это сказал
Бертольд Швурц.
- Счастливы не откладывать этого дела, - возгласил Бертольд Козюра.
- Начинайте вы, - предложил я Швурцу. - Ядрофизик, не ошибаюсь?
- Да, физика ядра. Новая наука, у нас о ней еще никто не знает. Кроме
нас двоих, конечно.
- Никто не знает у нас? Где же тогда знают?
- Об этом скажет мой друг Козюра, он хорошо изучил запределье нашего
мира. Начать ему?
- Я уже сказал - начинайте вы.
Кроме имен, у обоих физиков было еще одно общее свойство - и оно
первое привлекало глаз: ни одна волосинка не омрачала их сияющих черепов,
даже цвет кожи на головах был одинаков - голубовато-желтоватый, резко
отличный от розоватости лбов и щек. В остальном оба физика были люди как
люди: один непомерно высок и худ, другой столь же непомерно низок и толст,
один длинно- и узкорук, другой короткорук и широкопал.
- Осмелюсь доложить, генерал, - излагал толстый ядрофизик, - что на
нашей планете основной источник энергии - молекулярные превращения. Вот,
например, энерговода: натуральная вода, только переменившая свою
структуру. В энерговоде молекулы вползают одна в другую - и обычная вода
превращается в сгущенную, а освобождаясь от неестественного сгущения,
выдает накопленную в ней энергию. Это, конечно, отличный энергетический
материал, но мы открыли тысячекратно мощнейший источник энергии. Не
уродовать молекулы сжатием, а дробить либо начисто уничтожать ядра их
атомов. И тогда исчезающее ядро превращается в энергогенератор. Если бы,
генерал, вас самого... нет, лучше вашего охранника, либо моего друга
Бертольда, либо даже меня самого, готов и на такое самопожертвование...
Короче, если бы вдруг разбрызгать ядра всех атомов одного человеческого
тела, то чудовищный взрыв даже нашу славную столицу Адан, огромный город,
мгновенно превратил бы в шар огня, в гору пепла, в ураган раскаленной
плазмы.
- Очаровательная перспектива! А если бы всех жителей Адана?..
- О, еще восхитительней! Погибла бы вся планета, все стало бы на ней
пламенем, испепеляющим сиянием... Вспыхнула бы новая звезда! И если наша
работа завершится удачно, такой эксперимент...
- Надеюсь, удачи у вас не будет! Мне бы не хотелось превратиться в
пламя и так губительно засиять. Ваше яркое описание пока доказывает мне
лишь то, что вы, во-первых, занимаетесь крайне опасным экспериментом. И,
во-вторых, экспериментом ненужным, ибо немыслимо заставить материю
самоуничтожиться. Я в школе учил, что материя неуничтожаема.
Швурц с мольбой поглядел на друга. Настал черед второго Бертольда,
худого хронофизика Козюры, переубеждать меня. В его речи звучали скорбные
нотки.
- Генерал, вы трагически ошибаетесь! Высвобождение внутриядерной
энергии происходит чаще, чем можно вообразить. И приводит к уничтожению
городов со всем их населением. Не исключено и распыление целых
континентов, даже всей планеты. Правда, уничтожение целых стран, тем более
всей планеты, нам пока...
- Значит, уничтожение городов вы наблюдали?
- Наблюдали, генерал.
Мне стало ясно, что оба физики - психи. Было только непонятно, буйные
или тихие? Они сидели рядком на жестком диване ядрофизика. Я спросил
хронофизика: Поза выражала не угрозу, а уважение. Почти угодливость. Так
держатся обычно только просители. Правда, в следующую минуту они могли
вскочить, завопить и броситься меня душить. Я подосадовал, что запретил
Варелле тайно прислушиваться к беседе в моей комнате. И сказал с большей
вежливостью, чем они того заслуживали:
- Наблюдали уничтожение городов на нашей планете? Что-то никогда об
этом не слышал.
- И не могли слышать. Распыление городов происходило в ином мире.
- На других планетах?
- Не на других, а на иных планетах.
- Разве это не одно и то же - другие и иные?
- Совершенно разные понятия! Иные планеты - это не наши планеты, а
планеты в ином мире. Или, проще, в иной вселенной, соседствующей с нашей,
но закрытой для нас.
Пока он говорил, я думал, что Павел, конечно, сознательно скрыл от
меня существование их лаборатории. Я бы не разрешил тратить
государственные деньги на исследование каких-то иномиров. Теперь надо было
проверить сообщение Пустовойта, что один из этих физиков - и, кажется,
именно хронофизик - считает себя выходцем из соседней вселенной. Признание
в таком факте стало бы достаточным аргументом для его перемещения из
лаборатории иномиров в палату для психов, а заодно и его друга.
- Вы не из соседней вселенной прибыли к нам, Козюра?
Он так обрадовался, словно я похвалил его за подвиг, а не обвинил в
слабоумии.
- Вы уже знаете об этом, генерал? Да, я оттуда. И так все было не
подготовлено, что только удивляться, что я живой, в противоположность
другим...
- Другим, Козюра? Вас много совершило такой... межвселенский перелет,
можно так выразиться?
- Точное выражение! Думаю, много. Вероятно, мои родители взяли меня с
собой в ядерную лабораторию, они занимались искривлением времени внутри
ядер. Это меня и спасло. Взрыв еще не завершился, лаборатория еще не
превратилась в клубок плазмы и сияния, а меня вынесло в искривление
времени на какие-то микро-микросекунды до того, как я должен был
превратиться в плазму. И выбросило на хронолинию вашего мира, в пустыню
около города Сорбаса. Там вначале сочли меня сумасшедшим, но, подлечив,
убедились, что я разумен, только странен - с их точки зрения, конечно.
- Какая катастрофа! Я хотел сказать, какая удача, что вы остались
живы. Но я не вижу на вас шрамов от ран.
Он притронулся рукой к лысой голове.
- А это? К сожалению, переход из одного временного потока в другой
часто приводит к потере волос.
Я перевел взгляд с головы Козюры на голову Швурца. Тот, я уже говорил
об этом, был столь же лыс.
- Вы тоже пришелец из параллельной вселенной?
- Нет, генерал, я не пришелец, а ушелец. В смысле - пытался уйти из
нашего мира в сопряженный. Между прочим, термин "сопряженный мир" мне
кажется более точным, чем соседний или параллельный.
- Не сумели проникнуть в сопряженный мир?
- Как видите, генерал, ибо нахожусь в нашем мире и стою перед вами.
Но попытка стоила и мне потери волос. Первая конструкция аппарата для
перехода из одной вселенной в другую была весьма недоработанной. Сейчас мы
монтируем более надежную.
- Ясно, друзья. Сейчас скажу вам, что думаю о вашей лаборатории и о
производимых в ней экспериментах.
- Вы этого не сделаете! - пылко воскликнул Бертольд Козюра. Он
соображал быстрей своего друга. - Знаю, знаю ваши мысли! Так вот, они
необоснованны. Раньше посетите нашу лабораторию и познакомьтесь с
аппаратами. Они убедительней слов. Так сказал сам полковник Прищепа и
предоставил все средства для хроно- и ядроработ.
- Мой друг Прищепа добрей меня. Показывайте вашу лабораторию. Она
далеко?
- Рядом, рядом! Десять минут ходьбы.
Прыткий хронофизик шел впереди. Я за ним. Позади плелся толстый
Швурц. Он все же очень отличался от своего приятеля. Швурц и говорил
медленнее, и соображал неспешно. А шагал с таким усилием, словно его
тащили на невидимой веревке.
Варелла, сидевший на веранде, встал и так ухмыльнулся, что я
догадался: если он и выполнил запрет включать свой подслушивающий аппарат,
то старым человеческим способом - навострив уши - хорошо уловил смысл моей
беседы с двумя физиками. Он пристроился позади.
Мы шли по парку не десять минут, как пообещал Козюра, а не меньше
получаса, и я отвлекся. Я всем в себе вдруг ощутил, что много лет не
общался с природой - сперва работа в лаборатории заполняла все время,
потом была война, государственные обязанности... Конечно, насаженный по
чертежу парк еще не истинная природа, не природа сама для себя. Но все же
это были настоящие деревья, настоящая трава, настоящие кусты, покрытые
настоящими цветами. И над деревьями, в просветах их крон, нависало
настоящее небо, бледное, смирное, но небо, а не арена противоборствующих
искусственных циклонов, небо, а не сшибка стратегических туч, созданных
могучими метеогенераторами. И я всей душой погрузился в краски листьев и
травы, цветов и коры, в запахи парка, в шелест его ветвей, в глухое
бормотание высоких - на свободном ветру - вершин. Ко мне, обогнав
неповоротливого Швурца, подобрался Варелла.
- Генерал, вы пошатываетесь. Обопритесь на меня.
Я отвел его протянутую руку.
- Мне хорошо, Варелла. Давно, очень давно не было так легко.
На повороте аллеи открылся двухэтажный дом на два десятка окон в
каждом этаже. Бертольд Козюра торжественно произнес:
- Лаборатория хронофизики, генерал. Я говорю о втором этаже, где
аппараты, искривляющие наше унылое однолинейное время.
Бертольд Швурц с некоторым опозданием добавил:
- А на первом раскалываем тяжелые ядра атомов, чтобы извлечь их
внутреннюю энергию. А также соединяем маленькие ядра в ядра побольше. Это
трудней, зато выход энергии еще больше.
Первый этаж - помещение с заводской цех - было заполнено механизмами,
а людей я не увидел: Швурц объяснил, что лаборатория автоматизирована. В
закрытых механизмах что-то не то вываривалось, не то неслышно взрывалось,
не то вообще нацело исчезало, а конечным результатом становилась зарядка
больших аккумуляторов в подвале. Аккумуляторы обеспечивали энергопитание и
самих лабораторий, и домика, в котором я жил.
На верхнем этаже механизмов было поменьше. В углу лаборатории высился
экран в два человеческих роста и на всю ширь межоконного проема. Он
походил на наши стереоэкраны, но вместо отчетливых картин по нему плыли
клочья синего тумана, из синих клочьев вырывались оранжевые пламена,
накаливались, рассыпались по экрану и гасли.
- Пейзаж иномира! - торжественно возгласил хронофизик. - Самый
близкий наш сосед, такая же планета, моя далекая родина.
- Пока я вижу только туманные пятна. Если это и пейзаж, то не
предметный, а иллюзорный. Не думаю, чтобы реально существовали планеты из
смеси тумана и вспышек.
Козюра подошел к столу рядом с экраном. На столе покоился другой
экран, маленький, мутный. Козюра нажал какие-то кнопки, потрогал какие-то
рычажки и повернулся ко мне.
- Фокусировка во времени требует не только знаний, но и искусства.
Сейчас вы видите на большом экране облик одного района инопланеты,
суммированный за сто лет. Вам неясно? Поясню. Если взять ваше лицо, каким
оно было, скажем, тридцать лет назад, и наложить на него все изображения
вашего лица за последующие годы, то вряд ли вы получите отчетливый образ.
Изменившиеся черты будут смазывать прежние, вместо четкой фотографии
получится что-то расплывчатое. Сейчас я сфокусирую столетие инопланеты в
месяц, даже в день, даже в минуту - иногда и до секунды удается - и тогда
вы увидите нашего соседа в сопряженном мире.
Хронофизик произвел еще какие-то манипуляции кнопками и рычагами, и
на малом экране появилось фиолетовое пятно. Сперва оно захватывало почти
весь экран, потом стало сжиматься, накалялось. Я отвел глаза и не уследил
превращения пятна в точку, слишком уж нестерпимым стало сияние. Зато на
большом экране пропал туман и выступили дома, мачты, столбы и - вдалеке -
деревья. А по центру экрана в мою сторону пролегла широкая каменная
дорога. На дорогу вдруг рухнула с неба исполинская машина с крыльями и с
ревом понеслась на меня. Мне показалось, что она сейчас раздавит меня
своим чудовищным корпусом, проедется по мне целым кустом колес. Но машина
остановилась, с одного бока у нее открылись дверки, из дверок высунулись
лестницы, по лестницам сбегали люди с чемоданами и пакетами - много людей,
мужчин и женщин. Я не мог охватить глазом эту толпу. Она была слишком
большой для моих двух глаз.
- Да это водолет! - воскликнул я. - Но какой огромный! И на колесах,
без кормовых и тормозных дюз. Как может двигаться такое страшилище?
- На моей старой родине такие машины назывались не водолетами, а
самолетами, - отозвался хронофизик. - Ручаться не могу, у меня при
переброске из одной вселенной в другую так повредило память... Одно помню:
на той планете и понятия не имеют о сгущенной воде. Двигатели там
используют дерево, уголь, нефть...
- Как же они обеспечивают полив своих полей? Без энерговоды даже
дохленького циклона не создать.
- Там вообще не создают своих циклонов. Ограничиваются влагой,
поставляемой самой природой. И дожди идут не по программе, а от случая к
случаю.
И летящий на экране самолет, в десяток раз превышающий самые большие
наши водолеты, был маловероятен. Но то, о чем повествовал хронофизик, было
не маловероятно, а немыслимо.
- Подумайте о своих словах, Козюра! Цивилизованное общество не может
существовать, если полагается только на милости природы. То засуха, то
наводнение, то голод, то изобилие. С этим нельзя примириться!
- Не смею возражать, господин заместитель... Разрешите продолжить?
Фокусирование во времени оставляю, буду передвигать стереоглаз в
пространстве.
- Разрешаю. Передвигайте.
Картина на экране переменилась. Из огромного самолета еще выбирались
пассажиры, но сам он быстро отдалялся, будто я мчался не то в самолете, не
то в водолете и оглядывал окрестности... Сперва это были засеянные поля,
потом квадратики лесов, деревья как деревья. А затем стереоглаз
приблизился к городу и помчался над ним. Я закричал Козюре:
- Помедленней, черт вас возьми! Не успеваю разглядеть.
Город меня потряс, только этим могу объяснить ругань: я не из
любителей брани. Город был удивителен. Скажу сильней - он был невероятен.
Но он был, я видел его улицы, его площади, его здания. Стереоглаз
показывал его с высоты, но куда ни хватал луч, всюду виднелись дома,
только дома, одни дома, лишь кое-где раздвинутые островками парков. В этом
городе могло бы поместиться с десяток наших городов, даже таких, как Адан
или Забон. Поверить в это было невозможно, но глаза утверждали, что это
так.
И вторым, что потрясло меня, стал облик зданий непостижимого города.
Они были чрезвычайно высоки, нет, не чрезвычайно, это тусклое слово не
описывает их невероятности - они были недопустимо высоки, безжалостно
высоки. Недопустимо физически, безжалостно для жителей - лишь такие оценки
соответствуют тому, что я увидел. Я попросил хронофизика задержать
телеглаз и стал прикидывать, сколько этажей в здании на одной из улиц. В
нем было девяносто этажей, а рядом, на границе экрана, еще на десяток
этажей выше вздымалось другое здание. И в Адане, и в Забоне, да и во всех
городах богатой Кортезии дома не превосходили пяти этажей, но многие
жители жаловались, что и пятиэтажность трудна. Как же обитатели городов в
иномире взбирались на свои чудовищные высоты? Или они изобрели машины для
подъема? Что-нибудь вроде антигравитаторов? Либо портативных водометов,
отталкивающих от грунта? Но Бертольд Козюра уверял, что в иномире не
изобретено сгущенной воды!
Хронофизик погнал стереоглаз дальше. По улицам мчались водоходы,
великое множество водоходов, сотни, если не тысячи машин. Наверно, это
были все же не водоходы, за каждым тянулся синий газовый шлейф, а выбросы
воды, ставшей из сгущенной обычной, всегда бесцветны.
- Впечатление, будто каждый житель здесь имеет свою машину, - сказал
я хронофизику. - Богато живут в параллельной, или соседней, или
сопряженной вселенной - договоритесь между собой о правильном названии.
- Договоримся. Вы видите теперь, что реально существует иная
вселенная и что, стало быть, мы вовсе не безумцы.
- Иную вселенную я теперь вижу сам. И готов признать, что вы не
безумцы. Но к иномиру это не относится. В нем ощущается что-то безумное.
Вы не заметили, происходят ли там войны?
- Войны случаются. Но на наши мало похожи.
- Разве в иномире людей не убивают и крепости не разрушают?
- Там крепости и людей превращают в пламя и плазму. Побежденные
государства не покоряют, а распыляют. От побежденных народов остается
тонкая взвесь, развеивающаяся по всей планете.
- И существует оружие, способное совершить такое злодеяние?
- Да, генерал. Это оружие - та скрытая энергия атомных ядер, которую
мой друг Бертольд Швурц пытается высвободить. Разрешите показать вам мощь
ядра в войне. Меняю фокусировку на другой отрезок времени и другой район.
Погасший было экран снова озарился. Появился другой город - и здания
пониже, и улицы поуже, и машин, похожих на наши водоходы, поменьше. Зато
людей было, пожалуй, еще больше - лишь малая толика ехала в машинах,
большинство шагало пешком. А на город карабкалось солнце. Оно именно
карабкалось, выползало из-за невысоких зданий, лезло на крыши зданий
повыше - было утро, солнце только начало свой торопливый подъем и еще не
приобрело ту величавую неспешность, с какой плывет вблизи зенита. И оно,
еще не полуденное, уже было покоряюще прекрасно. Я любовался солнцем
неизвестного мне мира, оно было красивей бледно-зеленоватого светила,
ежедневно подымавшегося надо мной. Чужое солнце, ярко-оранжевое, горячее,
гляделось шаром расплавленного золота - из него исторгали...
