Сергей Снегов. Диктатор
сторінка №11
...та, что окончательное решение военных вопросов он оставлял за собой. Онприказал Вакселю ждать.
- Зато на президента ополчился Леонард Бернулли, - докладывал
Прищепа. - Бернулли доказывает, что задержка наступления уменьшает шансы
на успех, так как мы усиливаем оборону. К счастью, Бернулли назвал
Аментолу самым некомпетентным президентом в истории Кортезии. Уверен, что
впредь любые предложения сенатора будут встречаться в штыки только потому,
что они исходят от него.
- Что еще говорил этот буйный сенатор?
- Помните его слова, что Аментола перегружает свою тележку швалью,
которую выбрасывает Гамов? Он пошел дальше. Он внес в сенат резолюцию,
запрещающую всякие поставки бывшим союзникам. Ни денег, ни товаров этим
болтунам и лежебокам! - возгласил он. И потребовал, чтобы все средства
страны направлялись Вакселю, не разбрызгиваясь. На заболоченных полях
Патины совершается мировая история, и глупцы те, кто этого не понимает.
Вот так он закончил свою речь в сенате.
- Много у Бернулли союзников?
- Немного, но становится больше. Если Бернулли продолжит свою
агитацию, Аментола может потерять прочное большинство в сенате.
- А способен ли Бернулли стать президентом Кортезии? Если он
возглавит страну, это ухудшит наши позиции.
В разговор вступил Вудворт, хорошо знавший Бернулли.
- Ни при каком падении популярности Аментолы Бернулли президентом не
будет. Путь к президентскому креслу ему заказан из-за его внешности.
Бернулли урод. Короткие ноги, огромная голова... Невероятная грудь при
маленьком росте... Кортезия мирится с президентами красавцами, хотя
предпочитает людей среднего облика. Пример - тот же Аментола, ведь
красивый мужчина. Они скорее предпочтут президента глупого, но не
уродливого. И Бернулли это знает. Он не выставлял своей кандидатуры ни на
одних президентских выборах.
- Но навредить нам он может сильно и в сенате, - сказал Гамов.
Голосование по всей стране началось на рассвете и закончилось в
полночь. На востоке уже шло к новому рассвету, когда на западе оно еще
продолжалось.
На Ядре Исиро огласил средние цифры по стране:
Первый вопрос. Согласны ли вы признать Латанию виновницей агрессивной
войны? "Да" ответили 7% голосовавших, "нет" - 93%.
Второй вопрос. Одобряете ли вы отставку правительства, возглавляемого
Гамовым? "Да" - 13%, "нет" - 87%.
Третий вопрос. Согласны ли вы после заключения мира выплачивать
денежные и товарные репарации странам, с которыми мы ныне воюем? "Да" -
1%, "нет" - 99%.
Четвертый вопрос. Согласны ли вы удовлетворить территориальные
претензии соседних с нами государств? "Да" - 4%, "нет" - 96%.
Исиро сказал, что голосовали по разным регионам примерно одинаково.
Единственное исключение - Флория, западный автономный край, примыкающий к
Патине. Флоры, народ с древними традициями и обычаями, патинов не любили,
но еще меньше любили латанов. В других краях нет такого отстаивания своей
национальной замкнутости, такого пренебрежения ко всем "не нашей крови",
как во Флории. И сейчас 32% флоров признали Латанию агрессором, 37%
пожелали отставки нашего правительства, 18% согласились на территориальные
уступки соседям, но только 6% пожелали выплаты репараций врагам - флоры
понимали, что часть репараций придется выплачивать и им.
Готлиб Бар так оценил голосование во Флории:
- Эффект коммунальной квартиры. Сосед не враг, но всегда неприятен,
когда с ним непрерывно сталкиваешься в коридоре или делишь плиту на кухне.
Голосование флоров неприятно, но не опасно.
- Я предпочел бы, чтобы "эффект коммунальной квартиры" проявился
где-нибудь на востоке, а не во Флории, - сказал Пеано. - Через Флорию
проходят коммуникации нашей армии.
Гамов подвел итоги. Большинство населения за нас. Мы на крепком
фундаменте. Ответим теперь "нет" на все требования врагов. Предстоит
тяжелое лето, зато надежды на зиму - если выстоим летом - благоприятней.
- Два обстоятельства особо радуют меня. Нас лично поддержали больше
трех четвертей населения. И второе - за правительство везде меньше людей,
чем за независимость нашей страны и волю к победе над врагом. Не
удивляйтесь, я рад этому. Рад, ибо мы с вами приходим и уходим, а народ
остается. Страна поставила честь родины выше нас, правящих ею ныне. Вижу в
этом не наш с вами недочет, а великую гарантию успеха.
Вудворт зачитал ответ на "Декларацию о мире". На все предварительные
условия категорическое - нет. Одновременно предлагались мирные переговоры
- и до их результатов никаких военных действий.
Мы с Пеано из дворца пошли в его штаб.
Всю эту ночь я провел в ставке. Я еще не догадывался, что отныне на
долгие недели вся моя жизнь распадется на три части - штаб Пеано, кабинет
в военном министерстве, совещания у Гамова - другой жизни уже не будет.
Елена, когда появлялась в столице, звонила мне ежедневно, но я не всегда
мог ей отвечать, тем более встретиться. Она, впрочем, была занята вряд ли
меньше моего.
Утром Ваксель открыл военные действия на всем фронте.
Удар был такой силы, что сразу опрокинул первую линию обороны. Машины
кортезов ринулись вглубь. Пеано предвидел мощь первого удара и отдал
своевременные приказы об отступлении. Если Ваксель надеялся захватить
большое количество пленных, то ему пришлось разочароваться. Люди укрылись
за главной линией обороны. Война пошла отнюдь не по росписи Вакселя.
Пеано оценил первую фазу забушевавшего сражения как наш успех,
несмотря на потерю территории.
- При Комлине мы теряли больше людей и техники, чем противник. Сейчас
кортезы с родерами теряют больше, чем мы. И еще одно преимущество. Ваксель
сейчас шагает по земле, нашпигованной датчиками Прищепы. Что делается у
нас, он вряд ли знает точно. А мы его видим, как на ладони. Сейчас это
облегчает нам оборону, завтра обеспечит наступление.
Все это было верно, конечно. Видимость военного успеха кортезов
превосходила реальную удачу. Но мир видел только видимое. Наши
прошлогодние успехи, когда мы прорывались из окружения, легкая смена
правительства, трусливое отступление нордагов после их наглого броска к
Забону, воцарение порядка в охваченной бандитизмом стране - все это
породило впечатление, что Латания стала неизмеримо сильней. А Ваксель
прорвал нашу оборону как деревянный забор и показал, что возможности
Кортезии выше наших, поэтому тому, кто хочет извлечь выгоду из борьбы двух
гигантов, нужно не терять времени.
Спустя неделю нам объявили войну бывшие союзники: Великий Лепинь и
Собрана, а к ним присоединились нейтралы: Кондук, Клур и Корина. И так как
все объявили войну в один день, то это значило, что был предварительный
сговор. Мы оказались в одиночестве. И не в "блестящем одиночестве", как
гордо объявил один древний правитель Корины, когда она стояла против
коалиции, но чувствовала себя могущественней своих врагов, вместе взятых.
Только Торбаш не примкнул открыто к Кортезии. Хитрый Кнурка Девятый
провозгласил временное неучастие в войне. Он потребовал мирного разрешения
пограничных претензий, о которых, замечу, раньше никто и слыхом не
слыхивал, - "для извлечения навара из закипевшего котла", сказал Готлиб
Бар. Король известил, что для переговоров высылает своего личного
представителя Ширбая Шара, и потребовал, чтобы его приняли
незамедлительно. Гамов велел Вудворту чрезвычайного посла его величества
Кнурки Девятого принять с почетом, но переговоры вести с замедлением, -
пока не прояснится военная обстановка.
А затем произошли два события, едва не опрокинувшие всю нашу
хитроумную стратегию.
Первым стало покушение на Гамова.
Он поехал на завод электроорудий и вибраторов. Его сопровождал Готлиб
Бар. На площади между цехами завода Гамов обрисовал военную ситуацию,
пообещал победу. Бар тоже добавил хороших обещаний, потом оба пошли сквозь
расступившуюся толпу к своим водоходам. И тут из толпы вырвались трое
мужчин с оружием в руках.
Преступники не раз репетировали нападение и продумывали борьбу с
охраной. Два импульсатора полоснули по толпе: кто отшатнулся, кто упал
сраженный. Но едва сверкнули синие молнии импульсаторов, а над толпой
пронесся вопль возмущения и ярости, как один из преступников сам рухнул от
ударов кинувшихся на него рабочих, а второй отчаянно забился в руках
охранников. Только третий, без импульсатора, успел подскочить к Гамову и
нанес удар кинжалом. И, вероятно, в этот момент закончилась бы
политическая карьера диктатора - он остановился безоружный, с открытой
грудью, перед сверкнувшим в глаза лезвием, - если бы его не заслонил
охранник Семен Сербин. Сербин каким-то поистине молниеносным движением
оттолкнул Гамова, и убийца пронзил кинжалом не диктатора, а солдата.
Гамов, отброшенный Сербиным, еще покачивался, стремясь устоять на ногах,
раненый солдат еще медленно оседал на землю, а на убийцу уже нахлынула
толпа, повалила наземь и топтала ногами. Над толпой пронесся вопль
Григория Вареллы - Прищепа назначил своего любимца начальником охраны
Гамова:
- Брать живьем! Брать живьем!
Его приказ запоздал. Один из преступников валялся на земле с пробитым
черепом. Убийцу, кинувшегося с кинжалом на Гамова, подняли - еще до того,
как донесли до машины, он скончался. В живых остался только третий,
схваченный охраной. Его одного Варелла уберег от самосуда, но,
истерзанный, с окровавленным лицом, искалеченной правой рукой, он еле
двигался и почти не шевелил языком.
Стерео сохранило нам кадры, как Гамов подоспел к Сербину и не дал ему
упасть. И поддерживая залитого кровью солдата, все спрашивал:
- Сербин, вы живы? Отвечайте, вы живы?
Потом в окружении все той же толпы все разместились в машинах: Гамов
посадил Сербина рядом с собой и обнимал его за плечи, троих убийц - два
трупа и один полутруп - кинули в машину Бара, сам он перебрался к Гамову.
Обе машины проследовали к выходу под крики толпы, торжествовавшей спасение
диктатора.
Получив известие о покушении на Гамова, я поспешил к нему. Он раньше
завез Сербина в больницу, потом поехал к себе. Почти тотчас в его кабинете
появился хмурый Прищепа.
- Поздравляю вас с благополучным избавлением от несчастья, которое мы
собственной глупостью организовали! - сказал я Гамову, а Прищепе добавил:
- Павел, мы все виноваты, но ты больше всех. Это твоя собачья обязанность
- охранять главу государства. И ты ее не выполнил!
По случаю чрезвычайного события я пренебрег запретом Гамова и
обратился к Прищепе без предписанной официальности.
- Полковник Прищепа свои обязанности выполнил хорошо, - возразил
Гамов. - Я жив, и даже не ранен - чего еще желать? И спас меня охранник,
назначенный Прищепой.
У меня было другое мнение о виновности моего друга Павла Прищепы, но
я только сказал Гамову:
- Вы не находите, что это очередной парадокс? Сербин, которого вы так
жестоко унизили перед товарищами, кинулся отдавать свою жизнь, чтобы
спасти вашу.
- Сперва унизил, но потом обнимал перед той же толпой его товарищей,
- напомнил Гамов.
- Возвращаюсь к Пеано, - сказал я. - Понадоблюсь, вызывайте.
В ставке Пеано переключал обзорный экран с одного района на другой. О
покушении на Гамова он уже знал и не стал расспрашивать, как тот себя
чувствует: были новости важней самочувствия спасенного диктатора. На общем
обзоре западного фронта небо затягивали спрессованные тучи. Два циклона
крутились над Восточной Патиной и Западной Флорией. Вращались они
одинаково против часовой стрелки, но в линии встречи гнали тучи в
противоположные стороны: левый край циклона, генерированного нашими
метеоустановками, мчался на юг, правый край циклона, возбужденного
кортезами, несся на север. Противоположные ветви воздушных вихрей
сталкивались, и одна другую оттесняла. Ваксель гнал громады туч на восток,
Штупа выталкивал их на запад. На линии противоборства неистовствовала
гроза. От южных пустынь до северного моря весь экран прозмеила огненная
полоса. Молнии вспыхивали непрерывно, их было так много, что весь экран
озарялся, как на пожаре. Мне вдруг представилось, что сам я где-то там, в
непрочном укрытии, и стало жутко - гроза была много грозней той, что я
видел под Забоном.
- Грозовая линия не перемещается вот уже час, - сказал я Пеано.
- К сожалению, перемещается. За час не увидеть, а за сутки смещение
отчетливо. Гроза идет на восток, Ваксель пересиливает Штупу. Теперь
переключаю на границу с Кондуком.
Границу с Кондуком всю заволокло темной пылью. У нас разворачивалась
весна, там уже было лето. Лето в пустыне, разделявшей нас и Кондук, всегда
начиналось с песчаных бурь. Они поднимали такую массу песка и так высоко
над землей, что желто-оранжевая пустыня на экране виделась окутанной в
черное одеяло. Поначалу я подумал, что Пеано демонстрирует мне одну из
таких весенних песчаных бурь. Но потом разглядел, что вдоль пограничных
дорог чернота поглощавшего свет покрова особенно густа: к естественной
пыли, взметенной горячим ветром, добавляется еще пыль от множества машин,
торопящихся к нашим рубежам. Самих машин не было видно в тучах песка.
- Мы этого ожидали, Пеано. Кондук в своей истории не раз поражал
нечестными поступками.
- Посмотрите тогда на бесчестие, какого не ожидали даже от Кондука.
Пеано сфокусировал экран на городок Сорбас. Я бывал в этом маленьком
мирном поселении, там испытывались водоходы для пустынь с новинками моей
лаборатории. Сорбас возникал среди желто-оранжевой пустыни цепью невысоких
холмов, уютно уместившейся меж их склонов долинкой, обширными садами,
пересеченными искусственными каналами, и сотней домов в глубине садов. Я
узнал окрестности города, дороги, сходящиеся к нему из пустыни. Но города
не узнал. В долине стояло темное облако дыма и пыли, из него то там, то
тут вырывались столбы огня. Город пылал.
Я смотрел во все глаза на страшную картину.
- Пеано! Они сошли с ума! Ведь мы объявили Сорбас мирным городом. Там
нет войск, нет укреплений, нет военных предприятий. Фабрика сушеных
фруктов - и все!
- Именно потому кондуки и напали на него. Раз Сорбас - мирный город,
значит, отпора не будет.
Я все не мог оторвать глаз от жуткой картины города, пылающего под
мощным куполом дыма и пыли.
- Но как кондуки могли прорваться к городу? Ведь им надо было
преодолеть наши пограничные укрепления!
- Они пролетели над ними. Своих водолетов у них нет, но Кортезия
прислала пятнадцать летательных машин.
В штаб вошел Прищепа. Я показал ему экран.
- Видел, Павел?
- Только сейчас вижу, но уже знаю подробности.
Сведения Прищепы мы с Пеано выслушали, сжимая кулаки. Водолеты
кондуков преодолели границу еще ночью и подошли к Сорбасу на рассвете. На
город бросали вибрационные бомбы такой мощности, что стены домов рушились
от резонанса. По первым донесениям, погибла половина населения города.
Другая половина прорвалась сквозь запылавшие сады в пустыню. Нужно срочно
организовать помощь этим несчастным.
- Я выслал туда наши подвижные части, - сказал Пеано. - К вечеру они
подберут спасшихся.
- Ты допрашивал человека, напавшего на Гамова? - спросил я Прищепу.
- Он еще плохо говорит, но угадывается заговор. Во главе его маршал
Комлин, трое парней - исполнители приказа маршала. Я арестовал маршала и
Маруцзяна и еще десяток их друзей, отказавшихся в свое время заполнить
покаянные листы и отстраненных нами от должностей.
- Ты передал арестованных Гонсалесу?
- Пусть это решит сам Гамов. Пойдемте к нему.
Неожиданное нападение Кондука на мирный городок было вторым важным
событием недели.
8
Гамов впал в неистовство. В то холодное бешенство, которое было
страшней открытых приступов ярости. Он сказал:
- Прищепа, подготовьте доклад о внутреннем состоянии Кондука и о
планах его военного командования. Пеано, подработайте ответ на воздушный
удар по беззащитному городу.
Это было, вероятно, самое важное наше Ядро после решения о
референдуме. Прищепа доложил, что власть в Кондуке держат религиозные
вожди. Главный - Тархун-хор, живой наместник древнего пророка Мамуна.
Тархун-хор - фанатик, аскет, проповедник. В парламенте правит Мараван-хор.
Противоборствующих партий нет. Провинции разобщены. Борьба провинций между
собой заменяет борьбу партий.
Народ, продолжал Прищепа, поку рен священникам и помещикам.
Промышленность служит земледелию. Зерна, фруктов и мяса производится очень
много. Этому способствует плодородная почва, ухоженные сады, тепло и
обилие влаги. Экспорт продовольствия - главный источник доходов. Вместе с
тем бедность населения - одна из самых высоких в мире.
Прищепа закончил свой доклад так:
- Решение о войне было принято по предложению Мараван-хора, но многие
провинциальные делегаты проголосовали против, были и воздержавшиеся. Страх
перед Латанией исконен в народе. Налет на Сорбас совершен Мараван-хором
без обсуждения в парламенте. Возможно, Мараван-хор опасался сопротивления
обычно малоактивных депутатов: Сорбас - древняя столица пустыни, откуда,
по преданию, вышел пророк Мамун, это могло повлиять на религиозных
депутатов. Больше трети парламента выразило одобрение Мараван-хору, когда
он высокопарно известил о победе в пустыне, но две трети промолчали.
Гамов обратился к молчаливому Омару Исиро:
- Итак, основная сила в Кондуке - религия. Подготовьте доклад о
деяниях пророка Мамуна и о религиозном управлении в стране. Теперь вы,
Пеано.
Пеано военных операций в южной пустыне не предпринимал. Резервов для
наступления в глубь Кондука нет. Метеогенераторные станции не оборудованы
- лишь передвижные метеоустановки для местных дождей на сады. Да и за
ливни в жарком Кондуке поблагодарят, а не проклянут.
- Пеано, меня не удовлетворяет оборона против Кондука, - сказал
Гамов. - Уничтожен мирный город. Сожжены женщины, дети... Это наша вина!
Дети молили о защите, не было защиты! Матери проклинали нас! - Гамов
побледнел, голос его дрожал. - Каждое их проклятье - святая правда! Этого
нельзя простить ни Кондуку, ни нам! И я не прощу!
Он помолчал, сдерживая волнение. Человек бурных эмоций совмещался в
нем с холодным политиком. Немало времени должно было пройти, чтобы все
поняли, что такое совмещение противоположностей было их содружеством, а не
совражеством. Эмоции оплодотворяли рассудок, холодный разум стимулировал
эмоции. Теперь Гамов говорил, как политик, задумавший эффективную
операцию.
- Уничтожение Сорбаса, если за него не покарать, может и других
противников соблазнить на такие же преступления. Война даже в честных
людях порождает бесчестность. Безнаказанность приводит к наглости. Надо
перенести войну в Кондук, быстро завоевать страну и жестоко покарать и
правительство, и народ, выбравший такое правительство.
Он с вызовом обводил нас гневными глазами. В его больших сверкающих
глазах временами появлялась такая сила, что действовала убедительней слов.
Это не были исступленные глаза фанатика, нет, но меня они порой покоряли
больше, чем рассуждения. Пеано меньше моего подчинялся магии взгляда и
весь осветился такой радостной улыбкой, что стало ясно - у него масса
возражений.
- Отличный план, диктатор! Захватить Кондук, нагнать страху на бывших
неверных союзников! Одна беда: армии через пустыню не перебросить,
тяжелого оружия не подвести...
- Предвидел ваши возражения, Пеано. Мы создаем могучий водолетный
флот, а Кондук получил пятнадцать машин - и вот к чему привел один их
вылет. Бросить против Кондука сто машин! Что он может противопоставить
такой силе?
Я запротестовал. Наш флот предназначен, чтобы, внезапно появившись,
всей мощью в воздухе добиться полной победы в войне. Сто машин - это не
весь флот, но они раскроют величайший наш военный секрет - создание флота,
равного которому нет в мире.
Гамов слушал, наклонив голову. Глаза потухали, в лице появилась почти
мольба. И он посмотрел на меня так, словно я, а не он был диктатором, и от
меня, а не от него надо ожидать решения.
- Семипалов, вы правы. Опасно даже немного приоткрывать нашу
стратегию... Не знаю... Эти дети... Они мертвы, но кричат во мне, я слышу
их голоса... Я ничего не могу с собой поделать, Семипалов, я слышу их
голоса!..
Я с гневом крикнул:
- Перестаньте, Гамов! Мы не только ваши помощники, но и просто люди.
Давайте же говорить как стратеги.
Ему понадобилась почти минута, чтобы справиться с волнением.
- Оценим все за и против. Против одно - частично расшифровываем наши
силы. Даем проницательному политику возможность проникнуть в наш тайный
замысел. Все остальное - за. В окружении Аментолы мало проницательных
политиков, сам он тоже не блещет интеллектом. Второе. Мы хотим отвлечь
ресурсы Кортезии на помощь их новым союзникам. И это уже частично
достигнуто - она прислала в Кондук водолеты, хотя и у нее каждый на счету.
Но большой помощи союзникам Аментола все же не окажет, пока над ним не
грянет гром. А если мы захватим Кондук, Кортезия должна будет либо
колоссально увеличить ему помощь, либо прослыть предательницей. Аментола -
по-своему честный человек, он держит слово. Но ведь, решаясь на разрыв с
союзниками, мы планировали, что они станут мощным насосом, высасывающим из
Кортезии ее жизненные соки, а нам, даже насыщенные дарами Кортезии,
большого вреда не принесут. Если мы страшно покараем Кондук, то это лишь
увеличит страх у Лепиня, у Торбаша, у Собраны. И увеличит те выгоды,
которые мы предугадывали, разрывая с союзниками - и их пассивность, и их
ненасытную жажду подачек от Кортезии.
Мы заранее знали, что Гамов настоит на своем. Но я хотел, чтобы его
решения диктовались не яростью, а несли в себе тот ясный расчет, каким он
всегда пересиливал нас в споре. Негодование он сдержать не мог, но
показал, что не теряет ясности ума. Я сказал:
- Пеано, выделяю вам сто водолетов. Когда ждать приказа о вылете
машин со своих баз?
- Завтра диспозиция будет готова. Утром следующего дня водолеты
смогут стартовать.
Пеано, как всегда, был педантично точен. Этот человек, став
главнокомандующим, сохранил высокое искусство штабиста. Он почти мгновенно
оценивал все материальные возможности любой операции - масштабы
предварительной штабной работы, техническую подготовку сражений, создание
уверенного перевеса собственных сил над неприятельскими. Ход сражения
зависел больше от мастерства командиров, чем от Пеано, но все, что можно
было предварительно сделать для успеха, Пеано делал.
Не знаю, сколько имелось в нашей стране разведчиков Кортезии, но они
все проморгали вторжение в Кондук. Ни сам Мараван-хор, ни его военные и
понятия не имели, что им уготовано до той минуты, когда наши водолеты,
гудя донными дюзами, стали опускаться на площади столицы страны Кондины.
На границе с нами стояли все армии Кондука. Там еще гремели электроорудия,
шипели вибраторы, сверкали импульсные молнии - кондуки ввязывались в
серьезную операцию, - а наши десантники уже вели под конвоем и
Мараван-хора, и всех членов парламента, и весь генералитет, а после них и
самого Тархун-хора, семьдесят четвертое живое воплощение древнего пророка
Мамуна. Бой на границе не прекращался, пока Мараван-хор не показался на
стереоэкране и, вконец потерявшийся, не прошамкал побелевшими губами
приказ сложить оружие. Наши войска перешли границу. Поразительно легко
совершился захват воинственной страны, полторы тысячи лет не разрешавшей
ни одному иностранному солдату появиться в ней с оружием в руках.
Гамов послал в захваченную страну Омара Исиро, Аркадия Гонсалеса и
Николая Пустовойта. Председателем оккупационной комиссии он назначил Омара
Исиро - ни я, ни Пеано не поняли, зачем понадобился на такую роль самый
незаметный член Ядра, к тому же министр информации - пропагандист, а не
правитель.
В здании парламента за столом председателя - за ним еще несколько
дней назад восседал напыщенный Мараван-хор - сидели Аркадий Гонсалес и
Николай Пустовойт, а перед ними по одному проходили члены парламента, и
секретарь называл фамилию каждого и как тот голосовал - за войну, против
или воздержался. Иногда то Гонсалес, то Пустовойт задавали вопросы.
Гонсалес, поворачиваясь к Пустовойту, выносил свой приговор, тот утверждал
его кивком головы, либо возражал, и они спорили, а вызванный член
парламента стоял, молчаливо ожидая решения. Оба судьи, Черный и Белый,
соглашались в чем-то и отправляли вызванного, а перед ними вытягивался
другой член парламента.
Гамов показал на этом судилище всему миру, как собирается
расправляться с "организаторами войны", такой термин впервые прозвучал в
Кондине, столице государства, еще не выветрившего из себя духа
средневековья. Все нормы судебной процедуры, создававшейся сотни лет в
цивилизованном обществе, были отвергнуты. И продемонстрирован новый суд -
скорый и беспощадный. Говорю так не от возмущения, мне ли возмущаться,
заместителю Гамова, всячески укреплявшему его неограниченную власть?
Просто констатирую факт. Вода течет вниз, деревья растут вверх, Гамов
вводит новый суд - таковы факты. Не мне осуждать Гамова.
Приговоры Черного суда Исиро огласил по стерео - как министр
информации и привел в исполнение - как наместник Гамова в завоеванной
стране. Все парламентарии, проголосовавшие за войну, приговаривались к
смертной казни на виселице, их имущество конфисковывалось, их семьи
высылались на север Латании. У воздержавшихся при голосовании
конфисковывали половину достояния, они осуждались на принудительные работы
внутри своей страны до конца войны. Проголосовавшие против войны - всего
17% в парламенте - награждались предприятиями, конфискованными у
казненных. Правительство конструировалось из парламентариев,
проголосовавших против войны, но подчинялось командующему оккупационными
войсками.
Если бы население Кондука было однородно, Гамов, возможно, не
осмелился бы применить ко всей стране репрессии. Но между провинциями в
Кондуке тлело недоброжелательство. И Гамов - устами Омара Исиро - разделил
Кондук на три части. К первой, самой крупной, Исиро отнес провинции, где
делегаты проголосовали за войну. Все население там облагалось конфискацией
трети имущества. Солдаты из этих провинций объявлялись военнопленными и
вывозились в Латанию - восстанавливать Сорбас. Провинции, чьи делегаты
воздержались при голосовании, выплачивали репарации, а парни из них
сводились в трудовую армию для внутренних работ. Провинции, пославшие в
парламент противников войны, не только освобождались от штрафов и
репараций, но им вручалась часть конфискованного в других провинциях
имущества, их солдаты распускались по домам.
Политику "кнута и пряника" изобрел не Гамов, но он внес в нее свои
неклассические черты: в завоеванной стране превратил маленький пряник в
солидный каравай, а кнут в обух; и продемонстрировал миру, что даже худой
мир порождает добрые плоды, а война, даже несущая временные победы,
кончается либо смертью, либо разорением.
Стерео вскоре донесло до всего мира пейзаж ухоженного сада перед
парламентом, а по аллеям на виселицах мертвецов с перекошенными лицами. А
на острие сходящихся трех аллей, отделенный от всех, толстый, коротконогий
Мараван-хор. И над ним надпись: "Расплата за войну".
Среди приговоренных Гонсалесом к казни не было ни одного священника,
хотя многие благославляли полки, уходившие к границе. Гонсалес во время
суда даже не упомянул Тархун-хора. Я поинтересовался у Гамова, почему для
грешной церкви - такое отпущение грехов.
- Отпущения грехов нет. Но к служителям церкви подхожу иначе, чем к
гражданским и военным преступникам. Священники не берут в руки
импульсаторов.
- Не понимаю вас, Гамов. Журналисты и писатели тоже не берут в руки
импульсаторов, проливают чернила, а не кровь. Но вы приговорили их к
казням за пособничество войне. Гамов, со мной не надо лукавить! Вы что-то
задумали с Тархун-хором и его присными.
Он не ответил откровенно. Но это я узнал впоследствии. А пока
пришлось удовлетвориться странными рассуждениями о том, что религия не
правительство, не журналистика, не военное командование, а особое
настроение души - и требует к себе особого отношения. Он-де пытается
перетянуть Тархун-хора на свою сторону, это миссия деликатная. В общем,
надеется, что священнослужители Кондука из противников станут помощниками.
И это повлияет на все страны, исповедующие учение Мамуна.
- И совершать этот неслыханный переворот в религии назначено нашему
великому молчальнику Исиро?
- Вы напрасно посмеиваетесь, Семипалов. Омар большой знаток книги
песен Мамуна. Кстати, я тоже знаю эти песни.
- Вы? Да вы же западник, Гамов. Любитель музыки Патины, литературы
Клура и Корины, архитектуры Родера. Духовно вы родной брат нашего Готлиба
Бара, притворяющегося, что он чистокровный латан, но по всем вкусам
истинного родера.
- Именно потому, что я воспитывался среди поклонников Мамуна, я и
стал западником. Это, впрочем, длинная история...
- Оставим длинные истории на время, которого будет больше. Меня
интересует международная реакция на захват Кондука.
- Это нам обрисует Прищепа, я его вызвал.
Прищепа в общем подтвердил то, что мы предвидели. Новые союзники
Кортезии ошеломлены. Великий Лепинь остановил продвижение войск к границе,
осторожный Лон Чудин остерегается вторгаться в наши пределы. Кир Кирун,
его брат, ныне главнокомандующий, настаивает на военных действиях, но
разрешения на них пока не получил. Мгобо Мордоба, президент Собраны, уже
не произносит против нас хулительных речей, но концентрирует войска вдоль
границы с Кондуком - война опасно приблизила нас к его стране. Клур
снарядил две дивизии и влил их в армию Вакселя. Маршал заявил прессе и
эфиру, что ждет от клуров чудес. Чудес клуры пока не совершают, но будут
отважно сражаться, в том сомнений нет. Корина послала в Нордаг одну
дивизию. Боевые качества коринов общеизвестны - хладнокровные, стойкие
солдаты, высокий уровень национальной гордости. С таким подкреплением и
при успехе Вакселя нордаги могут начать второе наступление на Забон.
- При успехе маршала Вакселя? - переспросил Гамов. - А у него успех!
Штупа предупреждает, что пересилить циклоны с запада уже не может. Наши
равнины вскоре потонут в ливнях. Что в Кортезии?
В Кортезии внезапное крушение Кондука прибавило активности
журналистам. В эфире оплакивают повешенных парламентариев. Аментола
заявил, что захват почти беззащитной страны ярко рисует, что ожидает
другие страны, если в них вторгнутся свирепые полчища Гамова. Появление
водолетного флота у латанов неожиданно, мы проглядели его создание,
признался он. Водолетов у Гамова, похоже, больше сотни, но мы пошлем в
сопредельные с Латанией страны двести наших водолетов - удары с воздуха
безжалостному диктатору больше не удадутся.
- Леонард Бернулли, вероятно, критиковал Аментолу за то, что тот
допустил захват Кондука?
- Уничтожал! Но не за Кондук. Он доказывал в сенате, что Кондук -
ничтожная страна, что его нападение на Сорбас вызывает негодование своей
ненужностью и что захват Кондука тоже не имеет большого военного значения.
Никакой помощи союзникам, не воюющим на западных границах Латании! - вот
так он кричал с трибуны. Преступление, что мы обираем нашу заокеанскую
армию ради расточительной помощи глупцам, как Мараван-хор, либо трусам,
как Лон Чудин, либо болтунам, как Мгобо Мордоба.
- Как приняли его речи в сенате?
- Большинство за Аментолу, но прислушиваются и к Бернулли.
- Снова повторяю: опасный человек! Он проник в наши тайные планы.
Прищепа, как нейтрализовать этого нашего злого гения?
- Обдумаю и доложу.
Гамов обратился ко мне:
- Семипалов, вам снова надо выйти на передний край в нашей тайной
игре. Говорю о Войтюке. Первая стадия прошла блестяще. Вам перевели
огромную сумму на борьбу со мной. Так надо показать, что такая борьба
ведется. После того, как большинство народа в референдуме поддержало меня,
они еще охотнее будут стимулировать наше противоборство. Посовещайтесь с
Войтюком о расколе нашего правительственного единства. Главное убедить
Аментолу, что он прав, направляя ресурсы союзникам, а не своей армии,
которая и без них одерживает победы. И опорочить Бернулли - этот урод
действует мне на нервы. А теперь посмотрим два разговора Вудворта с послом
его величества Кнурки Девятого.
У Гамова на отдельном столе стоял стереоэкран. Гамов набрал шифр и мы
увидели кабинет министра внешних сношений.
- За день до нашего нападения на Кондук, - пояснил Гамов.
Вудворт стоял, а к нему приближался Ширбай Шар. Не знаю, как этот
человек выполнял свои тайные шпионские дела, но лицедействовал он
превосходно. Если бы художнику понадобилось написать образ надменного
высокомерия, то он мог бы просто срисовать Ширбая. Я потом еще
рассматривал эту сцену и не переставал удивляться, как мог Ширбай Шар так
высоко поднимать голову над плечами, так далеко перегибать массивную шею,
чтобы грудь выпячивалась вперед. Это было рискованное гимнастическое
упражнение, а не дипломатическая поза.
- Господин министр, я передал вам ноту своего повелителя, его
величества короля Кнурки Девятого, - заговорил Ширбай Шар первым. - И
надеюсь, что вы изучили ее с вниманием и уважением.
- Да, с вниманием и уважением, господин посол, - вежливо подтвердил
Вудворт. - Повторяю те три пункта, на которые вы требуете незамедлительных
ответов. Первый: передать вам пограничную область на глубину до ста лиг,
чтобы исправить ту великую несправедливость, что 217 лет назад эта
торбашская область была присоединена к Латании.
Ширбай важным кивком массивной головы подтвердил, что пришло время
исправить несправедливость, совершенную два столетия назад.
- Второй пункт. Срочно предоставить вам давно обещанный заем в сто
миллионов калонов. При этом пересчитать калоны в латы и выдать заем в
золоте.
Новый кивок головы.
- Третий пункт. Был разработан план безвозмездной помощи Торбашу
оборудованием, вооружением и специалистами. Смена власти в Латании
задержала выполнение этого плана. Его величество уверен, что новое
правительство без замедления развернет поставки. Я все перечислил,
господин посол?
Ширбай Шар надменно проговорил:
- Вы не упомянули заключительной части ноты, господин министр. Его
величество надеется, что ответ будет абсолютно благоприятен и сообщен не
позднее трех дней со времени вручения ноты, чтобы избежать нежелательных
осложнений в отношениях между нашими державами.
- Да, чтобы избежать осложнений... Итак, вы дали нам три дня.
Послезавтра, господин посол, прошу прибыть для получения ответа.
Экран погас. Гамов сказал:
- На другой день после оккупации Кондука.
Похожая картина: стоящий Вудворт, входящий Ширбай Шар. Посол стал
ощутимо ниже ростом, голова не откидывалась назад, открывая могучую грудь,
а чуть ли не падала на нее, прежнюю надменность в лице сменила
угодливость. И Вудворт держался с послом по-иному, чем при первой встрече.
Тогда оба стояли, Вудворт говорил сухо, чуть не цедил слова сквозь зубы.
Теперь пригласил Ширбая на диван, сам сел рядом, заговорил почти дружески:
- Итак, можем подвести итоги нашим переговорам. Вы уже знаете о
несчастье с неразумными правителями Кондука? Вероятно, Мараван-хор будет
повешен за глупую политику. Глупость рядового человека - его личное
несчастье. Глупость политика - государственное преступление. Воротимся к
вашей ноте. Мне кажется, ваши требования нужно подкорректировать, чтобы не
произошло тех осложнений в наших отношениях, о которых вы так
проницательно упомянули. Начнем с пункта первого. С передачей вам
пограничного района пока погодим. Несправедливость совершена 217 лет
назад, можно еще сотню лет потерпеть. Вместо этого просим выделить нам две
ваших дороги для переброски войск к границам Собраны, которая направляет в
этот район целую армию. Будем оборонять вашу страну от возможного
вторжения с юга. Плату за оборону вашей безопасности мы не требуем. Пункт
второй. Заем в золоте. К сожалению, наш банк не располагает избытком
золота - а где ничего нет, там и король теряет права. Говорю не о
высокоуважаемом короле Кнурке Девятом, а о королях, теряющих ощущение
реальности. Пункт третий тоже скорректируем. Учитывая, что Латания воюет и
ресурсы ее напряжены, а также то, что вы сохраняете мир, а это в наше
время недешево стоит...
- Вы издеваетесь! - воскликнул Ширбай Шар, но тихим криком. Его
массивное краснощекое лицо побледнело.
- Что вы, господин посол, разве бы я осмелился? Ищу простые выходы из
непростой ситуации... Итак, пункт третий - безвозмездная помощь
материалами, товарами, снаряжением. Этот пункт сохраним, но переменим
адрес поставок. Не мы вам, а вы нам. У вас хороший урожай, поделитесь им.
И вторая корректировка: не безвозмездные поставки, а за плату. Часть
выплатим сразу, часть - после войны. Таков наш ответ на вашу ноту.
Поверьте мне, господин посол Шар, мы предусмотрели все, чтобы не допустить
беспокоящих вас нежеланных осложнений между нашими державами.
Ширбай знал, что разговор с министром после наглых требований Кнурки
Девятого будет тяжким. Но что в ответ Вудворт предъявит требования, еще
более наглые, он, пожалуй, не ожидал. Страшный пример Кондука гудел в его
мозгу дюзами водолетов - он не мог не считаться с ситуацией. Но еще
пытался бороться.
- Господин министр, вы предъявляете нам ультиматум?
- Ультиматум предъявили вы: три дня на ответ - и ни часу больше. Мы
не ограничиваем вас сроками. Можете обдумывать ответ даже неделю.
Ширбай Шар с горечью проговорил:
- Кондук всегда был вам врагом. А мы - всегда ваши союзники. Почему
же вы не делаете меж нами различия?
Вудворту отказала его издевательская вежливость. И он слишком не
любил Ширбая Шара, чтобы долго сдерживаться.
- Ширбай, по вашей ноте не видно, что вы наш союзник. Она написана
рукой врага. Вы не одержали над нами военной победы, но диктовали свои
требования, как если бы она уже была. С вами обошлись мягче, чем вы хотели
обойтись с нами.
Ширбай еще ниже опустил голову.
- Сегодня утром я связался с его величеством. Он догадался, что вы
предъявите встречные требования. Но такие!.. Его величество поручил мне
узнать, как стать членом Белого суда.
Впервые во время этой до мелочей продуманной беседы Вудворт встретил
что-то непредвиденное и растерялся.
- Господин посол, вы говорите о Черном и о Белом суде?
Ширбая Шара король Кнурка Девятый все же недаром назначил своим
дипломатическим советником.
- Да, о них. Вы объявили, что оба суда представляют собой
международные организации с уставом акционерных компаний и что в них может
вступить любое государство, заплатив денежный взнос. Мы хотели бы
приобрести пакет акций на милосердие.
- Странное пожелание, Ширбай...
- Законное, господин министр. Не знаю, какие решения вынесет Черный
суд в Кондине, но вы сами сказали - будут повешены... Но если бы
представители этого маленького государства - тот же Мараван-хор - заседали
в качестве акционеров этих судилищ... Его величество сегодня поручил
передать вам, что, находясь в соседстве с такой могущественной державой,
он претендует на законное участие в тех судах, какие, он не исключает этой
печальной возможности, будут заниматься им самим. Он хотел бы в случае
нужды сам, облеченный в судейскую мантию, решать свою судьбу.
Вудворт взял себя в руки и ответил с привычной холодной сухостью:
- Я не эксперт в делах обоих судилищ. Но постараюсь узнать о
процедуре членства в них.
Гамов выключил экран. Радостно смеясь, он повторял:
- Нет, каков же хитрюга! Этот маленький король заслуживает большого
уважения. В безнадежной ситуации находит единственный верный ход. Я
начинаю менять о нем мнение к лучшему.
Я с упреком сказал:
- Я тоже меняю мнение, но к худшему. Говорю о созданных вами судах.
Кнурка открыл их внутреннюю слабость. Мне и раньше не нравилось
превращение этих учреждений в международные акционерные компании. Приговор
по количеству оплаченных акций! Ведь стань они воистину международными,
обвиненным придется судить самих себя, а не только защищаться от суда. И
тогда ядовитый Кнурка будет абсолютно прав.
- Он и сейчас абсолютно прав. Говорю вам, он умница! Не вижу ничего
плохого, если обвиняемый станет собственным судьей.
- Опять неклассические методы! А если когда-нибудь и вам в роли
судьи, решения которого обжалованию не подлежат, придется самому себе
выносить суровый приговор?
Гамов сверкнул на меня большими черными глазами.
- Не исключаю этой возможности, Семипалов.
9
Фердинанд Ваксель ждал.
Маршал воевал методично - не спешил, но и не медлил. День за днем,
неделю за неделей он прогрызал нашу оборону. Он терял и людей, и
вооружений больше нас и знал, что если мощным ударом вырвется на простор,
то потери не уменьшатся, а увеличатся: позади укреплений маневренные
войска, Ваксель не торопился встречаться с ними - подвижная борьба грозила
нарастанием потерь. Зато оборона укреплений истощала наши материальные
ресурсы. На это и рассчитывал маршал. Рано или поздно он должен был
прорвать оборону и схватиться с подвижными войсками - он хотел, чтобы к
этому времени мы потеряли значительную долю техники.
Пеано оставлял позиции, когда их становилось невыгодно оборонять, и
переходил на новые. И нигде не наносил контрударов, чтобы не умножать
потерь. Нордаги снова перешли границу и блокировали Забон с севера и
востока. К полному окружению города они на этот раз не стремились и
остановились, поджидая подхода Вакселя с юго-запада. Фронт все дальше
передвигался в глубь страны - зловещая красная линия на карте отодвинулась
за последние области Патины, стала вдаваться во Флорию...
Над Аданом не утихали искусственные грозы. Возделанные поля были
залиты, взбесившиеся реки смывали берега, сносили мосты. Всех резервов
энерговоды хватало лишь на то, чтобы несколько ослабить ливни. О хорошем
урожае не приходилось и мечтать. Ко мне явился Прищепа, чтобы поговорить
наедине:
- Андрей, я подготовил несколько вариантов проблемы Бернулли, Гамов
предоставляет выбор тебе.
- Этот поганец Бернулли что-нибудь новое вытворил?
- Продолжает старое, это хуже. Доказывает, что не надо обольщаться
успехами Вакселя, тот выдыхается, а прорвав нашу оборону, потерпит
поражение от маневренных войск Пеано. Его лозунг: все - Вакселю! У
Аментолы появились трудности в снабжении союзников оружием, настолько
сильна агитация Бернулли.
- Слушаю твои варианты, Павел.
- Вижу три возможности. Первая - убить Бернулли.
Это несложно. Он часто выступает перед своими избирателями.
- Мне этот проект не нравится.
- Гамову тоже. Достоинства - убираем опасного противника,
расшифровывающего наши тайны. Недостатки: поймут, что это совершено нами.
Убийством подтвердим его правоту.
- Второй вариант?
- Похитить Бернулли. Достоинства и недостатки те же.
- Значит, и это отпадает. Гамов хочет опорочить Бернулли. Это твой
третий вариант?
- Да. Пустить слух, что Бернулли - наш агент и его агитация
продиктована нами, чтобы поссорить Кортезию с союзниками.
- Кто этому слуху поверит?
- Бернулли недавно создал "Фонд в пользу Вакселя". В одной из его
поездок к нему явится наш человек и вручит крупную сумму от "Общества
сочувствующих промышленников". Если он примет взнос, нетрудно будет
доказать, что такого общества не существует, деньги вручил ему наш агент
и, стало быть, сам он является нашим агентом. Установление этого факта
предоставим полиции Аментолы, она постарается угодить президенту.
- А если Бернулли оправдается?
- На это потребуется время.
- Повторяю, Павел, а если он оправдается? Ведь это усилит его позиции
в стране.
- Еще до того, как он оправдается, мы его похитим. Вот тут похищение
сработает в нашу пользу. Изобразим исчезновение Бернулли как побег от
наказания за предательство. Кстати, Павел, деньги на обман Бернулли я
возьму из твоего фонда в Клуре. И в дальнейшем буду черпать из сумм,
предназначенных на борьбу с Гамовым.
- Не возражаю. Итак, дело за мной. Я должен внушить Войтюку, что у
нас важный агент в Кортезии. А когда ты выполнишь провокацию с деньгами,
Аментола догадается, что таинственный агент, о котором туманно доносил
Войтюк, и есть его злой враг Бернулли. Так?
- Примерно. Когда будешь говорить с Войтюком?
- Сегодня. Ты не узнал, встречался ли Ширбай Шар с Войтюком?
- Дважды. Вскоре после приезда, разговор был долгим. И вторично, на
другой день после нашего вторжения в Кондук. Ширбай, пренебрегая
осторожностью, кинулся к Войтюку, и они на полчаса заперлись. От Войтюка
Ширбай направился к Вудворту. Какой там совершился разговор, мы видели на
экране.
Павел ушел, и я вызвал Войтюка.
- Садитесь! - Я показал на кресло, сам сел в другое. - Передайте
вашим хозяевам благодарность за сто миллионов диданов. Я уже
воспользовался частью этой суммы.
- Можно поинтересоваться - для каких надобностей? - Он спрашивал
осторожно, но это не маскировало наглости вопроса. Видимо, то был прием -
начинать с наглости, авось сойдет, и откроется что-то важное.
- Нельзя. Вы для меня, а не я для вас. Я борюсь с Гамовым для блага
Латании, а не против нее.
- А можно спросить о борьбе с диктатором?
- Можно.
- Вам не кажется, что вы проигрываете эту борьбу? Референдум очень
укрепил власть Гамова. Мы, - он сделал ударение на "мы" - тонкое, чтобы
его не сочли за наглость, и достаточное, чтобы я понял его значение, -
вывели вас из зоны неприемлемости для коалиции... В "Декларации о мире"
упомянули только Гамова, Гонсалеса, Вудворта... Каждый мог понять - с вами
коалиция поведет переговоры... А результат?
- Результат в пользу Гамова. К сожалению, "Декларацию" составляли
люди, не сведующие ни в истории, ни в психологии латанов. Ограниченность
этих людей равнозначна глупости. Даже многие недоброжелатели Гамова
проголосовали за него, он в ореоле лидера сопротивления, защитника чести
родины. Я сам проголосовал за него. Что же говорить о других?
- Вы разрешите мне передать эти ваши высказывания? - Войтюк даже не
старался скрыть иронии. - Подразумеваю, глупость авторов "Декларации", их
невежество в вопросах истории и психологии...
- А для чего я вас вызвал? Передайте и не стесняйтесь в выражениях.
Один древний дипломат, человек тонкий, сказал послу вражеской державы:
"Ваши пушки внушают ужас, ваша дипломатия - смех!". Это тоже передайте. И
не как историческую цитату, а как мои слова.
- Слушаюсь. А если я добавлю, что "Декларация о мире" не облегчила
вам путь к власти, а затруднила?
- Вот так и передавайте.
- И что в результате просчетов заокеанских политиков вы отказываетесь
от борьбы за власть?
- А вот это - нет! Именно потому, что популярность Гамова так
возросла, нужно активней бороться с ним. Он способен своими
экстравагантными действиями - он называет их неклассическими - привести
Латанию к поражению. Я приведу ее к процветанию.
Войтюк осторожно нащупывал тропку к нужной информации.
- Что, по-вашему, нужно сделать, чтобы подорвать авторитет Гамова?
Подразумеваю действия, вредящие лично ему, а не Латании...
- Отвечаю. Нужно, чтобы за океаном точно уяснили себе планы Гамова -
те планы, против которых я восстаю.
- Вы считаете, что за океаном не видят этих планов? Либо не способны
их понять в силу... скажем, интеллектуальной ограниченности?
- Точная причина! Не поняли стратегии Гамова, и сами способствуют ее
успеху. Гамов поворачивает на юг и восток, там государства послабей.
- А зачем ему поворачивать на юг и восток?
- Поглядите на карту. Фронт продвигается в глубь Латании, одну
область за другой захватывает противник. Вакселя надо остановить, ибо мы
можем потерять всю промышленность центра, а Гамов строит запасные
помещения в тылу - принимать эвакуированные заводы. Наши поля затопляются,
урожая не собрать. Разве это политика? Гамов скоро завоюет и Торбаш, и
Лепинь, и Собрану... Пример - Кондук. Для захвата этой несчастной страны
Гамов не побоялся показать, что мы построили воздушный флот - и весь, до
последнего исправного водолета, бросил в бой. Я протестовал против
авантюры с Кондуком, он отверг мои протесты. Он сказал: Ваксель губит наш
урожай, мы конфискуем урожай у его союзников, там огромные
продовольственные ресурсы. Но разве это разумная политика? Ввергнуть
собственную страну в страдания - и лечить их ценой страданий других
народов. Никогда с этим не примирюсь!
Войтюк слушал меня с таким напряжением, что перестал дышать. А во мне
нарастало странное состояние. Я честно выполнял свою задачу - снабжал
врага информацией, полезной нам, а не ему. Но я не лгал, я обманывал врага
тем, что не обманывал его. Я вдруг ощутил, что и вправду, будь я на месте
Гамова, принудил бы историю шагать по другой дорожке.
Я помолчал, стараясь разобраться в самом себе - не порчу ли игру?
Войтюк заговорил сам:
- Вы считаете, что коалиция сама способствует успеху Гамова?
Я сказал с горечью - и удивился, горечь была актерским ходом, я ее не
должен был испытывать, но что-то похожее на горечь испытал:
- А у вас сомнения? Аментола перетянул наших бывших союзников на свою
сторону, прихватил и колеблющихся нейтралов. Но ограничился незначительной
помощью им. А что получилось на деле? Кондук завоеван, к концу лета мы
завоюем Торбаш, Собрану и Лепинь, все ресурсы этих стран, в...