Сергей Снегов. Диктатор
сторінка №16
...инуть Флорию. И наоборот, всех флоров из других регионов страны вернемна родину. И выдадим компенсацию за оставленное имущество: при переселении
продемонстрируем щедрость и благородство. Тем унизительней будет
отрезвление для этого небольшого, но зазнавшегося народа. - Я повернулся к
Гамову. - Диктатор, я заговорил вашими словами - высокомерие наказывается
унижением, а не арестами, тем более не казнями, а казней не избежать, если
мы останемся во Флории и произойдут диверсии на магистралях. Флория
невелика, военные маршруты проложим в обход ее.
- Хороший план, Семипалов! - сказал Гамов. - Ваше мнение, Вудворт?
- Я подчиняюсь, - сухо ответил министр внешних сношений. Все
согласились, что изоляцию Флории надо ввести без промедления, а для того
выпустить манифест, честно объясняющий, почему возникла необходимость в
таких переменах.
- В освобожденной Патине чертовски сложное положение, - так начал
свое новое сообщение Павел Прищепа. - Страна расколота на враждующие
группы. Вилькомир Торба, лидер максималистов, в бегах, еще не разыскан.
Усилилась партия оптиматов, из друзей нашего Константина Фагусты. Взаимная
борьба, уличные схватки, речи, речи, речи... Одновременно пустые магазины
и остановившиеся заводы. В нынешней Патине есть один хозяин - слово.
Гневное, воинственное, безумное, рычащее, свистящее - на улицах, в
комнатах, в бывших концертных залах, на все вкусы и все чувства. Но
точного смысла не установить. У самых опытных разведчиков заходит ум за
разум. Слова заменяют мысли, а не выражают их.
- Но ведь есть же у враждующих максималистов и оптиматов программа. У
нас Фагуста очень отличался от Маруцзяна.
- Программа персонифицируется в лицах, а не в идеях. Одни орут: "Да
здравствует Торба!", а другие: "Слава Понсию Маркварду!", третьи: "Люда
Милошевская - наша мать!" Мои люди часто спрашивают, а к чему призывают,
скажем, Понсий Марквард или Вилькомир Торба? Их сторонники отвечают:
"Чтобы было хорошо, вот к чему зовут!", а противники столь же однозначно
ревут: "К черту их, дерьмо - вот их программа!"
- Вилькомира мы знаем, он нам крови попортил. А кто такие Марквард и
Милошевская? Ориентироваться на этих двух, как на врагов нашего врага?
- Марквард и Милошевская нам еще больше крови попортят. Надо
ориентироваться на себя, а всех остальных терпеть, а не поддерживать.
- Плохая программа, полковник Прищепа! Хоть Патина и завоеванная
страна, но война еще продолжается. Без искренней поддержки будет трудно.
Павел только пожал плечами.
- Милошевскую называют матерью. Она старуха? - спросил Гамов.
- Молодая женщина, и красоты иконной! Пианистка - и выдающаяся. Но
характера - на дюжину злых старух. Когда она выступает на митинге,
вражеские ораторы потихоньку сбегают: вдруг покажет на кого пальцем - ведь
накинутся!
- Будем разбираться на месте, - сказал Гамов. - Мне, Семипалову,
Прищепе, Исиро надо появиться в Лайне, столице Патины. Хорошо бы
прихватить с собой и Константина Фагусту. Его связи с оптиматами Патины
будут полезны.
- Едем завтра, - сказал я.
В Лайну мы прибыли в полдень. Все утро ехали по местам, где некогда
попали в окружение и откуда с такими муками вырывались. Но я почти не
узнавал этих мест, хотя думал, что никогда их не забуду. Уже после нас по
этим холмам и равнинам прополз миллионолапый, тысячеголовый дракон большой
войны - и все перемешал, перекорежил, повалил и вздыбил. Только Барту я
узнал, тот крутой бережок, где смонтировал свои тяжелые электроорудия -
остатки брустверов промелькнули в окне вагона. Но воспоминание, даже
воскрешенное в своей яркости, показалось мне сценой из иного мира и иной
жизни. "Быстро старишься!"- вслух сказал я себе.
В гостинице мой номер был рядом с номером Гамова. Я зашел к нему. У
Гамова сидел Прищепа.
- Вечером заседание с оптиматами, - сказал Прищепа. - Исиро готовит
экран на главной площади, чтобы транслировать переговоры на толпу. На
площади уже собираются.
- Митингуют? - Гамов насмешливо улыбнулся.
- Ждут нашего слова. Народ шебутной, но, в общем, умный. Понимают,
что реальное дело делаем мы.
По дороге в зал заседаний меня перехватил Фагуста. Он кривил лицо и
страшно потрясал чудовищной шевелюрой.
- Поздравляю, Семипалов! - выпалил он. - Исиро передал мне
возмутительный манифест относительно Флории. Подписан Гамовым и Вудвортом,
но, сказал Исиро, это увесистое полено вашей рубки.
Я холодно отпарировал:
- Полено? Моей рубки? Может, объяснитесь по-человечески?
- Не смешите, Семипалов! Разве можно по-человечески объяснить
нечеловеческие поступки? Раньше вы наказывали отдельных людей, теперь
караете целые народы. Разрешите полюбопытствовать, заместитель диктатора:
когда вы приметесь за все человечество? Стоит ли тратить карательное
вдохновение на крохотных людишек и маленькие народы, когда можно сразу
жахнуть по всем головам в мире? Подумайте об этом!
- Благодарю за добрый совет, Фагуста. Но замечу, что вы потеряли так
свойственную вам раньше проницательность. Мы уже давно идем походом на
человечество. В смысле - воюем против многих отвратительных черт,
свойственных всем людям, вам в особенности. Пожелайте нам успеха и в этой
благородной войне.
- Я не такой дурак, чтобы торопить собственные похороны. Вы очень
изменились после возникновения из недолгого небытия, Семипалов.
- Даже кратковременная казнь делает человека иным. Вы не проверяли
это, Фагуста?
- К счастью, меня еще не казнили! - буркнул он и отстал.
В зале заседания уже находились Прищепа и Пимен Георгиу, он тоже
приехал в Патину. В зале стояли два стола, длинный и покороче. У короткого
стола - его предназначали для Гамова - солдаты, среди них охранник Гамова
Семен Сербин и бывший мой охранник Григорий Варелла. Варелла широко
улыбнулся мне большим - на пол-лица - ртом, Сербин отвернулся - этот
человек меня почему-то ненавидел, впрочем, и я его не выносил. На столе
Гамова были смонтированы два экранчика, пульт с какими-то кнопками, другой
пульт с лампочками. Я уселся рядом с Павлом за длинный стол. С другой
стороны Павла разместился Пимен Георгиу - сжал старческое, преждевременно
износившееся личико в умильный комочек и не отрывал мутновато-бесцветных
глазок от разложенного на столе широкого блокнота. В зал вошел Фагуста,
направился к нам, но увидел, что придется сидеть рядом с Георгиу, обошел
его и уселся рядом со мной. Пимена Георгиу он не терпел еще больше, чем
меня.
Появились оптиматы - Понсий Марквард и Людмила Милошевская, а с ними
Омар Исиро. Наш министр информации в этот день взвалил на себя еще и
функции распорядителя торжества: указал оптиматам их места, даже отодвинул
каждому стул - наверно, чтобы кто из своих не уселся на чужое место.
Понсий, высокий, тощий, прямой - палку проглотил, - с массивным носом,
мощным ртом и крохотными глазками без цвета и света, пропадавшими где-то в
колодце глазниц, уселся напротив Павла. Я шепнул Павлу:
- Не рот, а пропасть. Из такой ямины могут исторгаться только
громовые звуки.
- Ты недалек от истины, - прошептал Павел и засмеялся.
Напротив меня села Милошевская. О ней я должен поговорить особо.
Собственно, достаточно сказать о ней главное, и все остальное окажется
следствием. Главным в Людмиле Милошевской было то, что она необыкновенно
красива. В этой оценке важно, что она красива и что красота эта
необыкновенна. Если я скажу, что еще никогда в своей жизни - ни в личных
знакомствах, ни на экранах стерео - еще не встречал столь красивых женщин,
то это будет правдой, но не всей, только половинкой ее. А полную правду
составит то, что красота Милошевской была демонической. Еще не разглядев
ее лица, только уловив, как она двигается, я уловил необычайность. Она
была высока, стройна, линии ее фигуры, вероятно, восхитили бы художника,
пишущего красавиц. Такие женщины не просто ходят, а шествуют, величаво
передвигают тело, выпрямив торс, отбросив изысканно голову над линией
округлых плеч - каждого как бы приглашают полюбоваться собой: я хороша, не
правда ли? А она вошла быстро, по-мужски протопала к столу и бесцеремонно
отстранила шагавшего впереди Понсия Маркварда, тот даже качнулся, но не
обернулся, видимо, привык к поведению своего коллеги по руководству
оптиматами. Женщины, я уверен в этом, всегда знают, как выглядят, эта не
думала о своем облике. Наверно, ей никогда не приходила в голову такая
вздорная мысль - нравиться. И от этого одного она не могла не нравиться.
Я взглянул на ее лицо и почувствовал, что мне хочется любоваться им.
Все было противоречиво в прекрасном лице - глубокие темные глаза не
вязались с лохматой щетиной рыжих ресниц, слишком длинных, чтобы их счесть
парикмахерской поделкой; на висках локоны путались с золотистой шерсткой -
еще бы немного им быть подлинней, и можно сказать: "Женщина с
бакенбардами"; такая же золотая поросль покрывала верхнюю губу, отчеркивая
яркую малиновость - и тоже природную, а не парфюмерную - самих губ. Все
стандарты женской красоты отвергало это лицо, таково было второе значение
облика Людмилы Милошевской. Сказать только об отдельных чертах этого лица
- значило признать, что оно чуть ли не уродливо. А всмотревшись, каждый
видел лицо не просто красивое - прекрасное!
- Вам она нравится? - вдруг тихо спросил Фагуста.
- Не знаю, - честно признался я. - Пока скажу одно - поражен.
- Вот, вот - поражает, - хмуро проговорил Фагуста. - Внешность по
характеру. Сколько я с ней натерпелся, когда приехала в Адан поднимать
меня на восстание против Маруцзяна.
- Вы все же не подняли восстания, несмотря на ее чары.
- Подняли вы - и независимо от ее чар. Я не сторонник восстаний. Даже
против вас не разжигаю бунта, хотя временами - ох, надо! Я ведь оптимат,
то есть ищу оптимальных, а не радикальных решений.
- Очень жаль.
- Чего жаль? Что не поднимаю бунта против вашей диктатуры?
- Именно это. Запалили бы вы бунт, засадили бы мы вас в тюрьму - и
точка с вами! Пока же приходится читать ваши ядовитые статьи. От любой
схватывает желудок.
Фагуста сказал очень серьезно:
- Когда прохватит несварение мозгов, буду считать свою задачу
выполненной.
Понсий Марквард, усевшись, запрокинул голову и уперся глазами в
лепной карниз над нашими головами, как бы показывая, что не собирается
удостаивать нас вниманием. Мы четверо - я, Прищепа, Фагуста и Георгиу -
его не интересовали. Он ждал Гамова. Мы лишь пешки в руках диктатора, он
будет беседовать с ним, вот так говорила нам его надменная замкнутость.
Только с Омаром Исиро он перекинулся несколькими словами - так хозяин
иногда удостаивает слугу требованием справки и пустячного разъяснения.
Зато Милошевская внимательно оглядела нас всех. Она начала с конца,
где сидел Пимен Георгиу - ничего не выражающий, равнодушный взгляд. На
Павла она поглядела внимательней, знала, кто он в правительстве, - буду,
буду с тобой считаться, вот так она сказала взглядом. А со мной она
сразилась глазами. Не знаю, что выражало мое лицо, могло ли вообще
что-либо выражать, я никогда не изучал себя в зеркале. Но Милошевская
что-то увидела и вспыхнула. У нее озарились щеки, гневно блеснули глаза.
Уверен, если бы в это мгновение можно было провести рукой по ее голове, то
ладонь обожгло бы снопом вылетевших электрических искр. И глазами, и всей
охватившей ее ощетиненностью она донесла до меня безмолвную информацию:
"Ты враг, я это вижу, но погоди, я еще с тобой поговорю!" Закончив
молчаливую схватку со мной, она посмотрела на Фагусту и успокоила взгляд и
лицо - глаза приугасли, а гневный румянец на щеках потускнел.
- И вы здесь, Фагуста? - сказала она мелодичным голосом - что-то
вроде нежной мелодии кларнета при гуле отдаленных колоколов. - Пошли в
слуги к новым господам, Константин? Верой и правдой?
- Как я служу новым господам моей страны, можете спросить у них,
Людмила, - спокойно отразил ее выпад Фагуста. - Особенно восхищен моей
деятельностью заместитель диктатора генерал Семипалов. Он охотно расскажет
о своем благорасположении ко мне.
Она снова перевела глаза на меня, сейчас во взгляде было сомнение -
уловила иронию Фагусты. В зал вошел Гамов и уселся за свой отдельный стол.
Охранники отступили назад.
- Начнем обсуждение, - сказал Гамов. - Вы, друзья оптиматы,
потребовали передать вам всю внутреннюю власть в стране. Вы согласны
возобновить союз с Латанией, разорванный вашим бывшим президентом
Вилькомиром Торбой. Вы предлагаете провести новую мобилизацию и
сформировать для нас армию из трех корпусов. Ваши предложения очень ценны,
конечно, но, между прочим, мы можем претворить их в жизнь и без вас -
приказами нашего командования. Зачем же нам делать ставку на вашу партию в
раздираемой партийными распрями стране? Я хотел бы получить объяснение.
Кто будет говорить?
Говорить пожелал Понсий Марквард. Он по-прежнему ни на кого из нас не
обращал внимания, но смотрел уже не на лепной карниз, а на Гамова. Голоса
не всегда отвечают облику, у Понсия Маркварда он отвечал - такой же
надменный, замедленный, скрипучий, как будто в горле сидела палка и
поскрипывала, когда он разевал рот. Со стороны могло показаться, что лидер
оптиматов Патины отчитывает за что-то Гамова и предупреждает, что надо
вести себя лучше. Выговоров не было, но предупреждение прозвучало. В
Патине они, оптиматы, единственная реальная сила, и оккупационные власти
жестоко просчитаются, если не учтут это. Он протягивает руку союза, берите
эту дружескую руку.
Гамов с любопытством глядел на лидера оптиматов.
- Понсий, а как вы отнесетесь, если вдруг появится Вилькомир Торба,
лидер ваших максималистов, и тоже предложит нам союз?
Понсий Марквард покривился, будто ему в рот попала муха.
- Он уже был с вами в союзе и изменил вам. Я решительно предостерегаю
вас от неумного союза с эти ничтожеством.
- Неумного? Неумные действия нехороши, вы правы. Но все-таки... Вдруг
он объявится и попросит прощения? Как нам быть тогда?
- Немедленно арестовать! - резко бросила Милошевская.
- Арестуем. А дальше?
- Передать в наши руки! - отрубила она с решительностью, какую не
всякий мужчина способен показать.
- Передадим. А дальше?
- Повесим его! - Понсий Марквард был еще категоричней. Дальше
разговор пошел почти исключительно с ним, Милошевская только слушала, лишь
гневными вспышками глаз поддерживая его требования.
- Хорошо - повесите... Попросите услуг нашего Черного суда?
- Судей, которые умеют выносить смертные приговоры, и у нас хватает.
Намыленная петля давно тоскует по шее Торбы. Его надо было повесить лет
пятнадцать назад, когда он только начинал свою карьеру. Это был бы дельный
политический акт.
- Почему же не повесили его, раз была такая потребность?
Понсий Марквард раздражался - худые щеки побагровели, грохот в голосе
стал басовитей.
- Меня удивляют ваши вопросы, диктатор! Чтобы повесить Торбу, надо
было иметь власть. А ведь власть была у него.
- Между прочим, имея власть, он вас не вешал. Впрочем, это
несущественно. Итак, чтобы вешать противников, нужно иметь власть. Но
власти и сейчас у вас нет.
- Вы нам ее вручите - значит, будем иметь. Это же просто!
- Очень просто! Раз передадим вам власть, значит, будете ее иметь.
Безупречное рассуждение! Итак, повесите Торбу, но предварительно надо
доказать его вину. Какие преступления за ним числите?
- Многие, диктатор.
- Я бы хотел конкретней...
- Я же объяснил - многие. Расшифровываю: очень многие! А точный
список его вин установит суд. Судей мы выберем квалифицированных.
- Вообразите себе такую ситуацию, Понсий Марквард. Вилькомир Торба на
суде разнесет в щепы все возведенные на него обвинения.
- И воображать не буду. Ненавижу воображение. Мы реальные политики.
Если Торбу найдут, его повесят. Вам придется с этим примириться.
- Что же, если уж придется... Никто не хочет задать вопросы вождю
оптиматов Понсию Маркварду?
Вопросы хотел задать я. Понсию Маркварду пришлось повернуться ко мне.
Он сделал поворот с вызывающим недовольством.
- Где вы были, Марквард, когда Торба изменил нам, а Ваксель победным
маршем продвигался по Патине?
- Меня допрашивают? Я думал, мы как равнозначные политики...
- Все же я хотел бы получить ясный ответ.
Марквард возмущенно обернулся к Гамову. Гамов ласково сказал:
- Понсий, у нас задают любые вопросы и получают точные ответы.
Марквард с усилием сдерживал негодование.
- Семипалов, вы и сами понимаете, где я мог быть. Скрывался от ищеек
Торбы и военных шпионов Вакселя.
- Зачем вы это делали, Марквард?
- И это вы знаете не хуже меня. Чтобы меня не схватили!
- Вы так боялись Торбы и солдат Вакселя?
- Солдат Вакселя вы тоже боялись и отступали перед ними.
- Зато потом разбили их. Сейчас свободно ходим по вашей стране.
- Я тоже свободно хожу по своей стране, генерал!
- Да, выползли из норы, где бесславно прятались.
Милошевская закричала:
- Протестую, диктатор! Генерал Семипалов переходит все границы!
- Согласен и с вами, как раньше соглашался с вашим другом Понсием,
что обсуждение становится недопустимым, - вежливо произнес Гамов. Если бы
Милошевская лучше знала Гамова, она бы испугалась его грозной вежливости.
- Разрешите задать и вам тот же вопрос, Людмила: и вы хотите повесить
Вилькомира Торбу, если он попадет вам в руки?
- Раньше надо его поймать, диктатор. Пока же ваша прославленная
разведка...
- Отвечайте прямо! Допустим, случилось так, что Торба у вас в руках.
Повесите вы его своими руками?
- Почему своими? Я пианистка, мои руки играют на клавишах рояля, а не
свивают петли... Но за смертный приговор проголосую. Надо же решить в
конце концов эту проклятую проблему, которая называется вождем
максималистов Вилькомиром...
Гамов опять прервал ее:
- С вами ясно. Полковник Прищепа, у вас все в порядке?
- Конечно! Нажмите правую крайнюю кнопку на втором пульте.
Гамов поискал глазами нужную кнопку и нажал ее. В зал вошли два
конвоира, между ними двигался Вилькомир Торба. Я часто видел портреты
президента Патины. У меня в памяти отложился образ импозантного,
невысокого мужчины средних лет - холеное лицо, безукоризненный костюм,
обаятельные манеры, хорошо поставленный - с шепелявинкой и грассинкой -
голос. В общем, президент отлично исполненного образца. А в зал вошел
бродяга - небритый, исхудавший, в грязной одежде... Гамов приподнялся и
вежливо проговорил:
- Приветствую вас, президент! Как вы чувствуете себя?
Вилькомир Торба дико озирался. Гамова он, похоже, узнал сразу - по
портретам, естественно, - на меня и Прищепу поглядел с недоумением, а при
взгляде на Маркварда и Милошевскую глаза его вспыхнули. Проигнорировав
Гамова, он обратился прямо к ним:
- И вы здесь, голубчики? Думаете, что на коне? Далеко не ускачете, не
дадут. А дадут, сами свалитесь в грязь. Вы, глупцы, не понимаете: ваше
счастье всегда было в том, что вам не давали власти. - Только после такого
выпада против своих политических противников он счел возможным обратить
внимание на нас: - Вы, вижу, Гамов - победитель кортезов и диктатор
Латании? А свита на той стороне стола - ваши помощники? Отвечаю на ваш
вопрос: чувствую себя отвратительно. Какие еще вопросы? Задавайте скорей,
пока не потерял сознания - третий день ничего не ем, второй день ничего не
пью.
- В таком случае, вам надо подкрепиться, Торба, - участливо сказал
Гамов. - Не хотите ли чаю и печенья?
- А также пива и колбасы, если не поскупитесь кормить узника.
Исиро что-то сказал одному из солдат, солдат ушел. Исиро пододвинул
президенту стул около Милошевской, Торба с громким вздохом облегчения
опустился на него и вытянул ноги. Милошевская с возмущением отвернулась.
Тот же солдат вошел с подносом, на подносе стояла бутылка пива, колбаса,
чай и печенье. Торба жадно осушил стакан пива и накинулся на колбасу. Мы
молча смотрели, с какой энергией он поглощает еду. Павел с улыбкой
прошептал мне:
- Интересный тип. Он еще устроит нам спектакль.
Я догадывался, что спектакль уже начался, но не тот, какой бы мог
устроить президент. Сценой руководил более опытный режиссер. Торба
опорожнил второй стакан, с сожалением повертел в руке пустую бутылку и
сказал - голос, вначале хриплый, от еды и питья посвежел:
- Отличное пойло! Не думал, Гамов, что ваши министры способны так
улучшить напитки. Моему сердечному другу Артуру Маруцзяну промышленность
не удавалась. Впрочем, война удалась еще меньше. Нельзя ли еще пива?
- Нельзя. Вы опьянеете. А предстоит выяснять отношения с лидерами
оптиматов. Да и с нами тоже.
Вилькомир Торба пренебрежительно махнул рукой.
- Какие отношения? Все ясно без болтовни. Я бы их высек, если бы
вернулся к власти. Они меня повесят, если вы дадите власть им. А вы со
мной поступите, как пожелает ваша левая нога. Или правая? Не знаю пока,
какая из ваших ног командная, хотя в подвале, где так долго прятался,
предавался философским рассуждениям на тему ваших директивных ног. Но если
пива нельзя, то можно еще колбасы и чая?
Гамов засмеялся.
- Колбасы с чаем можно. И вы так заразительно жуете, что и у меня
разыгрался аппетит. Исиро, нельзя ли нам всем чаю с закуской? Перед
трудным разговором неплохо подкрепиться.
Понсий Марквард поднялся. Его серое лицо побагровело от прилившей
крови, в глубине глазниц зажглись злые огни.
- Диктатор, это нетерпимо! Объявляю вам торжественно, что с
Вилькомиром Торбой я даже в некоем месте рядом не сяду, а вы заставляете
нас вместе сидеть за столом.
Гамов кивнул, не стирая улыбки.
- В том месте нужно сидеть в одиночку, вы правы. Но поговорить
придется вместе. У меня нет времени беседовать с каждым особо. А за чаем -
чего лучше? Учтите мои затруднения, Марквард, и держитесь спокойно.
Солдаты обносили нас чаем, каждый брал свой поднос. Понсий Марквард с
отвращением отодвинул поднос на середину стола. Милошевская не отодвинула,
но откинулась на спинку стула, она лучше Понсия поняла обстановку. Я
заметил, что она дотронулась рукой до плеча Понсия, тот даже не обернулся
- так внутренне кипел, что боялся выплеснуть ярость при любом движении.
Гамов ел почти с таким же аппетитом, как и Вилькомир Торба.
Константин Фагуста в очередной раз продемонстрировал, что способен есть
где угодно, что угодно и сколько дадут. Мы с Павлом выпили по стакану чая.
- Хорошо! - сказал Торба. - Мало, конечно, да ведь даровое. В том
проклятом подвале, где я больше суток простоял на ногах между стояками
отопления, я уже не надеялся, что когда-нибудь вкушу колбасы и печенья, да
еще с горячим чаем. Совершенно отчаялся.
- Отчаялись?
- А что еще оставалось, кроме отчаяния? Уверен был, что вы уже
передали власть остолопам оптиматам, а их солдаты отыщут меня и мигом
прихлопнут. Ваших солдат я боялся меньше. Вы любите эффекты, а не только
эффективность, даже глупые эффекты, лишь бы выглядели красочно.
- Какого же красочного эффекта вы ожидаете от меня? И даже заранее
объявляете его глупым.
- А каким его объявлять? Предадите меня Черному суду, глупейшему
учреждению, доложу вам, суд объявит меня изменником, что еще глупее, а
палачи бросят в яму с нечистотами, ваш любимый способ расправы, а что в
нем умного? Вам так нравятся запахи выгребных ям, что вы неспособны
отказать себе в таком удовольствии.
Понсий Марквард вообразил, что теперь можно без опасений взорваться.
- Вы слышите, диктатор? Этот негодяй осмеливается нападать на вас
лично. Я настаиваю - немедленно в тюрьму его, а не угощать пивом и
колбасой! А завтра пусть суд поставит последнюю точку в карьере этого...
- Садитесь! - приказал Гамов Маркварду. Не сомневаюсь, что злые
насмешки Торбы больно задели Гамова, но он вел свою линию, в ней было
место и для издевательств над собой. А мне Вилькомир Торба начал
нравиться. Этот человек не праздновал труса. Он понял, что расправы не
избежать, и мольбами не отделывался от гибели, а в последний раз
постарался ублажить тело и дух: вкусно поел, громко поиронизировал над
своими врагами. - Садитесь, Марквард! Обсуждение продолжается. - Понсий
сел. Гамов продолжал: - Насколько слышу, Торба, любимым вашим аргументом
против противников является обвинение в глупости. Очень обидное обвинение.
В политике глупость горше преступления. Начнем с меня и моих товарищей. В
чем вы открыли нашу политическую глупость?
- Философских проблем вашей политики сейчас касаться не буду... А
конкретно - в отношении ко мне. Объявили розыск, заставили прятаться черт
знает где, собираетесь отдать меня в руки моих врагов либо в жуткие когти
ваших гонсалесов... Чем не глупость?
- А чем глупость? Вы изменник...
- Вот это и есть глупость - считать, что я изменник. Кому я изменил?
Собственному народу изменил? Даже такой олигофрен, как мой уважаемый
оппонент Понсий Марквард, не обвинит меня в измене народу, на это и его
глупости не хватит. Он скажет то, что уже тысячекратно твердил, - что его
программа лучше. Что она отвечает воле большинства, что я опираюсь на
меньшинство - интеллигенцию, всяких там художников, изобретателей... А я
отвечу, что народ голосует всегда за меня, а не за него. Видеть что-либо
другое в наших с ним взаимоотношениях - это и есть глупость.
- Вы изменили союзу Патины и Латании, хотя сами же спровоцировали
войну с Ламарией и Родером, а за ними и с Кортезией.
- Правильно, спровоцировал. Патина нуждалась в возвращении западных
земель, населенных патинами, а не ламарами. Это вековечная мечта нашего
народа. Я выразил волю народа, а не изменил ей. Меня тогда поддержали и
Марквард, и Милошевская. Нет здесь измены, диктатор.
- А то, что вы перешли к кортезам, ударили в спину нашей армии? Не
забывайте, что я командовал корпусом, который по вашей вине оказался во
вражеском окружении и потом с тяжелыми боями прорывался к своим.
- Гамов! Давайте рассуждать честно. Я изменил тем, с кем подписал
договор о союзе, - президенту Латании Артуру Маруцзяну и маршалу Антону
Комлину. Изменил потому, что они оказались в военном смысле бездарностями,
вели к гибели и мою родину, и свою страну. Сохранять союз с такими типами
было больше чем глупостью! Именно потому, что я не изменник, я изменил
союзу с Маруцзяном. И в этом качестве оказался не один. Нашлись у меня
умные и бесстрашные последователи, они повторили мое решение.
- Кто они, эти ваши последователи?
- Вы, диктатор! Вы и ваши друзья. Именно вы изменили Маруцзяну. И не
только изменили своему правительству, но и посадили его в тюрьму.
Впервые в этой дискуссии Гамов сразу не подыскал ответа. Торба
спокойно продолжал:
- Вот вы и сами видите, диктатор, что мы с вами едины в наших
действиях, только вы пошли дальше, чем я, и оказались счастливей. Как же
теперь не назвать ваше поведение глупостью? Не объявлять розыск
преступника и предавать в руки врагов, а пригласить меня вернуться, снова
вручить мне власть, снова восстановить наш разорванный союз - вот
единственно умная линия... Дружба патинов и латанов - историческая
необходимость, это понимает каждый патин. Я мог разорвать с Маруцзяном и
Комлиным, потому что они катились в пропасть, но зачем мне рвать с вами,
победителями? Только с вами я могу исполнить нашу мечту - объединить всех
патинов. Это понимаю я, этого не понимаете вы. Поэтому вы повесите меня
или утопите в навозе. Чем не глупость?
Гамов уже справился с минутным замешательством.
- Вы так уверены, что вас повесят или утопят, Торба?
- Был бы рад, если бы этого не случилось. Но одно то, что вы
пригласили с почетом за свой стол моих врагов, а меня, не дав переодеться
и умыться...
- Вы тоже сидите за одним столом со мной и с ними. Хотя и довольно
грязный, не отрицаю...
Понсий Марквард не вынес урагана в душе и вскочил. Он органически не
мог говорить сидя - видимо, не хватало воздуха на крик. И сейчас он заорал
во всю мощь своего гигантского рта:
- Хватит, диктатор! Мало того, что насильно за один стол... Еще
выслушивать клеветнические бредни! Прекратите недостойный спектакль! Под
стражу этого человека и немедленно передать его нам. На меньшее мы не
согласимся. Ясно?
Гамов уже достаточно "нагрелся", этого вспыльчивый Понсий решительно
не понимал. Мы с Прищепой переглянулись. У Гамова было точно такое лицо,
как в конце разговора с Данилой Мордасовым. И ситуация складывалась
похожая. Но Гамов запроектировал другой финал. Он властно скомандовал:
- Марквард! В последний раз предупреждаю - не сметь подниматься без
моего разрешения! Ненавижу, когда передо мной торчат чурбанами!
Но Марквард не сел. Он готовился еще что-то прокричать, но его
остановила Милошевская. Бледная, разъяренная, она тоже вскочила, низкий ее
голос звучал на самых низких нотах.
- Стыдитесь, диктатор! Мы надеялись на сотрудничество, а вы
организовали комедию дружеской встречи с изменником! Объявляю, что, если
вы отвергнете наши требования, мы немедленно удалимся.
- И обратимся к народу с сообщением, что вы отвергаете сотрудничество
с нами - и потому мы отвергаем сотрудничество с вами, - вызывающе добавил
Марквард.
- Это ультиматум? - холодно уточнил Гамов.
- Ультиматум! - бросил ему в лицо вождь оптиматов.
Взрыва ярости, так обычного у Гамова в трудных спорах, все же не
произошло. Ярость не была запланирована в программе беседы Гамова с
вождями патинов. И хотя приступ бешенства уже подкатывал к горлу, Гамов не
дал ему выхода. Он обратился ко мне и Прищепе:
- Помогите, не понимают меня! Говорим как бы на разных языках.
Павел, наверно, был заранее посвящен в сценарий беседы.
- Ваш язык им непонятен, диктатор. Надо найти человека, язык которого
был бы уважаемым оптиматам более доступен.
- Отличная мысль! - Гамов повернулся к своей охране. - Старшина
Варелла, переведите на свой язык мою просьбу лидеру оптиматов Понсию
Маркварду не вскакивать и спокойно участвовать в общей беседе.
Варелла четким шагом, как на параде, пошел на Маркварда и встал перед
ним. Тощий Марквард был выше солдата, но от Вареллы, плотного, массивного,
шло излучение почти звериной силы. Руки Вареллы сжались в кулаки.
- Садись, не то усажу! - грозно произнес Варелла, и его рука стала
медленно подниматься. И в такт вздымающемуся кулаку Понсий Марквард столь
же медленно опускался на стул. Несколько секунд Варелла постоял над
поникшим лидером оптиматов, потом обернулся к Гамову и доложил: - Все
понимает! Каждое слово доходит.
Все это совершалось в мертвом оцепенении зала. Понсий Марквард сидел,
морально уничтоженный, Вилькомир Торба изобразил на лице удовлетворение.
Людмила Милошевская, гневная, непреклонная, не отрывала пылающих глаз от
Гамова. Женщин, я замечал часто, ярость уродует, но эту, ведьминской
породы, женщину бешенство украшало. Самая лучшая поза для нее, подумал я с
уважением. Взвиться бы сейчас в ступе и дворницкой метлой смести нас всех.
Вместо этого естественного поступка она только сказала:
- Диктатор, я стою, как видите. Почему не разговариваете со мной на
своем солдатском языке?
Гамов сделал знак Варелле, чтобы тот воротился на свое место.
- Можете стоять, если хотите. Только поза эта смешная, подумайте об
этом. И еще вам скажу. Политика доныне область бесполая. И поэтому я
спокойно мог бы, как противника в политике, принудить вас к повиновению и
на солдатском языке. Но я хочу в бесполую политику ввести женское начало.
И начну с того, что не на политическом языке, тем более - не на
солдатском, а просто как мужчина женщину попрошу: сядьте, пожалуйста,
Людмила Милошевская, и примите участие в дальнейшей беседе - будем решать
очень важные вопросы.
Милошевская, не проговорив больше ни слова, уселась на свое место.
Торба, ни к кому не обращаясь, но достаточно внятно сказал:
- Что посадили их - хорошо. Но лучше бы выгнали вон.
Гамов гневно повернулся к нему.
- Вилькомир Торба, еще одно выражение в таком духе, и вам придется
разговаривать с солдатом, а не со мной.
- Понял. Слушаюсь! - бодро отозвался Торба.
Гамов обвел глазами зал, вглядываясь в каждого.
- В вашей стране смута, - начал он. - Смуты в вашей истории были
нередки, но сейчас особенно сильна и особенно опасна. Пока продолжается
война, ваши партийные раздоры для наших армий представляют ненужные
трудности. Есть много способов обеспечить для нас безопасность в Патине.
Самый простой - арестовать всех видных оптиматов и максималистов и ввести
комендантское правление. Способ надежный, но не идеальный, можно ждать
партизанских нападений. Второй - передать власть в ваши собственные руки -
конечно, дружественные нам, а не враждебные. Но вас две партии, и каждая
уверяет, что дружественна. Значит, надо сконструировать правительство из
двух партий.
- Это невозможно, - твердо заявила Милошевская. Понсий Марквард, еще
не отошедший от унижения, молчал. - Мы на это не пойдем!
- Это вполне возможно, и вы на это пойдете, - невозмутимо продолжал
Гамов. - В правительстве создадим верховное Ядро над министрами. В Ядре -
четыре человека, два максималиста и два оптимата. Максималисты - Вилькомир
Торба и человек, которого он подберет себе в помощники. То же и с
оптиматами - Понсий Марквард и его помощник. Для оптиматов предписываю
единственное ограничение - Милошевская в Ядро не входит.
- Очевидно, для обещанного вами включения в политику женского начала,
- иронически заметила Милошевская.
- И вы думаете, что будет плодотворная работа? - с сомнением спросил
Торба.
- Не будет работы, - поддержал его обретший голос Марквард.
- Будет, и очень плодотворная! Верховным управляющим вашей страной на
все время войны назначаю командующего нашими войсками в Патине генерала
Леонида Прищепу, отца присутствующего здесь полковника Павла Прищепы. Он
заинтересован, чтобы все важнейшие вопросы народного существования
решались единогласно. Четное количество максималистов и оптиматов не даст
одной стороне перевеса над другой. Это и будет гарантией полного согласия
при решении государственных вопросов.
- Не будет согласия! - одинаково воскликнули Марквард и Торба.
- Оно уже есть. Вы согласно заявляете, что согласия не будет. Значит,
может у вас быть единое мнение. Слушайте и запоминайте, будущие дружные
правители государства. Вам будут передаваться только вопросы
первостепенной важности, ответ на них возможен лишь в двоичном коде - "да"
либо "нет". И если вы дружно не ответите "да" либо "нет", военный
командующий на площади подвергнет вас порке, как школьников, не усвоивших
задания - по десять плеток каждому из четверых. Теперь вы понимаете,
Милошевская, почему я не включил вас в правительственную четверку, хотя
эта причина и не главная? Порка не означает отстранения от поста. Такого
отстранения вообще не будет, чтобы не дать вам легкого пути избежать
согласований - членство в Ядре сохранится до конца войны. После публичного
наказания за нежелание согласия вам снова поставят тот же вопрос. Если в
течение суток, проведенных за охраняемыми дверьми, вы снова не найдете
единого решения, вас вторично выведут на площадь и повесят как
саботажников, поставивших свои личные маленькие амбиции выше
государственных. Вам ясна дальнейшая ваша судьба, непримиримые соперники?
Гамов излагал свою конституцию для Патины очень спокойно, но я
предпочел бы увольнение от всех своих прежних должностей, даже арест,
положению двух лидеров Патины, выслушавших такой странный приговор.
Какую-то минуту все молчали, ошеломленные, - говорю о патинах, а не о нас,
- только Марквард прошептал что-то вроде "Неслыханно! Неслыханно!". И он
был прав, конечно: Гамов отказался в данном случае от всякой классики
правительственной неприкосновенности и свободы мнений. Его конституция для
Патины писалась не чернилами, а розгами.
Первым очнулся от ошеломления Вилькомир Торба и задал вопрос,
показавшийся мне уместным и умным:
- Диктатор, а вы не допускаете, что мы с Марквардом в отчаянии от
безысходности либо от злости за унижение согласимся давать несообразные
ответы на все вопросы? Скажем "да" вместо "нет", или наоборот. Кто нас
будет контролировать? Ваш военный командующий?
Гамов предвидел такую ситуацию.
- Он будет интересоваться вашими ответами и осуществлять наказания,
если вы их заслужите. Но над вами будет поставлен и другой орган, имеющий
право принимать или отвергать ваши решения. Этот орган - Контрольный
женский Комитет. В нем будет несколько самых известных женщин страны.
Почему женский Комитет, спросите вы? Потому что женщины не только разумом,
но и сердцем ощущают, что воистину полезно стране, что ей вредно, хоть,
как и мы, и прикрываются порой звучными словечками о чести, благородстве,
высоких традициях и прочем. И чтобы избавить членов Контрольного Комитета
от мужского воздействия, ни один мужчина не будет допущен на их заседания,
а сами заседания будут тайными, и отчеты о них объявляться не будут. И
больше того - военный командующий страны не получит права отменять решения
Контрольного Комитета, хотя до конца войны он у вас в стране - истина в
последней инстанции. - Гамов повернулся к Милошевской. - Возглавлять
Контрольный женский Комитет я попрошу вас. Вы согласны?
Милошевская сверкнула глазами. Было что-то колдовское в том, как
умела она менять их выражение.
- Принимаю должность председателя Контрольного женского Комитета.
Уведомляю вас, что командующий вашими оккупационными войсками генерал
Леонид Прищепа не раз проклянет судьбу, столкнувшую его со мной.
- Это уже его личное дело - проклинать или благословлять судьбу, -
добродушно сказал Гамов.
Он встал. Заседание закончилось.
10
Как ни странно, но диктаторское решение Гамова - принудить Патину к
придуманной им удивительной конституции - не только не вызвало возмущения,
но было принято со злорадным удовольствием. Этот народ готов был
примириться с любой несообразностью, лишь бы она поражала воображение, да
еще ущемляла тех, кого они объявляли своими противниками. На улицах
оптиматы с хохотом кричали максималистам: "Болтать не будете, зарядит ваш
Понсий речь в три лиги длиной - потащат под розги!" А максималисты
возражали: "И вашему Вилькомиру, что не войдет сразу в мозги, введут
публично через задницу". И оба противника тут же приходили к согласию:
"Теперь мама Люда всему голова!". Милошевская вскоре после нашей встречи
появилась на стерео. На нее трудно было смотреть, до того она была зловеще
красива. Ничего важного она, естественно, не сказала - пригрозила, что и
Вилькомиру Торбе, и Понсию Маркварду придется держать ушки на макушке, как
бы они ни оправдывали свои действия военными обстоятельствами. Гамов
хохотал и бил себя ладонями по коленям - любимый его жест.
- Семипалов, вы не находите, что она почувствовала себя выше партий?
Не представительницей, а выразительницей народа. Именно на это я и
рассчитывал, когда придумывал патинам конституцию.
- А также на то, что у патинов культ женщины. От мужчины они не
потерпели бы внепартийности, но женщина может встать надо всеми. Особенно
если она так красива, да еще хорошая пианистка - ведь у патинов, как и у
родеров, музыка возвышается над всеми искусствами.
- У вас нет желания послушать ее игру, Семипалов?
- Боюсь, что частые встречи с Людмилой, как бы она хорошо ни играла,
не обойдутся без политических ссор. Патина умиротворена - и ладно. Будем
думать об Аментоле.
Аментола быстро оправился от позора в Клуре. Ему удалось бежать на
своих кораблях в Кордазу, столицу Кортезии. Павел Прищепа доложил, что
Аментола концентрирует в окрестностях столицы весь свой воздушный флот и
что водолетные заводы страны получили гигантские задания. Президент
Кортезии понял, что поворот в войне произошел благодаря появлению у нас
огромного водолетного флота - и энергично преодолевал свое отставание.
- Если данные Прищепы верны, то мы скоро лишимся нашего воздушного
преимущества, - высказался Пеано на Ядре. - Нужно оккупировать весь Клур и
Родер! Промышленность этих стран усилит нашу, а кортезы не смогут
использовать их базы для нападения на нас.
Против военных решений Пеано восстал Готлиб Бар. Мы упоены военной
победой, но в ней и грозные осложнения. Урожай так плох, что придется
ввести нормирование. А к своим родным ртам добавляются и чужие:
военнопленных родеров, кортезов и патинов. И хоть все продовольственные
склады врага в наших руках и все оккупированные страны обложены
продовольственной контрибуцией, но брать можно только там, где есть, что
брать. Сперва Ваксель заливал наши поля, потом Штупа разверз на Западе
хляби небесные. В западных странах урожай не выше нашего. Оккупация Родера
и Клура поставит нас перед катастрофой: ведь кормить эти страны придется
нам!
Гамов решил:
- Военнопленных будем кормить их продовольствием, но не захваченными
в Родере запасами. Надо, чтобы и Кортезия участвовала в спасении своих
сынов от истощения. Урожаи за океаном пока не страдают от военных
действий. Предлагаю Бару, Пустовойту и Гонсалесу разработать план, в
котором суровая кара соединялась бы со щедрым милосердием, а цель их
единения - избавить наш народ от собственных жертв в пользу врагов.
Хочу оговориться: в создании плана обращения с военнопленными,
сыгравшего огромную роль в дальнейшем ходе войны, я не участвовал. Эта
работа прошла мимо меня. Пустовойт мне потом говорил, что совещания трех
министров шли тяжко, он временами был готов задушить Гонсалеса, Гонсалес
чуть не выламывал ему руки, а Бар стучал кулаком на обоих. Зато в проекте,
какой они предложили Ядру, совмещались, как и было велено, и кара, и
милосердие.
Лагеря военнопленных делились на три категории. Самая многочисленная
- солдаты и офицеры. Во второй - обвиненные в воинских преступлениях
стражники и жандармы. Третью категорию образовывали генералы, воинские
прокуроры, командиры карательных отрядов.
Питание военнопленных устанавливалось такое же, как для наших солдат
во вражеском плену. Но не та провизия, что значилась в отчетах, а та, что
реально шла в котлы. В лагерях второй категории эта норма уменьшалась на
треть, а в лагерях третьей категории на половину.
Я возразил Бару:
- Да ведь это равносильно истреблению военнопленных! Недоедание в
общих лагерях, голод в остальных. В третьей категории военнопленных через
месяц начнется массовое вымирание. И это министр Милосердия называет
милосердием?
Пустовойт хотел что-то сказать, но Гамов сам ответил:
- Не торопитесь, Семипалов. Будет и милосердие!
Бар продолжал свой доклад. Да, при запланированном питании массовой
гибели военнопленных не отвратить. И об этом прямо объявим всему миру,
чтобы родственники знали, на что обрекла их близких война. Наши поля,
беспощадно затопленные кортезами, не могут обеспечить нормальное питание
тем, кто уничтожал их плодородие. Военнопленные получат плоды своих
преступных действий - и в этом высшая справедливость. А милосердие явится
в том, что мы разрешаем Кортезии принять участие в спасении своих попавших
в плен людей от голода и деградации. Мы согласны принять из Кортезии
продовольствие для пленных. Но в лагерях первой категории будет изъята
половина поступившего, в лагерях второй категории изымем четыре пятых, а в
лагерях третьего типа, как особо штрафных, военнопленным достанется лишь
одна десятая посылок.
Все конфискованные продукты - половина, четыре пятых и девять десятых
- направляются в наши детские дома и госпитали. Будет актом высокой
справедливости, что Кортезия, виновная в бедствиях наших детей и раненых,
хотя бы частично возьмет на себя заботы о них.
Мы предлагаем Кортезии организовать у себя Администрацию Помощи
военнопленным, членами которой должно стать само государство,
благотворительные товарищества и родственники пленных. В Администрацию
Помощи войдет - без денежных и продовольственных взносов - и Министерство
Милосердия Латании.
Чтобы не появились сомнения, что конфискованная часть помощи идет на
детей и раненых, мы разрешаем инспекторам Администрации Помощи въезд в
Латанию для контроля детских учреждений и госпиталей. Инспекторам разрешат
и посещение лагерей военнопленных. Родителям, просящим о посещении своих
детей в лагерях, а также женам, желающим свидания с мужьями, разрешения
будут выдаваться лишь при нормальном функционировании Администрации
Помощи.
Чтобы информация о пленных стала доступной каждому, инспекторам
помощи разрешается производить снимки в лагерях, встречаться и беседовать
с каждым пленником. Будут ежедневные передачи по стерео из лагерей на
Кортезию и другие страны со снимками военнопленных и их краткими
обращениями к родным.
Еще раз повторяю: ни одна моя мысль, ни одно мое пожелание не нашли
выражения в проекте Бара, Гонсалеса и Пустовойта. Говорю это потому, что
впоследствии это все связывали со мной, не как с вдохновителем -
вдохновителем был Гамов, это все понимали, а как с главным исполнителем. Я
сейчас жалею, что тройка создала план без моего участия, - я бы мог
гордиться собой. Даже Гамов не представлял себе полностью грандиозное
значение того, что мы предпринимали. Если можно датировать великие
перемены в мировой психологии каким-либо определенным днем, то день
декларации о военнопленных больше других для того годился. Миру открылись
неведомые дороги, человечество повернуло на них.
Но еще были сомнения. Я обратился к Павлу:
- Полковник Прищепа, вы не опасаетесь, что среди кортезов, которые
хлынут в лагеря военнопленных и госпитали, окажутся новые войтюки? И они
могут быть удачливей.
Павел усмехнулся.
- Пусть приезжают. В армию их не пустим, заводы будут для них
закрыты. Мы больше узнаем от приехавших кортезов об их секретах, чем они о
наших.
- План пронизан духом мира и милосердия, это хорошо, - продолжал я. -
Но примут ли его кортезы? Захотят ли спасать своих военнопленных ценой
снабжения из-за океана наших госпиталей и детских домов? Интересы войны
вступают в злое противоречие с заботой об уже потерянной армии. Наше
милосердие для Аментолы хуже нового поражения на полях сражений. Он может
пренебрежительно отвергнуть его.
- Не будет ни того, ни другого! - воскликнул Вудворт.
Я часто упоминал, что на заседаниях Ядра Вудворт обычно молчал.
Вспоминая сейчас те дни, запоздало удивляюсь, как удавалось Вудворту
выносить свое двойственное положение среди нас. Он изменил своей родине
политически, а не потому, что возненавидел ее. Душа его страдала от
разрыва. И не все у нас ему нравилось, он не раз об этом говорил.
Прикидывая его положение на себя, поеживаюсь - я не хотел бы оказаться в
его роли. Вероятно, поэтому он так редко высказывался на совещаниях -
честно выполнял свои обязанности, но жара в пылающий огонь государственной
вражды не добавлял.
Сейчас он говорил со страстью, редко звучавшей в спокойном голосе.
Его землистые щеки охватил румянец. Он произнес панегирик своей родине,
нашему нынешнему врагу. Да, Аментола сделал бы все возможное, чтобы не
участвовать в спасении военнопленных от голода и болезней. Да, он предал
бы свои разбитые армии, списал бы их в мертвый расход, этого требует
непосредственная выгода продолжающейся войны. Но нет у Аментолы таких
возможностей! Он примет наш план. Он знает свою страну. Кортезы -
великодушный народ. Они не только могущественны, но добры, душевно
отзывчивы. Могучая пропаганда десятилетия изображала Латанию гнездом
вероломства и недоброжелательства. Они ждали от нас только зла и совершили
великое зло нам и всему человечеству, чтобы предотвратить зло, которое
могли бы совершить мы. История часто похожа на пляску теней в тумане -
трудно определить, кто есть кто. Когда Кортезия услышит, что ее зовут
спасать своих детей, всю страну охватит великий порыв помощи - и горе
любой препоне. Аментола понимает, что спасение пленных кортезов руками
самих кортезов усиливает латанов. Но он пойдет на этот военный вред своему
государству, у него не будет иной возможности. Логика сердца часто
уступает логике разума, в этом не только сила, но и беда истории. Но
всенародный порыв сердца сметает любые доводы рассудка. Можете мне
поверить - Аментола уступит.
Вот так говорил, взволнованно и убежденно, Джон Вудворт, наш
немногословный министр внешних сношений. Мы понимали грандиозность
задуманного дела, но видели и тысячи затруднений, он их игнорировал: он
лучше знал свой народ, от которого отвернулся.
- Исиро, теперь вы главная пружина событий, - сказал Гамов. - От
вашего стерео зависит, удастся ли поднять кортезов на ухудшение своей
военной обстановки ради облегчения жизни военнопленных. Аментола ведь не
считает войну завершенной.
Аментола вскоре показал нам, что отнюдь не потерял надежды на победу.
Его сконцентрированные на островах у побережий Клура водолетные дивизии
нанесли жестокий удар по нашим прифронтовым городам. До Адана они не
добрались, от Забона их отогнали, но несколько поселений превратились в
развалины. И это были мирные города, не крепости, не промышленные центры.
Но для Аментолы после катастрофы в Родере и Патине была не так важна
серьезность победы, как ее красочность. Он добивался эффекта, а не
эффективности.
Я сидел у Пеано, когда вошел Гамов. Мы рассматривали картины
нападения на мирные города. Это были съемки кортезов, Аментола показывал,
как кортезы мстят за позор поражения. И мы увидели, как неповоротливые
машины тяжело отрываются от грунта, как уже в воздухе выстраиваются в
треугольники и рав...