Сергей Снегов. Диктатор
страница №23
...опросов. С вами, Людмила, ясно - вы не знаете, как поведут себяпатины на референдуме. Может быть, и не проводить у вас референдума? Это
все-таки внутреннее дело Латании. Я уступил вашей просьбе, но могу и
отменить наше решение...
- Я не возьму назад нашей просьбы! Вы наши союзники, мы разделим ваши
тяготы. Если я привезу отказ в референдуме, мне не простят, что считаю
свой народ недостойным решать великие проблемы мировой политики, даже если
решение потребует от нас жертв.
Я обратился к Луизе Путрамент:
- Ваш отец упросил меня присоединить и Нордаг к референдуму. Он
уверен, что ваша страна не остановится перед жертвами, чтобы помочь свои
друзьям коринам и клурам. Вы тоже убеждены в этом?
- Абсолютно! И пришла к вам, чтобы объявить: как бы ни ответили
латаны на референдуме, наш ответ будет "да"! Планируя дальнейшие действия,
вы должны заранее знать это.
- Буду знать. Теперь вы, Анна. Флория еще недавно была частью нашей
страны, но сейчас отделилась. Она долго ставила свой национальный эгоизм
выше других истин и добродетелей. Вы хотите сказать, что характер вашего
народа переменился?
- Я хочу сказать, что вы ненавидите мой народ и потому извращаете наш
характер. Флоры тоже не терпят вас, генерал. Но великие истины добра и
справедливости ближе нам, чем вы думаете. По всей моей маленькой стране
развешиваются плакаты: "Наш совет Латании - ДА, ДА, ДА!" Именно это
трехкратное "да" и прозвучит на референдуме. Заранее исходите из этого.
- Буду из этого исходить. Ты, Елена?
Она слушала наш разговор, не поднимая головы. Она очень похудела и
подурнела за то время, что прошло с нашего последнего свидания. Я
внутренне грустно усмехнулся. Ничто уже не разделяло нас, кроме моей
работы. Но мы, муж и жена, встречались еще реже, чем живущие в разных
городах любовники. Я попросту забыл о ней в каждодневной хлопотне. Она
переживала вынужденную разлуку острей, чем я. Я смотрел на ее вдруг
постаревшее, но прекрасное лицо с чувством самоукора, мне хотелось
оправдаться хоть добрым словом. Но подходящих слов не находилось. А она
сказала, что в ее ведомстве подготовка к помощи врагам закончена, в нужный
момент все лекарства, оборудование и врачи отправятся, куда я прикажу,
либо будут возвращены по своим прежним местам. Она произнесла невероятную
формулу "помощь врагам" так просто, как будто в ней все было естественно,
как во фразе "помощь близким и родным". Она даже не заметила дикой
несообразности своих слов. Но я заметил - и это не улучшило моего
настроения.
- Подведем итоги, друзья, - сказал я. - Главный итог такой: я не
понимаю, зачем вы пришли ко мне.
И опять за всех ответила Милошевская. Они хотели знать, какова будет
реакция правительства, если референдум не даст желаемого для него ответа.
Мое заявление, что все совершится по воле народа, успокаивает их. Правда,
остается неясность: как поведет себя правительство, если половина скажет
"да", половина "нет".
- В этом случае будем искать новое решение, заранее его не предрешаю,
- сказал я. - Недавно я был твердо уверен, что ответ будет "нет".
Появление на политической арене Сербина вносит коррективы в настроение
людей. Но и "да", и "нет" означают одно: поражение самых высоких наших
концепций, поражение главной философии Гамова.
Я не сомневался, что мой ответ поразит всех четырех и от меня
потребуют объяснений. И я дал такие объяснения. В чем была великая мысль
Гамова? Поразить весь мир - и врагов больше - еще неслыханным
великодушием. Самопожертвование, равного которому еще не было в истории,
помощь врагу, который, возможно, эту немыслимую помощь обратит ударом в
твою собственную грудь. Разве не таково содержание вопроса, обращенного к
народу? Но если народ скажет "нет", это будет крушением всех планов Гамова
оборвать войну не победой, не поражением, а неиспробованным методом -
самопожертвованием. Великим добром перебороть великое зло - такова идея. И
ответ "нет" похоронит эту идею. Мир ни с той, ни с другой воюющей стороны
еще не дорос до абсолютного добра и зла - вот что будет означать крохотное
словечко "нет".
- Ответ "нет" будет характеризовать только наш народ, а не наших
врагов, их возможная реакция нам неизвестна, - сказала Милошевская. - Но
народ может ответить и "да". И тогда это будет огромной победой Гамова.
- Даже в этом случае победа великой идеи будет сопряжена с поражением
этой же великой идеи.
- Генерал, мне неясно... Даже если враги?..
- Даже если враги предложат мир! Ибо присмотритесь к аргументации
Гамова. Он уже не верит, что огромная идея государственного
самопожертвования способна воспламенить все души. Он перенес агитацию в
иную плоскость. Он выставил самого себя решающим фактором политики -
личность в качестве философского аргумента. Если вы меня любите, если
хотите моего выздоровления, пожертвуйте четвертью своего продовольствия -
вот что он потребовал от народа устами своего солдата Сербина. Гигантскую
проблему мирового зла и добра он превращает в маленькую личную проблему -
как ты относишься ко мне, ныне больному и беспомощному? Не поможешь ли мне
кусочком своего хлеба? Вот как поворачивается ныне агитация Гамова. Вот
какую исполинскую гирю - свою личность - он бросает на чашу мировых весов.
Но разве это не свидетельствует о крушении его философской концепции? Он
уже не осмеливается развивать спор на полной высоте своих высоких идей, он
уже не верит в их действенность. Туалетные страдания, плохой сон, плохой
аппетит, скачущая температура - вот ныне главные аргументы его философии.
И они действуют! Готлиб Бар докладывал вчера, что в магазинах многие
отказываются от гречневой крупы и просят их месячный паек перечислить
самому диктатору, которому может не хватить его пайка гречки.
Не знаю, дошла ли до женщин вся глубина моего негодования, но, когда
я выговорился, Милошевская сказала:
- Будем думать о ваших словах. Но ведь из них вытекает, что вы уже не
верите, что на референдуме народ скажет разумное "нет".
- Не знаю, не знаю. Спор вышел за межи политической логики, за межи
обычного благоразумия, он ныне в сфере эмоций. У меня нет аргументов,
которые могли бы перебороть сетования Сербина об аппетите и слабостях его
хозяина. Будем ждать референдума.
Женщины ушли. Я улыбнулся Елене, кивнул ей. Она поняла, что я прошу
не сердиться на меня, нас продолжают разлучать обстоятельства, а не
чувства. Она все понимала, она прощала - об этом сказали ее кивок и
улыбка.
Они ушли, а я сидел один - никого не принимал, никого не хотел
видеть. Я продолжал беседовать с ушедшими женщинами. Я говорил им то
мысленно, то вслух: "Если Гамов потерпит поражение, то это станет
поражением всех его главных идей. А если победит, то ценой все того же
поражения идей. Он может победить, только потерпев крах." У меня ум
заходил за разум, все мыслительные извилины в голове сворачивались
набекрень. Я натолкнулся на парадокс, на стену, на логический забор, я не
мог перепрыгнуть через него: Гамов решил утвердить себя, отказываясь от
себя, - и выбрал своим глашатаем тупого Сербина! Это было невероятно и
немыслимо, и вместе с тем абсолютно явно!
Я часто не соглашался с Гамовым, но никогда его не боялся, хотя он
концентрировал в своих руках воистину необъятную власть. Я знал, что Гамов
выше меня, он был моим учителем, я любил его, даже восставая на него.
Ничтожного Сербина я презирал, мы были не только разного уровня, но
попросту существовали в разных мирах. Но мы оба, он и я, являлись лишь
орудиями в руках более могущественных... Я, глава правительства, страшился
солдата, - со всей честностью признаюсь в этом.
9
До референдума оставалось два дня, и решительно не помню, совершались
ли в эти последние дни какие-либо государственные дела. Я имею в виду
дела, требовавшие моего участия. Я сидел перед стерео и рассматривал
картинки, какие изволил показывать миру Омар Исиро. Ко мне являлся Павел
Прищепа, коротко информировал о новостях в его ведомстве и тоже замирал
рядом со мной перед стереовизором. Это было сейчас и для меня, и для него
самое важное - смотреть и думать о том, что увиделось, все снова смотреть,
снова думать...
Прищепа сказал с удивлением:
- Я думал, Сербин открыто обрушится на тебя за противодействие
Гамову. А он все талдычит о том, как Гамов спит, как варит его желудок,
как он отказывается от своей любимой каши, как ворочается на кровати, как
плохо выглядит... Абсолютная неспособность государственно мыслить у этого
дурака.
Я невесело разъяснил Прищепе то, о чем недавно говорил четырем
женщинам. Не дурак, а точный исполнитель нового плана Гамова. Я бы даже
сказал - гениального по своей смелости плана. Гамов мог бы давно встать и
властно командовать государством, но не хочет. Он заставляет себя болеть.
Причем не притворяться, а реально болеть. Его болезнь ныне - величайший
фактор мировых событий. И если он потерпит крах на референдуме, он умрет,
принудит свою болезнь доконать себя. Это будет, я уже не сомневаюсь в том
- и Сербин без устали, непрестанно, доступными ему, а стало быть, и
каждому словами предупреждает и о такой возможности. Он сближает Гамова с
народом, делает каждого глупца, каждого эгоиста, каждого недотепу
равновеликим диктатору. Ибо постигнуть идею неслыханного государственного
великодушия могут только великие умы - даже мы с тобой сомневаемся,
окажется ли эффективной планируемая Гамовым жертва. А болеют все, каждый
знает, что такое болезнь и что нужны какие-то чрезвычайные усилия, чтобы
быстро выздороветь. Так просто то, на что настраивает каждого Сербин:
плохо нашему хозяину, может и концы отдать, а лекарство в твоих руках, не
жадничай, отдай четверть своего пайка - и воспрянет наш полковник! У
каждого кружится голова, когда он представит себе то огромное богатство,
какое надо безвозмездно вручить жестокому врагу, такая страшная
государственная ответственность придавливает любого, нас с тобой она
придавила, Павел. А отдать четверть своего пайка, чтобы выздоровел дорогой
тебе человек, да это же пустяк, да я плюну тому в глаза, кто скажет, что я
не способен на такое маленькое самопожертвование! Вот на какую почву
перенес наш спор Гамов, вот для чего ему нужен Сербин. И вот почему этот
неумный фанатичный солдат вырос внезапно в такую политическую фигуру, что
даже затемняет нас с тобой.
Прищепа хмуро глядел на меня.
- Ты, кажется, уже уверен в нашем поражении?
Я ответил не сразу:
- Во всяком случае, не удивлюсь, если референдум будет против нас.
Омар Исиро дни перед референдумом заполнял новостями из-за рубежа. Он
делал это, конечно, с целью. На него самого действовали картинки,
выводимые им в эфир. Они показывали, с какой надеждой, как страстно ждут в
Корине и особенно в Клуре нашего благотворения, и не уставал разворачивать
красочные собрания на площадях Фермора - толпы женщин и детей, крики, речи
диких ораторов, выскакивающих на импровизированные трибуны, взбирающихся
на столбы и деревья и орущих с высоты в толпу. Даже меня волновала та
наивная вера в нашу доброту, какая охватывала толпу. Та необоснованная
надежда на скорый мир и всеобщее благоволение, какое должен был принести
референдум. И если эти стереомечты так сильно действовали на меня, то с
какой же силой они должны были хватать за душу простого человека. В этом,
похоже, и был план Исиро - показать каждому, чего от нас ждут, какие
великие цели связывают с каждым голосом на референдуме. "Будь достоин
самого себя!"- взывал Исиро к зрителю каждой своей картинкой из-за рубежа.
И если я, взволнованный стереозрелищем, все же не покорялся полностью его
чарам, то лишь потому, что знал: чары эти - иллюзия, реальная власть в том
же Клуре не в шумящей толпе, а в костлявых руках усатого Армана Плисса, а
Плисс объявил, что не верит ни в какие благотворительные референдумы и не
позволит дурить подготовленную к сражениям армию благостной болтовней, ни
святость, ни сумасшествие не прописаны в штатах его дивизий...
И всего чаще показывал Исиро те наши города и земли, где складывалась
прочная оппозиция большинству Ядра, мне лично. Особенно полюбилась ему
Флория. Не было часа, чтобы в эфире не появлялись города и сельские дороги
этой маленькой страны - и везде огромные плакаты с портретами Гамова, со
злыми карикатурами на меня и истеричными призывами: "Да, да, да! Иного
Семипалову от нас не услышать!", "Семипалов, трижды "да", вот наш ответ!".
Почему-то всюду это "да" объявлялось не раз, не два, а непременно в
триединстве. То же "да" звучало и в передачах из Нордага. Путрамент без
хлопот возобновил свое президентство и объявил о договоренности со мной -
продовольствие в Корину собирается заранее, а если нордаги не подтвердят
его передачу коринам, то оно все равно конфискуется военными властями
латанов, но тогда в их пользу. Уверен, что такая перспектива делала
немыслимым иное волеизъявление, кроме "да", - нордаги охотней добровольно
сожгли бы свои припасы, чем одарили бы ими нас, а корины были все же
старые их друзья. Исиро, переходя к Нордагу, усердствовал в изображениях
Луизы, дочери Путрамента. На уличных митингах и собраниях в залах эта
рыжая веснушчатая чертовка была еще горячей в речах, чем ее отец, и на
меньшую реакцию слушателей, чем неистовые овации, решительно не
соглашалась. После несовершившейся казни на виселице она стала в своей
стране не менее популярной, чем Людмила Милошевская в Патине, - та,
правда, брала еще красотой. Зато в передачах Исиро почти не появлялось
картинок из Кортезии и наших бывших союзников на юге. Я попросил у Исиро
объяснений. Он ответил, что в Кортезии интересных событий не происходит,
все ждут референдума в Латании, в газетах - дискуссии о раздорах между
руководителями нашей страны, но для эфира рассуждения не так интересны,
как события на площадях. Уступая мне, Исиро два раза выводил на экран
оправданную судом Радон Торкин, бывшая певица своим еще сильным и звучным
контральто страстно грозила добраться с оружием в руках до президента
Аментолы, а Норма Фриз публично осуждала Аментолу за промедление с
отправкой продовольствия. Все было, в общем, малоинтересно. Большое
впечатление произвела на меня лишь публичная речь самого Аментолы -
президент жаловался на природу: бури в океане не дают кораблям, доверху
груженным провизией, выбираться из защищенных портов - положение точно
такое, как нам изобразил его Казимир Штупа. Исиро подтвердил сетования
Аментолы убедительными картинками - осенний океан из синего летом
превратился в белую грохочущую пустыню, он весь вспучивался, выбрасывал
вверх пенные валы, как протуберанцы: безумием было выпускать корабли в
такой вулканизирующий океан. Бравый генерал Арман Плисс, пообещавший своим
согражданам скорую заокеанскую помощь, мог убедиться, что природа пока еще
не подчиняется политикам и военным.
Эти картинки бушующего океана не могли не давить на чувства перед
референдумом. Это понимал и я, и Омар Исиро. Я снова попенял ему, что он
сознательно настраивает всех. Исиро огрызнулся, что его информация
абсолютно правдива, а если она односторонне ориентирует людей, то таков
ход самих мировых событий. Впрочем, я могу освободить его от министерства
информации, если он не нравится. Исиро хорошо знал, что во время болезни
Гамова я могу править, но не самоуправничать. Я дружески разъяснил, что
охотно прогнал бы его, но это превышает мои возможности.
Референдум начался в шесть утра по местному времени. В Адане была еще
ночь, когда на востоке страны уже пошли к урнам. Исиро отметил сутки перед
референдумом двумя важными стереозрелищами. Одно продолжалось почти десять
часов, другое не заняло и двух минут - не знаю, какое подействовало
острее. Первое - традиционный зарубежный стереообзор, второе - краткая
речь Сербина. Обзор сводился к стереоинформации из Клура и зарисовкам из
Корины. В Клуре совет церквей объявил суточный молебен о смягчении сердец
злых и равнодушных. И мы увидели заполненные площади городов, это были в
массе женщины и дети, мужчины сохраняли традиционную "гордость Клура", их
было вдесятеро меньше, но были и они, и не только старики, но и в цветущем
возрасте, правда не цветущие, а худые, изможденные, желтая печать
недоедания уже легла на все лица, истончила болезненной худобой шеи и
руки. И все они опускались на колени, простирали к небу руки и громко
молили вслед за торжественно возглашавшими молитву священниками на
помостах: "Господи, смягчи души, воззри с высоты своей на нас, спаси наших
невинных детей!" И тысячеголосый вопль, почти плач, сливался с гулом
колоколов, медные голоса храмов несли и несли над землей свои скорбные
звоны, они сливались воедино - молящие плачи людей и тяжкие голоса
металла...
Я знал, твердо знал о себе, что до последней минуты все, от меня
зависящее, сделаю, чтобы не выполнились просьбы и надежды этих
коленопреклоненных людей. Ибо государственные интересы восставали против
человеческих чаяний - я не имел права помогать тем, кто направлял оружие
против моей страны. Во мне схлестнулись в злой борьбе простой человек и
политик, мне становилось тяжко смотреть на женщин и детей, молящихся о
нашем великодушии, и я выключил передачу из Клура.
Зато информацию из Корины я смотрел не с мукой человека, а с
интересом политика. В Корине голод уже терзал население, но сдержанные
корины не собирались на площадях для общественных молений. И стерео
показывало, как они обсуждают вероятный исход референдума и как оценивают
положение в океане. В общем, они здраво видели ситуацию: признавали, что
нельзя заранее определить исход референдума в Латании, а что до океана, то
корины, опытный морской народ, соглашались, что помощь из Кортезии
невозможна: океан, начав осенью бушевать, не утихомирится, по крайней
мере, до зимы. Все это было нормально, такие настроения и разговоры не
хватали за горло, как площадные моления клуров - я отходил душой, когда
Исиро переключал свой аппарат с Клура на Корину.
А за два часа до начала референдума на востоке Исиро в последний раз
вывел на экран Сербина. Самый раз было солдату обрушиться на меня,
призвать к прямому восстанию. Он бы нашел тысячи слушателей, готовых
немедленно откликнуться на такие призывы. Но Гамов, вещавший народу
голосом Сербина, безошибочно рассчитал свою стратегию.
- Плохо, ребята, полковнику, - скорбно сказал Сербин. - Даже есть не
может, только чаю с сухариком выпил. Лежит, смотрит в потолок, все молчит.
Я ему слово сказал, он выгнал меня... Все ждет, как теперь вы, вот такое
настроение... Так что знайте, ребята... - Сербин, заплакав, стал вытирать
слезы со щек, потом махнул на операторов рукой - убирайтесь, мол, больше
говорить не буду.
Я в бешенстве стукнул кулаком по столу. Я знал, что Сербин в
последнем своем явлении в эфире выкинет какое-нибудь непредвиденное
коленце. Но слез я все-таки не ожидал, это была отсебятина, Гамов их не
одобрит. Зато я не сомневался, что множество зрителей в ответ на его
скупые слезы сами громко зарыдают. Он каждым своим выступлением подводил к
массовой истерике. Я задыхался от ярости. Я мог возражать Гамову, мог
бороться с Аментолой, мог и убедительным словом, и властным принуждением
покорять подчиненных мне людей, но против ограниченного фанатичного
солдата у меня не было противодействия. Для борьбы надо иметь хоть
несколько точек соприкосновения, их не было. Я не мог ни молчаливо
игнорировать его слезы, ни гневно осмеять их, не мог со всей серьезностью
их осудить. И в эти последние минуты перед референдумом я стал ощущать,
как круто меняется настроение в народе. Публичные моления в Клуре и скупые
слезы Сербина разбивали, опрокидывали, подмывали самые твердые бастионы
логики, а на моей стороне была только логика, одна логика, умные
рассуждения - и все они тонули в мутном хаосе бурных эмоций.
Восток проголосовал, когда в Адане кончалась ночь. Исиро показывал и
наших людей, торопящихся к урнам, и молящихся на ферморских площадях
женщин и детей. Только две одинаковые картинки сменяли теперь в эфире одна
другую - мужчины и женщины, молчаливо заполняющие урны листочками, и
тысячные толпы молящихся на коленях перед храмами и в храмах. Я отключил
стерео и задремал.
Меня разбудил Пустовойт. Он был в таком возбуждении, что тряс
студенистыми щеками, как пустыми мешками.
- Андрей, я протестую! - и он в отсутствие Гамова забывал о
предписанном этикете разговора. - Готлиб не чешется, это возмутительно!
- А почему он должен чесаться? Сколько знаю, у него дома ванна. И
противником воды он пока себя не объявлял.
Моя насмешка если и не успокоила Пустовойта, то дала ему понять, что
разговаривать надо нормально. Он получил извещение с востока, что больше
двух третей высказались за Гамова, немедленно связался с Баром и
потребовал срочной отправки в Клур и Корину подготовленных эшелонов.
Готлиб ответил, что пока не завершится голосование во всей стране и
официально не опубликуют результатов, ни один водоход, ни один вагон, ни
одна летательная машина не пересекут границы. Клур получит продовольствие
на сутки позже, чем мог бы, негодовал Пустовойт. В Клуре умирают женщины и
дети. Сколько смертей примет на свою совесть Бар промедлением в одни
сутки? Как можно примириться с таким преступным равнодушием!
- Сейчас свяжусь с Готлибом, - сказал я.
Бар, в отличие от меня, всю эту ночь не спал. И, как Пустовойт,
получал достаточно точные сведения о ходе голосования. Он не оспаривал
информацию министра Милосердия о референдуме на востоке, но не был уверен,
что и на западе страны результаты будут такими же.
Мне было трудно так говорить, но я сказал:
- Готлиб, не обольщайтесь. На западе сторонников Гамова будет еще
больше, чем на востоке. Я предвижу наше с вами поражение. И если помощь
решена, не надо с ней медлить. Приводите в движение эшелоны.
- Семипалов, вы слишком быстро признаете поражение. Мы все шли за
вами, и я хочу пройти до конца, то есть до завершения референдума.
Удивляюсь вашей перемене! На вас это мало похоже!
Хоть было не до веселья, я рассмеялся.
- Никаких перемен, Готлиб. Просто я непрестанно думаю - с кем народ?
С нами или с Гамовым? Что пересилит - логика разума или стихия чувств?
Наше с вами дело - действовать по воле народа. Даже если его воля ему во
вред. Так будем действовать исправно, Готлиб.
Теперь в передачах Исиро появились новые картинки. Бар объявил по
стерео, что передвигает эшелоны помощи к границам Клура, чтобы не терять
ни часа, если референдум утвердит помощь. И мы увидели огромные водоходы,
доверху набитые продовольствием, продвигающиеся по полям Патины, по
извилистым дорогам Ламарии, по горным шоссе Родера. Машины шли почти
впритык, поезда вплотную двигались за поездами - десятками параллельных
змей извивались по трем сопредельным странам эшелоны помощи. А потом
движение замерло - передовые машины подошли к Клуру и остановились -
результаты референдума еще не были объявлены. Глубоко убежден, что это не
такая уж длительная остановка - чуть больше половины суток - была
мучительна не для одного меня, не для одних моих помощников и друзей, даже
не для одних клуров и коринов, страстно жаждущих спасения, нет, и за
океаном, в далекой Кортезии, стерео отменило все иные показы, кроме
непрерывно возобновляемого пейзажа замерших у границы Клура машин и
срочных сообщений о том, как с востока на запад Латании катится волна
референдума. Кортезия, затаив дыхание, ждала чрезвычайных событий, ибо
только безнадежные глупцы не понимали, что в эти часы, возможно, решается
судьба всего мира.
А на дорогах Патины, Ламарии и Родера, по которым сутки двигались, а
потом замерли эшелоны помощи, выстроилось чуть не все свободное от работ
население. Я закрываю сейчас глаза и вижу, все снова вижу тысячи водоходов
в людских стенах, сотни тысяч людей, женщин, детей, мужчин, молчаливо
следящих за движением машин, столь же молчаливо стоящих у замерших
эшелонов. Я уже писал, как выразительно бывает молчание. Каким
удивительным содержанием наполнены разные оттенки тишины, но ничего
равного молчанию тысяч людей, выстроившихся по дорогам трех стран, я
раньше и вообразить себе не мог. Молчали и водители машин, и военная
охрана, сопровождавшая эшелоны, и множество людей, превративших дороги в
туннели без крыш. Все молчало, ибо готовилось великое событие и никому не
было известно, совершится ли оно.
Конечно, политики не молчали. В Патине, где слово ценится больше, чем
в любой другой стране, по местному стерео являлись народу и Вилькомир
Торба, и Понсий Марквард, и величественная Людмила Милошевская - и каждый
что-то говорил о том, что завтра ожидать миру. И, наверно, в их речах было
много умного и дельного, но Омар Исиро не доносил их речи до нас, это, он
считал, были мелочи. Не донес он нам и обращение Путрамента к нордагам, а
в нем были, я узнал потом, важные мысли о послевоенном устройстве,
впрочем, они поглощались главной мольбой президента: "Дети мои, нордаги,
наступил час величайшего испытания, пусть каждый станет достойным самого
себя!" Призыв, по-моему, довольно туманный, но неопределенность, почти
иллюзорность действует на иных гораздо сильней четких, строго очерченных
настояний - Путрамент хорошо знал свой народ.
В полдень я пошел на избирательный участок, подал свое "нет" и срочно
созвал Ядро.
- Голосование еще не кончилось. - сказал я. - Но итог несомненен. Мы
потерпели государственное поражение. Народ в массе за Гамова и готов
совершить жертву в пользу врагов.
- Что до меня, то я поражения не потерпел. - подал реплику Гонсалес.
Он холодно смотрел на меня. И я снова - в который раз - отметил чудовищное
несоответствие внешности и сути у этого человека, и каждый раз оно
поражало меня все сильней - высокий, широкоплечий атлет с нежным лицом,
почти ангельская доброта в глазах и черная ненависть в душе. Он, конечно,
победил, он проголосовал за помощь, когда Гамов потребовал ее, но сейчас и
он не радовался своей победе, это было ясно. Он был холоден, отстраняюще
холоден, почти печален.
Я обратился к министру информации:
- Исиро, результат голосования точно вы узнаете завтра?
- К полночи все голоса будут подсчитаны.
- Точность сейчас необязательна, важно не ошибиться в сути.
Омар Исиро ответил без раздумья, он ждал такого вопроса:
- Думаю, восемьдесят из ста высказались за помощь.
- Вы слышали, Готлиб Бар? - сказал я. - Не будем ждать окончательного
подсчета. Прикажите эшелонам помощи переходить границы Клура.
Я редко видел Бара взволнованным. Сейчас он до того волновался, что
не смог сразу ответить. Ответственность за великое политическое решение
была ему не по плечу. Он не говорил, а мямлил:
- Понимаю... Но как объявить? Ваш приказ? Решение Ядра?
Я засмеялся - так он был смешон в своей запоздалой нерешительности.
- Решение народа, а Ядро только формулирует выводы из этого решения.
Надеюсь, никто не против? Исиро, подготовьте мою передачу. Я больше всех
сопротивлялся помощи, мне, стало быть, первому объявить, что мы
подчиняемся воле народа. Готлиб, действуйте! Исиро, едем на студию.
Я пошел к выходу. Меня задержал Гонсалес, он выглядел так, словно
обнаружил во мне что-то неожиданное.
- Семипалов, не хотите прежде посовещаться с Гамовым?
Я пожал плечами.
- Зачем? Гамов болен. Если я пойду совещаться с ним, он подумает, что
у меня сомнения. Все это лишние тревоги. Моя речь успокоит его.
Исиро ожидал в дверях. Но Гонсалес опять задержал меня.
- Семипалов, знаете, как вас называют среди сторонников Гамова?
- Вы имеете в виду Сербина и его приятелей? Они меня ненавидят. Черт
не нашего Бога, вроде бы так?
- Именно так. Они не понимают вас. Я тоже не всегда вас понимаю,
Семипалов.
- Спасибо за признание. Оно мне пригодится, когда я предстану перед
судом вашего трибунала. А что до чертей, своих и чужих, то все мы верные
дьяволы своего божества.
- Не так. Есть черти и есть ангелы. Хороший Господь достаточно широк,
чтобы вместить в себя противоречие. Слуги ему нужны разные.
И ангелоподобный Гонсалес улыбнулся самой ангельской из своих улыбок.
Среди всех помощников Гамова только этого страшного человека, Аркадия
Гонсалеса, я искренне побаивался и открыто не любил.
10
Речь в многократных повторениях пошла в эфир. Теперь я был вправе
спокойно идти к Гамову. Я пришел, не предупреждая заранее. Сербин в своем
закутке зашивал что-то из одежды. Он вскочил, выкрикнул какое-то военное
приветствие, я, не слушая и не здороваясь, прошел дальше. Гамов сидел на
кровати, пожилая медсестра Матильда что-то втирала в его обнаженную руку.
Он оттолкнул ее и поднялся. Лицо его излучало радость. Здоровым он,
однако, не выглядел, я сразу отметил, что до настоящего восстановления еще
далеко. Он, сразу стало ясно, сам не понимал в эти первые часы ликования,
что ему не до работы, зато я определил: еще не время мне сдавать
государственные дела. На нашем разговоре это, впрочем, не сказалось - я
хорошо знал свое истинное место.
- Спасибо, Семипалов! - сказал он горячо и сделал знак Матильде,
чтобы вышла. - Отличная речь! Вы сделали больше, чем я мог ожидать.
Я не хотел, чтобы у него создалось превратное представление о моем
реальном отношении к собственным поступкам.
- Вынужденная речь, Гамов. По-прежнему считаю, что мы совершаем
большую ошибку. Но что сделано, то сделано.
Он засмеялся. Он показал мне смехом, что понимает, как мне было
нелегко, и надеется, что, отступив в споре, я и дальше буду идти по
предписанному пути. Все же он уточнил:
- Не считаете ли вы, что я должен выступить по стерео? И возвратиться
к делам? Вам сейчас очень трудно...
- Трудно, да. Но еще трудней будет, если вы, преждевременно
вернувшись, вскоре опять свалитесь. Самые важные события впереди, они
потребуют вашего непосредственного участия. А что до эфира...
Поблагодарить народ за веру в вас, конечно, нужно. Но не дольше того, что
разрешат врачи. Говорить будете из этой комнаты.
Он сказал с волнением, которого не мог сдержать:
- Я сделаю все, что вы прикажете. Я верю в вас.
- Гамов, мы все слуги рока. Нас ведут силы, много мощнее нас. Даже не
выходя из этой комнаты, вы остаетесь нашим руководителем. Нас ждут бурные
дни, очень важно, чтобы вы встретили их не таким желтолицым и качающимся
на ногах, как сейчас. Я не терплю вашего Сербина, но в одном поддерживаю
его: если он приказывает вам есть, ешьте, если приказывает спать, спите.
Он опять улыбался.
- Уж если вы заодно с Семеном!.. Буду исполнять любые его команды,
зная, что в них также есть и ваше настояние. - Я встал, он задержал меня.
- Вы сейчас будете смотреть стерео? Давайте посмотрим вместе, что за
рубежом.
Мы прошли в его маленькую приемную. На стене, против стола, висел
стереовизор. Это было новшество последних дней, раньше Гамов смотрел
новости из зала заседаний, если - как я - не ходил к Пеано либо к Прищепе,
смонтировавших у себя гигантские экраны. Перед стереовизором сидела
Матильда, она, как все женщины, не могла оторваться от стереокартинок, что
бы они ни показывали - любовную драму или военные трагедии. У стереовизора
же сидел и Сербин, но лицом к двери к Гамову: прислушивался, что там
совершается и не нужно ли ему спешить на вызов. И Матильда, и он вскочили,
когда мы вышли из спальни Гамова.
- Сидите, сидите! - сказал Гамов. - Вы нам не помешаете.
- Пусть лучше уйдут, - сказал я. - Не все реплики, которыми мы будем
обмениваться, годятся для широкого употребления. Понадобится, позовем их.
Матильда с сожалением бросила взгляд на экран и нехотя поднялась.
Сербин понимающе кивнул - показывал, что после моего выступления вражды ко
мне больше не имеет и согласен, что наши с Гамовым разговоры не для его
ушей.
Исиро показывал вступление эшелонов помощи в Клур. Первая колонна
машин проходила линию фронта. На пограничных валах, на брустверах батарей,
на крышах домов, даже деревьях вдоль дороги везде были клуры, и военных
среди них в этих прифронтовых местах было больше, чем гражданских. Меня
беспокоила мысль, что генерал Арман Плисс сочтет появление эшелонов помощи
равнозначным вторжению неприятельского десанта и встретит их не цветами, а
огнем. Но я, видимо, преувеличивал глупость бравого генерала. Он хоть и
отрицал публично саму возможность благотворительной помощи врага, но не
отдал приказа отражать ее, буде она все-таки совершится. Солдаты цветов не
держали, но зато орали во всю мощь глоток - и пересекающие границу машины
отвечали ревом своих клаксонов. Я говорил, как мучительно давило на
чувства то молчание, с которым эшелоны помощи двигались по Патине, Ламарии
и Клуру. И сами машины не подавали сигналов, только глухо шуршали шинами
по асфальту и тонко свистели дюзами, и люди, плотными стенами
выстроившиеся вдоль дорог, мертво молчали - начиналось великое действие, и
никто не знал, исполнится оно или замрет на полусвершении. Пересекут ли
машины заветную линию, разделяющую враждебные государства, или миллионы
"нет", брошенные в урны, погонят их назад.
Я потом узнал, что именно в тот момент, когда я закончил речь в
эфире, минута в минуту к последнему моему слову, все водоходы, все
водолеты, все поезда, все заводы в стране загудели и засвистели. Я,
конечно, слышал и гудки, и свист, когда шел к Гамову со стереостанции, но
в Адане мало заводов, а эшелоны помощи были далеко - рев гудков как-то не
затронул меня.
Зато сейчас, сидя рядом с Гамовым, я полностью ощутил грандиозность
перемен, свершившихся в считанные минуты. Дело не только в том, что
замершие машины разом пошли. Еще впечатлительней был переход от мертвой
тишины к грохоту, гаму, свисту и крикам. Эшелоны проходили линию фронта,
надрывая клаксоны и свистки, а их встречали воплями - солдаты, подняв
вверх импульсаторы, садили в небо синими молниями и орали, а жители,
высыпавшие на границу, бросали в машины цветы, тоже орали и пели, пели и
орали. Женщины, вырываясь из толпы, висли на подножках, взбирались на
открытые платформы и на крыши, их подхватывала охрана. С каждым мигом, с
каждой минутой движения по дорогам Клура и грохота машин, и возгласов
встречавших, и визга женщин и детей, и цветов, бросаемых на водоходы, -
всего этого становилось больше, все звучало громче, было все радостней.
Великий праздник открылся в Клуре, он нарастал, разветвлялся на
пересечениях дорог Клура, вливался в города, уже заранее охваченные
ликованием, все ближе шествовал на Фермор, столицу одной из прекраснейших
стран нашего мира.
Гамов толкнул меня. Мне показалось, что он сдерживал слезы.
- Семипалов! Неужели они и теперь смогут воевать против нас?
- Не сейчас, а после, - хмуро возразил я. - На дорогах
неорганизованный народ, они счастливы, ибо их спасают. Но власть не у них,
а у генерала Армана Плисса. А это типичный военный старой школы, то есть
бестия, забронировавшая себя колючими заборами воинских приказов,
защищенная бастионами понятий солдатской доблести, верности долгу,
исторических традиций... Он не появляется в эфире, меня пугает его
молчание.
- Он сказал, что не верит в нашу помощь, - напомнил Гамов.
- Самый раз поверить - помощь катится по дорогам его страны. А что
если он ждет нашей помощи, чтобы поправить положение в тылу, а потом с
удвоенной энергией двинется на нас? Захватит наши эшелоны, превратит наших
водителей и охрану в пленных - это ведь равноценно выигранному сражению на
поле, - и при этом никаких военных потерь, только прибыль. Вы заметили,
что войска на границе по-человечески поприветствовали наши эшелоны, но ни
один солдат не покинул своего поста? И граница снова закрыта, уверен в
том. Генерал Плисс пропустил продовольствие, но нашим войскам дороги не
даст. Он готов к новым боям.
- Боже, до чего же вы не доверяете людям! - чуть не с мукой произнес
Гамов.
- Вы сделали меня военным министром, Гамов. Слишком доверчивых
военных водят за нос. Я буду безмерно рад, если ваши политические мечты
станут реальностью. Но если вы ошибетесь и народ, проголосовавший за вас,
ошибется вместе с вами, на мне лежит обязанность смягчить тяжкие
последствия такой ошибки. Эшелоны помощи вошли в Клур, но наша армия не
покидает своих казарм. Ни один солдат не бросит импульсатора на землю,
пока Пеано либо я сам не прикажем. И мы с ним, покорившись голосу верящего
в вас народа, будем ждать еще одного голоса - хриплого голоса корпусного
генерала Армана Плисса, захватившего в свои грубые руки правительство
Клура. А Плисс молчит, Гамов, эшелоны помощи мчатся по его стране, а он
молчит, и армия его стоит на предписанных ей постах, ни один солдат не
бросает оружия.
Я думал, Гамов сердито огрызнется на мою тираду, но он сказал:
- Смотрите, Исиро показывает, что в Нордаге.
В Нордаге сотни машин выходили со складов, с городских площадей, где
вторые сутки стояли готовые к походу на океан, рядом с машинами бежали
люди. И я снова увидел рыжую Луизу на крыше спортивного водомобиля, она
мчалась сквозь толпу, радостно крича, и толпа отвечала ей таким же
радостным криком. Стереолуч пронесся по улицам столицы, выхватил несколько
поселков и развернул зрителю берега океана.
Вероятно, из всех картин, показанных сегодня Исиро, эта была самой
впечатляющей. Океан бушевал. Берега Нордага - крутые скалы, узкие фиорды,
удобных портов немного. Исиро показал один из таких портов. В гавани,
защищенной берегами и гранитным молом, качались с сотню небольших судов,
обычные рыбацкие шхуны, на палубах громоздились ящики и бочки с
продовольствием. А за молом простирался белый от ярости океан. Нордаги -
умелые моряки, но не безумцы, ни один в такую погоду и не пытался
выбираться наружу. Исиро перенес стереоглаз в сторону от океана. Мы
увидели обширную площадку в прибрежных горах, монтажники завершали
установку больших передвижных метеогенераторов, новейшее изобретение
инженеров Штупы, каждый из таких генераторов был равен, а то и превосходил
те могучие стационарные установки, с какими мы начали войну и какие
обеспечили нам превосходство в искусственных ураганах на полях сражений.
Мы увидели и самого Штупу. Он неподвижно стоял, закутанный в плащ, опустив
капюшон - из темного, как ватное одеяло, неба хлестало дождем. А рядом со
Штупой нервно прохаживался, открыв голову дождю и ветру, Франц Путрамент.
Президент Нордага демонстрировал пренебрежение к плохой погоде, в его
стране, впрочем, плохие погоды - обычность, ясному дню там радуются как
празднику. Я невольно засмеялся, подумав, что еще не так давно тот же
Штупа обеспечил Нордаг таким количеством ясных дней, что чрезмерно
затянувшийся праздник стал превращаться в наказание.
- Как они дружески беседуют, - удивленно сказал Гамов. - Между
прочим, Семипалов, вы прекрасно сделали, что выпустили президента из
тюрьмы. На воле он нам будет полезней. А что Штупа делает? Неужели
пытается усмирить океан?
- В древности была такая легенда: некий разъяренный царь приказал
высечь плетьми море за то, что оно не услужило ему хорошей погодой, -
сказал я. - Штупа не такого высокого мнения о своем могуществе, как тот
древний царь, наказывать океан он не собирается. Но проложить от Нордага
до Корины полосу относительного спокойствия он способен. Мы с ним
обговорили эту операцию, он заверил, что новые метеогенераторы обеспечат
безопасное плавание на этом участке океана. Правда, на срок не очень
большой, но подготовленные заранее суда успеют добраться до Корины.
- Это будет сегодня, Семипалов?
Я посмотрел на часы.
- Это будет сейчас. Именно этот час Штупа назначил для усмирения
океана. А наш метеоминистр - педант, он считает любое нарушение своих
графиков личным несчастьем.
Пока я объяснял Гамову, что Штупа планирует своими метеоустановками
превратить широко распластанную в атмосфере бурю в беспорядочную толчею
между Нордагом и Кориной, - волна будет налетать на волну, вал с запада
пересиливать вал с востока, север схватится с югом, и оба утихнут в
противоборстве, - Штупа велел запускать метеогенераторы. Меня и раньше
удивляло - еще с метеосражений под Забоном, - как легко атмосфера и вода
подчиняются атаке метеоорудий, а сейчас у Штупы метеотехника была
совершенней, чем в те дни. Буквально на глазах бушевание за молом
смирялось. Океан, только что совершенно белый, обретал свой нормальный
цвет - темно-синий, почти черный. Тучи, мчавшиеся с океана, разорвались,
солнце брызнуло на океан, он снова переменил цвет - из темного стал
светло-зеленым.
И мы с Гамовым увидали, как Путрамент, охваченный восторгом, кинулся
к Штупе, жал ему руки, готов был даже целовать нашего метеоминистра. Но
сдержанный Штупа на неумеренные эмоции никогда не отзывался, не показал и
сейчас склонности к объятиям. И еще мы увидели - Исиро перевел стереоглаз
с метеобатарей на гавань, - как из порта за мол в усмиренный океан
вылетают груженные доверху суда. Они именно мчались, форсировали сразу
полный ход, чтобы не потерять ни минуты драгоценного краткого спокойствия
в океане. А на пристанях, на береговых кручах тысячи людей провожали их
взмахами рук. Грохот, подобный буре, сопровождал отплытие кораблей помощи
- пронзительно ревели сирены, били колокола. Путрамент, снова взявший в
руки власть, не отказал себе в таком удовольствии - вдруг на всем
побережье загремели орудия. Это было, конечно, красочное зрелище - все
скалы опоясали огни салюта. Но я поморщился. Казимир Штупа, наш
главнокомандующий в Нордаге, все же переоценил примирение. Я верил
Путраменту, но надежней было не допускать нордагов к боевым средствам.
Правда, потом Штупа успокоил меня - салют произвели по просьбе президента,
но у орудий дежурили наши военные, Пеано и не думал отдавать их нордагам,
даже смирившимся.
Я поднялся.
- Гамов, вам пора в постель - набраться сил перед выступлением в
эфире. А мне пора к оперативной работе. Одна просьба: ваше появление на
стерео - завтра. Но если хоть малейшее, хоть крохотное... лучше отложить
ваше слово к миру, чем рисковать осложнением!
Гамов радостно улыбался.
- Никаких осложнений! Скоро, очень скоро я смогу воротиться на свое
место.
- Надеюсь на это, - сказал я и ушел.
Два вопроса оставались нерешенными: не предпринял ли упрямый вояка
Плисс враждебных действий против наших людей, вступивших на территорию
Клура, и доходит ли помощь сразу до тех, кому она назначена, - до женщин и
детей? Пеано успокоил меня: никаких передвижений войск в Клуре не
отмечено, захватов продовольствия военными не наблюдается. Готлиб Бар
добавил, что армия клуров устранилась от приема и распределения
продовольствия. Гражданские Комитеты Помощи принимают грузы и раздают их в
своих районах по семьям. Не знаю, договорился ли Готлиб Бар заранее с
клурами о механизме распределения либо клуры сами позаботились о порядке,
но эшелоны прибывали в заранее назначенные им места, а местная
администрация дальше действовала сама. Разгруженные эшелоны должны были
тут же возвращаться назад - и это был единственный пункт в плане помощи,
который не удалось выполнить. Клуры не выпускали наших людей. Повсеместно
пустые машины оставались на улицах, а водители и охрана вовлекались в
уличные празднества. И если бы я не беспокоился о том, что за внешней
картиной ликования где-то уже набирают силы притихнувшие на время враги,
если бы, повторяю, меня не тревожило загадочное молчание словоохотливого
еще недавно генерала Плисса, я от души наслаждался бы зрелищем, каким не
уставали заполнять эфир операторы Исиро.
Втайне, не доверяя собственным предчувствиям, я надеялся, что наша
великодушная акция вызовет братство среди солдат Клура и наших.
Вооруженные клуры приветствовали салютами эшелоны помощи, но, пронзая небо
молниями импульсаторов, сами эти импульсаторы на землю не бросали. Надежды
Гамова не сбывались, реальней были скорей мои мрачные опасения, что дальше
использования наших даров армия клуров не двинется.
А население Клура вело себя по-другому. Женщины, пытавшиеся захватить
стереостанцию и призывавшие нас на помощь как друзей, показывали на улицах
всех городов, что призывы те шли от души, а не только от измученного
недоеданием желудка. И если мужчины еще только дружески жали руки
водителям и охранникам эшелонов и поднимали шляпы, то женщины
неистовствовали. Они кидались обнимать и целовать их. Я увидел, как две
солидные дамы, задержав одного солдатика, тащили его каждая к себе и
покрывали поцелуями. А он, ошалевший от смущения, вырвался и трусливо
сбежал. Впрочем, сбежал ненадолго, его тут же перехватила стайка девушек и
с хохотом тормошила и целовала, и он уже каждой подставлял губы. А над
веселым смехом толпы плыл в воздухе гул колоколов, в храмах звонари
трудились не покладая рук, только к полночи утих благодарственный звон.
Гулянки и смех продолжались всю ночь - не только на улицах, а и в домах,
куда чуть ли не силком тащили наших солдат, они не очень и противились
такому насилию, хотя каждому заранее разъясняли, что стычек в Клуре не
допускать и вольного общения с населением тоже. Я отметил неожиданную
особенность - клуры голодали, каждый кусочек хлеба, каждый стакан молока
был чуть ли не драгоценностью. Но недостатка в вине не было, под вечер
многие были навеселе - и не только клуры, но и наши солдаты.
Все это было хорошо, конечно. Но генерал Плисс молчал, а должен был
хоть что-то сказать, хоть промычать что-то невразумительное, если уж
разучился общаться с людьми иначе чем языком приказов. Под утро, так и не
дождавшись официальной реакции на наше благотворительное вторжение в Клур,
я задремал.
Утром меня разбудил Прищепа.
- Андрей, включай скорее стереовизор! - кричал он, чрезвычайно
взволнованный. - Речь королевы Агнессы! Корина объявляет мир. Президент
Нордага в Корине, он добрался туда, едва не погиб. Он тоже выступает.
Я несколько раз до этого видел по стерео королеву Корины. Высокая
авантажная дама, она никогда не улыбалась, не шутила, не позволяла себе
словесных вольностей. Слушать ее было всегда скучно, хоть иногда она
говорила и важные вещи. Сейчас я слушал ее с волнением. Она сама
волновалась. У нее перехватывало голос, она два раза прикасалась губами к
стакану с водой. А сказала она, что совершилось невероятное. Латания, с
которой Корина недавно вступила в войну, в отместку развязала против их
островного государства жестокие метеокары. Искусственные циклоны,
нагнанные Латанией, погубили весь урожай, только великодушная помощь
Кортезии позволила коринам пережить самую ужасную в истории зиму. С весной
беда еще губительней поразила Корину - водная аллергия, никогда не
переводившаяся на их влажном острове, но никогда и не набиравшая большой
силы, вдруг выросла до всенародной эпидемии, поражавшей маленьких детей.
Причиной нового бедствия были все те же искусственные циклоны. Королева
Корины прямо бы обвинила Латанию в медицинском терроризме, в истреблении
детей как способе поставить вражескую державу на колени, если бы сама
Латания не пришла на помощь в борьбе с возбужденной ею эпидемией. Латания
не пожалела своей энерговоды, материальной основы ее военного могущества,
над Кориной все лето сияло солнце, еще не было в истории нашей страны
такого безоблачного неба, как в этот год. И эпидемия отступила, матери и
отцы вздохнули с облегчением. Это сделала Латания, с которой мы воюем. Уже
тогда, на исходе лета, ей, королеве Корины, стало ясно, что война против
страны, спасающей твоих детей, безнравственна. Это ее мнение в
правительстве Корины знали, но с ним ее министры не посчитались. Она
понимает, что и сейчас не найдет полной поддержки своих министров. В
представленном ей докладе правительства вина в неурожае и голоде полностью
возлагается на Латанию, не допустившую на остров ни единого дождя,
иссушившую реки, болота и озера. Да, Латания повинна в нашем неурожае, но
ценой этого неурожая она защитила наших детей, другого способа их спасения
не было. И она, королева Корины, сразу же после конца эпидемии запросила
свое правительство, имеют ли они моральное право воевать против народа,
спасающего детей. Правительство постановило, что война определена
договорами с Кортезией, а договоры не отменены, поэтому война должна
продолжаться, если, конечно, сама Латания не признает свое позорное и
окончательное поражение. Латания своего поражения не признала, она пока
одерживает победы и спокойно может ожидать, что свое поражение признает
Корина. И такое ожидание тем основательней, что разразился голод у нас и в
Клуре, мы уменьшили пайки до опасной дозы, и в народе, и в армии
умножаются болезни. Надо смотреть правде в глаза: к весне много людей в
тылу погибло бы, остановилась бы промышленность, а армия могла
превратиться в небоеспособный сброд. Кортезия обещала помощь, но бушующий
океан не позволял судам выходить из портов. Близилась самая страшная зима
в истории нашей страны. Но совершилось чудо. Слово "чудо" - единственно
точная формула. Наш враг снова спасает нас. Огромный народ великодушно
проголосовал за помощь воюющим с ним коринам и клурам, латаны добровольно
сокращают свои продовольственные пайки, чтобы накормить нас. Вопрос
референдума о помощи невероятен, не укладывается в нормальном сознании:
"Согласны ли вы помочь собственным продовольствием врагу, который завтра,
возможно, воспользуется вашей помощью, чтобы оружием сразить вас?"
Невероятность в том, что латаны ответили "да" ...
