Сергей Снегов. Диктатор
страница №24
...на вопрос, на которыйединственным нормальным ответом нашего нормального бытия может быть только
"нет". Мы не верили, что это "да", равновеликое чуду, может прозвучать на
референдуме. А оно прозвучало. И помощь уже пришла. Суда с продовольствием
уже разгружаются в наших портах. Могучие метеоустановки латанов принудили
море, разделяющее Нордаг и Корину, к временному спокойствию. Мой старый
друг, мой добрый друг, отважный президент Нордага, освобожденный латанами
из плена и воротившийся к власти для организации похода помощи, прибыл в
Корину на одном из суденышек, чтобы рассказать, какие удивительные
перемены происходят в стране, с которой мы воюем и которая пришла спасать
нас. Он сам предстанет перед вами - великий аргумент совершающихся в мире
перемен. А я своей властью объявляю мир с Латанией. Мы не разрываем наши
старые связи с Кортезией, кортезы - наши друзья и остаются друзьями. Но
войны с Латанией больше нет. Преступником будет тот, кто укусит руку,
протянутую тебе на помощь. Благородство всегда было чертой коринов. Мы
отныне друзья великодушных латанов.
Франц Путрамент появился на экране в матросской робе, в какой прибыл
из Нордага. Он весело объявил, что мысль о визите в Корину явилась ему,
когда он увидел знакомого рыбака, старого товарища. Они быстро поменялись
одеждой, капитан суденышка не возражал. Ему не терпелось прибыть с первой
партией помощи, да и правительство Корины надо было ознакомить с
обстановкой в Латании. При первой возможности я возвращусь обратно,
пообещал он, я не беглец с родины, а ходатай за мир в новом мире.
- Старый авантюрист и романтик, - сказал я Гамову о Путраменте. - Не
возражаю, если он задержится в Корине, плохого он там не сделает. Но
почему молчит Плисс? Его молчание терзает мои нервы!
Гамов был спокойней. Это был, наверно, первый случай в нашем долгом
общении, когда он меньше думал о завтрашнем дне, чем я. Возможно, болезнь
истрепала его силы - и не только физические. Но теперь я думаю, что даже в
том очевидном нежелании проанализировать меняющиеся дела во враждебном
зарубежье, как это ни парадоксально, он снова показал свою уникальную
интуицию. Он был заранее уверен, что и в Клуре, и в Корине, и у наших
южных соседей, и даже в самой Кортезии все сложится наиблагоприятнейше,
лишь бы референдум прошел благополучно. Референдум прошел с громадным
успехом, все остальное должно стать естественным выводом из этой воистину
решающей победы. Надо теперь дожидаться. Именно так он и высказался в
своем очень кратком обращении к народу по стерео - поблагодарил всех за
великодушие, за решимость пойти на жертвы ради идеи человеческого
братства, лишь заглушенной, но не отмененной войной, и попросил прощения,
что нездоровье не дает говорить больше, даже о королеве Агнессе не сказал,
как будто не совершился этот важнейший факт - выход Корины из войны. Он, и
вправду, выглядел плохо. Нездоровье показало всем важную черту его
характера, мы в его окружении уже хорошо приноровились к ней - в минуты
неудач в нем вспыхивала исполинская энергия, он готов был немедленно
кинуться на борьбу с опасностью, а первые минуты успеха расслабляли, он
чуть ли не опускал руки в такие блаженные минуты. Зрители отнесли его
вялость к болезни, а не к характеру. Он встал и поблагодарил поверивших в
него, это было самое важное - он сумел подняться с постели! И его слушали
чуть ли не со слезами, с замиранием сердца - Прищепа после говорил, что ни
одна из его прежних, воистину блистательных речей не вызывала такого
восторга, как эта короткая вялая благодарность народу.
И эта ночь шла у меня без сна. Я поехал к Пеано, на его большом
экране можно было смотреть то, что интересовало самого Пеано, а не то, что
решал показывать Исиро. И я снова любовался отважными нордагами, без
колебаний пускавшимися в океан, как только их утлые суденышки загружались
доверху. Океан был приведен в смирение, но мне, не моряку, было жутковато
смотреть, как волны ходят по морскому простору между Нордагом и Кориной -
правда, прежней сплошной яростной пены уже не было, пена оторачивала
только гребни валов. "Не роскошь, но и не гибель для опытного морехода" -
так оценил сам Штупа свои усилия. Я спросил, как он упустил президента в
Корину, Штупа ответил, что в сторожа к президентам не нанимался, о пропаже
Путрамента надо спрашивать Прищепу. Прищепа посмеялся, когда я обратился к
нему с тем же вопросом. Путрамент оставил нам свою дочку, а это значит,
что он не сбежал, а придумал себе небольшую государственную командировку.
Я удовлетворился этим объяснением - как я уже говорил Гамову, я не видел
ничего плохого в исчезновении президента из своей страны. Меня только
удивила экстравагантная форма бегства, она, впрочем, придавая популярности
лихому президенту, работала и на нас.
Под утро на командном пункте Пеано появился Прищепа.
- Друзья, важная новость. Только что закончилось совещание у Плисса.
Генерал Арман Плисс пошел спать.
Пеано удивленно посмотрел на Прищепу, а я пожал плечами.
- А что важного, что Плисс пошел спать? Все люди обладают
замечательным свойством время от времени засыпать... Вот если бы ты
сказал, что генерал Арман Плисс третьи сутки не спит...
- Именно это я и хочу сказать. Генерал не выходил из своего кабинета
с того часа, как у нас начался референдум, ему постоянно докладывали, как
идет голосование. В эти дни он дважды связывался с Аментолой. Он вызвал к
себе после первого разговора с президентом Кортезии всех командующих
дивизиями и корпусами и после короткого совещания отдал приказ не чинить
препятствий проходу в Клур эшелонов помощи, но и не брататься с нашей
охраной. Сегодня ночью состоялось новое совещание генералов. Арман Плисс
сделал два распоряжения: доставить к нему в правительственный дворец
группу наших офицеров и солдат из охраны эшелонов, подготовить
стереостанцию к передаче его выступления в полдень - и поехал домой
выспаться перед речью к народу. Вот такие новости, друзья.
- Как ты их толкуешь?
- Меньше того, что сказала королева Корины, он не объявит. Уверен,
что он предложит нам мир и дружбу.
Меня все же одолевали сомнения. Все зависело от того, о чем
договорился генерал с Аментолой. Я возобновлял в памяти обличье Плисса -
усатое, лупоглазое, вислоухое, багровощекое лицо, узкие плечи, погоны,
концами повисающие в воздухе, живая карикатура на бравого солдата... Этот
человек одержим идеей военного достоинства, он способен на любой поступок,
лишь бы тот подтверждал его представление о солдатской чести. От вояки,
презрительно обозвавшего великодушие сумасшествием, я не ожидал добра.
- В полдень он выступит, ты сказал? До полудня недалеко, наберемся
терпения.
Генерал Плисс возник на экране в полной парадной форме - при орденах
и оружии. И еще больше, чем во время беседы с журналистами, он смахивал на
карикатуру лихого солдата. Но то, что он сказал, не отвечало его внешнему
виду. Даже в самых радужных мечтах я не мог помыслить о таком крутом
повороте политики его страны.
- Друзья мои, солдаты и мирные граждане! - так он начал свою речь. -
Довожу до вашего сведения, что я недавно дважды беседовал с великим
президентом Кортезии господином Аментолой. В первой беседе я спросил,
скоро ли придет помощь, которую он нам обещал и без которой нашему народу
грозит гибель. Он сослался на затянувшиеся бури в океане. Я со всей
честностью солдата разъяснил президенту, что бури не аргумент для задержки
помощи, война - тоже буря, а мы добровольно ввязались в военную бурю в
интересах нашего заокеанского друга. И еще я прямо сказал, что в нынешних
бедствиях нашего народа виновата Кортезия, ибо если бы мы не начали войну
на ее стороне, то и не было бы у нас ни эпидемий, ни голода. И потому не
только государственная обязанность Кортезии, но и ее воинская честь
требуют, чтобы она немедля, пренебрегая метеопомехами, выслала к нам
корабли с продовольствием. Мы - так я сказал президенту, - выходя во имя
союза с ней на поле битвы, не уклоняемся от схватки с врагом лицом к лицу,
если слишком дуют ветры, если размокла земля, если ломит голову или
разболелся живот. Война есть война, а воинская честь есть воинская честь!
А президент, заверив нас в помощи, жертвует достоинством солдата,
откладывая под разными предлогами выполнение своего слова. Вот так я
разговаривал с президентом Аментолой! И президент попросил одного дня
отсрочки, чтобы дать окончательный ответ, когда выйдут в океан корабли с
продовольствием. Вчера состоялся второй разговор. Президент информировал
меня, что до прекращения бурь и речи быть не может о помощи, а когда эти
бури прекратятся, он не ведает, возможно, будут продолжаться всю зиму, ибо
так и называются - зимние. И тогда я сказал, что до весны, когда наступит
успокоение в океане, треть клуров перемрет от голода и болезней, а если
зимние бури сменятся бурями весенними, то и еще одна треть нашего
населения погибнет, и великий Клур прекратит свое тысячелетнее
существование. Я обвинил Аментолу, что он изменяет своему солдатскому
долгу, что вся Кортезия тем самым изменяет союзу с Клуром, и я, стало
быть, имею все основания обвинить кортезов в предательстве своих верных
союзников. А с предателями надо поступать как с предателями, так я
разъяснил президенту. И объявил, что с изменниками союз немыслим - и
потому все воинские обязательства Клура перед Кортезией отныне и навеки
отменены.
Усатый генерал сделал остановку, выпил воды, поправил мундир, словно
он жал ему, хотя мундир висел на худом теле просторным мешком. Я уже не
сомневался, что Плисс, как и до него королева Агнесса, предложит вечный
мир Латании и объявит нейтралитет в продолжающейся войне. Я недооценил
решительности генерала Плисса.
- А в те часы, когда шли мои переговоры с президентом Кортезии, -
продолжал генерал, - в Латании, в стране наших врагов, совершался опрос
народа, удивительный опрос, сама постановка его виделась опровержением
всех человеческих обычаев можно ли, нужно ли идти на жертвы, чтобы помочь
попавшему в беду вражескому населению? Я перед референдумом в Латании
высказался всенародно, что жертвы, за какие голосуют, равнозначны
государственному сумасшествию либо святости, которая в политической
деятельности еще опаснее сумасшествия. У меня нет причин отрекаться от
своих слов, но со всей солдатской искренностью признаю: и понимание мое, и
оценки ситуации в Латании - все это далеко разошлось с действительностью.
Благородная королева Корины объявила, что в Латании совершилось чудо и на
чудо надо отвечать достойно. Вполне согласен с ее величеством королевой
Агнессой. Я солдат, я привык, что на поле боя не бывает чудес, что в
сражении действуют только расчет, материальные ресурсы и воля к победе. Я
поневоле стал политиком, ибо прежнее наше правительство в трудную минуту
предстало сбродом трусов и подонков, его надо было срочно менять. Но, став
политиком, я очутился в мире чудес. Чудо стало обыденностью сегодняшнего
дня. И сам я стану трусом и политическим подонком, если на эти грянувшие
на нас чудеса отвечу недостойно их и себя.
Он еще помолчал, выпил воды и снова заговорил:
- Впервые за многие месяцы наши дети могут вдосталь попить молока,
поесть хлеба с маслом; впервые наши люди могут идти на свои рабочие места,
не подтягивая потуже пояса, чтобы заглушить муки голода. Друзья нам
отказали в помощи, помощь пришла от врагов. Сограждане и солдаты, это
значит, что мы неверно смотрели на мир, что в понятия "враг" и "союзник"
вкладывали не то содержание, какие эти понятия реально несли. Вот они,
наши враги, - кортезы, причинившие нам зло эпидемией и голодом, трусливо
уклонившиеся от обещанной помощи под вздорным предлогом волнений в океане,
кортезы, предавшие все, что человек ценит в человеке, а солдат в солдате.
И вот они, друзья, - латаны, против которых мы так неразумно, так
несправедливо направляли свое оружие. Именем своего народа исправляю
историческую несправедливость: объявляю войну заокеанским трусам и
предателям кортезам, объявляю военный союз с латанами. Генерал Пеано, вы
сейчас слушаете меня, докладываю: больше моя шпага никогда не поднимется
против вас, она будет сражаться за вас. Армия клуров поступает в ваше
подчинение. А в знак нашего единения, в знак подчинения нашей армии вашему
командованию назначаю триумфальный марш ваших и наших войск по Аллее Побед
от правительственного дворца до площади Величия.
Экран погас. Я бы жестоко соврал, если бы сказал, что кто-то из нас
сохранил умное спокойствие. Неожиданность нас ошеломила - это было
единственно точное определение. Пеано вдруг заулыбался самой глупой из
своих благостных улыбок, на этот раз она не скрывала его истинного
настроения, а выражала его. А я со смехом сказал ему:
- Альберт, принимайте пополнение - армию Клура. Не собираетесь ли
вылететь в Фермор для триумфального шествия с новыми союзниками?
- Вызываю Гамова, - объявил Прищепа, он первый пришел в себя.
Гамов в пижаме сидел перед стереовизором своей маленькой приемной. Мы
поздравили его с ошеломляющим успехом, он поздравил нас и сказал, что
история переламывается. Теперь слово за Аментолой.
- Вы ожидаете от президента предложения мира?
- Я жду нового поворота в войне, - серьезно сказал Гамов. - Аментола
не тот президент, чтобы подражать импульсивным генералам. И Кортезия не
такая страна, чтобы испугаться ухода Клура. Океан скоро успокоится,
корабли Кортезии снова выйдут на водные просторы. Что они принесут нам?
Послание мира или заново оснащенные боевые дивизии?
Гамов снова стал прежним. Вялость болезни прошла. Он уже не ликовал
от сегодняшних удач. Сегодня для него было уже вчера. Для него завтра уже
шло сегодня. Он, снова обгоняя время, всматривался в даль, для нас еще
темную. Он не захотел порадоваться с нами тому, что уже совершилось,
потому что его тревожило то, что еще должно было совершиться.
Мы отключились, чтобы не утомлять его разговорами.
Пеано ушел в штаб, переход клуров из врагов в союзники требовал новых
приказов по армии. Прищепа удалился к себе - уже, наверно, накопилась
новая информация. Я остался в помещении главного военного экрана. Мне не
хотелось к себе, там меня уже ждали министры, там надо было думать и
решать, не отвлекаясь на посторонние дела. Но я жаждал еще немного побыть
зрителем, а не деятелем. Я хотел полюбоваться возвещенным триумфальным
шествием клуров и наших воинов из тех, что прибыли в Клур с эшелонами
помощи.
Площадь перед дворцом появилась на экране за пять минут до полудня.
Окраины ее заполняла публика, а в центре выстроились две воинские колонны
- по одну сторону офицеры и солдаты Клура при всех регалиях, а по другую,
в своей походной форме, несколько десятков солдат нашей охраны эшелонов
помощи. Нашу колонну возглавлял Корней Каплин, старый полковник водолетной
дивизии. Над Каплиным развевалось боевое знамя наших войск - по виду очень
ветхое, очевидно когда-то плененное, а ныне из трофейных запасов Клура
(наши охранники помощи не брали в дорогу воинские знамена). Голову
генерала из Клура осеняло многоцветное знамя гвардейского полка, тоже из
старых, - по военной традиции Клура, потрепанные в боях знамена окружались
особым почетом. А позади двух неравных колонн - маленькой нашей и большой
клуров - взвод музыкантов был готов грянуть торжественный марш, когда
перед строем появится Арман Плисс.
И он появился точно в полдень. Он возник в дверях дворца, постоял,
красуясь, вынул саблю, поднял ее над головой и стал вышагивать к
построенным колоннам. Он именно вышагивал, а не шел. Он демонстрировал
церемониальный шаг, ни за какие блага мира, даже под угрозой страшных кар
сам я, ныне тоже военный, даже генерал, не смог бы воспроизвести его
походку. Он прошагал этим удивительным шагом до колонн, картинно
повернулся к ним, отдал салют своему флагу, снова повернулся, стал во
главе - Каплин оказался по одну сторону, а по другую - свой генерал.
Знаменосцы придвинулись, теперь два знамени осеняли Плисса с двух сторон.
Он снова поднял саблю, грянула музыка, и колонны пошли.
Все так походило на спектакль, что мне показалось, что я смотрю сцены
из какой-то оперетты. Мне даже захотелось засмеяться. Появившаяся в эфире
картинка триумфального парада была чудовищно далека от той войны, которую
я знал и которую вел. Но потом я подумал, что вся мировая история
смахивает порой на оперетту и что естественны не только кровь, грязь и
страдания, но и такие яркие спектакли, как разыгранный Арманом Плиссом. И
еще я подумал, что крупнейший деятель современной истории, наш диктатор,
так артистически превращает политические катаклизмы в театрализованные
представления не только потому, что театральность сродни его натуре, а еще
и потому, что сама история театральна, и он тесным слиянием с самой
историей ощущает эту ее особенность.
Обе колонны, предводительствуемые Плиссом, пошагали вслед за ним с
дворцовой площади на парадную улицу Фермора - Аллею Побед.
Во внутреннем дворе правительственного дворца гражданского народа
было немного - несколько сот очень чинных, очень дисциплинированных особ,
никто из них не аплодировал появившемуся генералу, не бросал в воздух
шапки, не заглушал восклицаниями музыку. Гости дворца только подчеркивали
своим дисциплинированным молчанием и важной недвижностью значение
начинающегося шествия. Но на Аллею Побед прихлынуло полгорода. И военный
парад, едва начавшись, сразу завершился. Рев голосов заглушил медные громы
оркестра, толпа ринулась на Плисса, схватила его на руки, то же проделала
и с нашим Корнеем Каплиным, сперва обоих тянули в разные стороны, они
перекатывались из рук в руки - и какую-то минуту я опасался, что их и
вправду разорвут на части, во всяком случае, ни от скромной полевой одежды
нашего полковника, ни от роскошного мундирного великолепия генерала Плисса
не останется и живой нитки. Однако буйный восторг толпы до таких
крайностей не дошел. Даже восстановился некоторый порядок - правда, не
тот, что намечался по военной росписи. И Плисс, и Каплин по-прежнему
двигались впереди колонн, только генерал, для симметрии шагавший слева от
Плисса, куда-то пропал. И двигались Плисс и Каплин не своими ногами, а на
руках десятка дюжих мужчин, отбивших свою добычу у сотен других.
И теперь, вспоминая шествие по Аллее Побед, я думаю, что оно стало
гораздо красочней и выразительней, чем то, что расписывалось по
первоначальному сценарию. Толпа, теснившаяся на тротуарах, радостно
бесновалась, пела, размахивала руками, бросала вверх головные уборы. Холод
уже стоял изрядный, но ни одно окно, выходившее на проспект, не осталось
закрытым, и в каждом окне теснились жители и тоже неистовствовали, орали,
пели и махали руками, охваченные единством восторга.
И самым удивительным в этом удивительном параде был его виновник -
корпусной генерал Арман Плисс. Он покоился на высоко поднятых руках, но
покоился так, словно не сидел, а по-прежнему шел, только по воздуху, а не
по брусчатке. Он вытянулся в воздухе во весь рост, левой рукой делал
какие-то приветственные жесты бушевавшей толпе, а в правой высоко поднимал
саблю, словно вел своих солдат в сражение. И эта закоченевшая в прямизне
фигура, ухваченная десятками рук с боков и сзади - ни один не осмелился
стать впереди, - и взметенная в грозном замахе сабля производили воистину
волшебное действие: генерал звал толпу куда-то вперед, может быть, на
немедленную схватку с самим Аментолой, и толпа готова была бежать за ним
хоть на край света, во всяком случае, до завершающей Аллею Подвигов
величественной Триумфальной Арки. До сих пор не понимаю, как реально не
возник такой бег и не были потоптаны те, кто стоял впереди приближающегося
генерала с высоко поднятой саблей.
А генерал плакал. Он что-то говорил, не опуская сабли и не переставая
махать толпе, а по щекам его катились слезы. Ему надо было перестать
махать рукой, опустить саблю и вытереть платком щеки, но он не мог этого
сделать, это было бы недостойное признание в слабости, он должен был
грозить саблей далекому врагу, должен был благодарить своих сограждан за
то, что они тоже были ему благодарны. И неудержимые слезы скапливались в
усах, соскакивали на пышные погоны, на роскошный мундир. И генерал Арман
Плисс снова и снова странно морщил лицо и сердито моргал, чтобы удержать
слезы, а они лились и лились - его слезы в тот удивительный день в Ферморе
были, вероятно, единственным, что отказывало ему в повиновении.
У Триумфальной Арки парад завершился новой короткой речью генерала.
Выходя на трибуну, Плисс успел вытереть щеки.
Война в Клуре завершилась.
Рискованный план Гамова - прийти на помощь нашим врагам, чтобы
поразить не их, а их вражду к нам, - полностью удался.
Сразу по завершении парада в Ферморе я посетил Гамова и принес мои
поздравления.
- Рад, страшно рад, что я ошибся и что вышло по-вашему, а не
по-моему, - сказал я от души.
Он радовался вместе со мной.
11
Мы не сомневались, что референдум о помощи Клуру и Корине породит
смятение в душах, поставит перед каждым в этих странах проблему,
нравственно ли продолжать войну. И мы были уверены, что выход Корины из
войны и переход Клура на нашу сторону потрясет и народ заокеанской
державы. Но в какую сторону - на мир или на усиление вражды - повернут
Кортезию события в Корине и Клуре, знать не могли. Всего можно было
ожидать от страны, в течение добрых ста лет считавшейся первой в мире, по
могуществу равновеликой всему остальному миру. В ней всегда была сильна
национальная гордость, переходящая в национальное чванство. Кортезия могла
и возмутиться, что от нее отходят друзья, она могла мстительно доказать,
что и при полном одиночестве способна бороться с врагами.
Волнение за океаном, естественно, было огромное. Но то было волнение
информационное, а не организационное. И стерео, и газеты соревновались в
нагромождении известий из Клура, из Корины, особенно из Нордага - мы
сохранили особый режим в этой стране, там было много иностранных
журналистов. Воротившийся в свою страну Путрамент чуть ли не ежедневно
беседовал с этими журналистами - он становился хорошим помощником нашему
Омару Исиро. Кортезию набивали удивительными сообщениями об удивительных
событиях, ее могло разорвать от бездны трудно перевариваемой информации.
И ее разорвало. Но по-иному, чем мы прикидывали. Не только я, но и
сам Гамов и даже Гонсалес - все мы соглашались, что акция террора не
удалась. Если министра Милосердия, нашего добряка Пустовойта, заваливали
просьбами всяческие комитеты помощи - та же Норма Фриз, к примеру, то к
Гонсалесу даже не поступало счетов от террористов. Сам он считал, что
причина в силе заокеанской полиции, быстро раскрывающей разрозненные
террористические группы. Но причины таились глубже. Индивидуальный террор
чужд кортезам. Пока их страна побеждала, пока вела за собой другие страны,
пока провозглашала себя бастионом лучшего мироустройства, деятели этой
страны окружались почетом, ими гордились, с ними могли спорить, но их
уважали, даже не соглашаясь с ними. Здесь не было почвы для злодейского -
исподтишка - нападения на них.
Все переменилось после ухода Клура и Корины из союза с Кортезией. Все
как-то осознали, что совершилось нечто невероятное и что Кортезия,
кичившаяся своей благотворительностью, никогда бы не могла зайти так
далеко, чтобы помогать врагам. С великой страны вдруг сорвали покрывало
нравственного величия, аура ее щедрости вдруг потускнела. Прозвучало два
оглушительных взрыва: старый друг, верный союзник Корина вышла из союза,
ибо не увидела в нем ни дружеского союзничества, ни братской помощи в
годину бедствия. Королева Корины разорвала вековечные связи двух держав -
и никто в Кортезии не осудил ее за такой оскорбительный поступок.
А второй взрыв ударил еще больней. Военный правитель Клура не только
заклеймил Кортезию печатью предательницы, но и объявил ей войну как
изменнице чести, как трусливой эгоистке, требующей от других
самопожертвования, но не способной ничем поступиться самой. Должен
признаться, что я ожидал взрыва ярости в Кортезии, негодования на генерала
Плисса. И великой неожиданностью было, что ничего похожего не произошло -
глухая растерянность охватила страну. "Оглядываются на самих себя и не
понимают, кто же они такие" - так доложил Прищепа на Ядре о положении в
Кортезии.
Вудворт высказался с необычной для него категоричностью:
- Тяжелое недоумение - верная формулировка. Срок его будет невелик.
Ожидаю вскоре бури. Возможно, всегда единая Кортезия распадется на
полярности и вспыхнет междоусобица.
- Считаете возможной гражданскую войну? - спросил Гамов. Он задал
этот вопрос с улыбкой. Никогда не было гражданских войн в этой самой
благополучной из стран.
Вудворт ответил с той же категоричностью:
- И гражданской войны не исключу. Еще никогда моей родине не наносили
столь обидных оплеух. Кортезы сейчас спрашивают себя - кто же мы такие,
что нас так оскорбляют? Если есть в том наша вина, то кто носитель этой
вины? Результаты такого внезапного самоанализа не замедлят показать себя.
И они, точно, показали себя, только со стороны, какой и он не ожидал.
Гонсалес в свое время надеялся на группы гангстеров, выполняющих его
террористические приговоры ради высоких заработков за злодеяния. Такие
группы, и вправду, создались, но настроение общества долго не
благоприятствовало террору. Убийства политиков и промышленников, как бы
высокопарно их ни обвиняли в преступлениях перед человечностью, слишком
явно шли на пользу Латании и слишком явно вредили усилиям самой Кортезии.
Террор, названный Гамовым Священным, в Кортезии выглядел уголовщиной.
Профессионалы разбоя не спешили накинуть на себя плащи политических
уголовников, они предпочитали оставаться уголовниками простыми.
Но все разительно переменилось после референдума и ответных действий
Корины и Клура.
Вдруг прогремело три выстрела - один в фабриканта боевых вибраторов и
резонансных установок, два в судовладельца, чьи корабли второй месяц,
доверху нагруженные, простаивали в портах. На оплату двух убийств
немедленно предъявили счета по ценнику казней Гонсалеса. Уверен, что
террористы сильно просчитались, потребовав уплаты, политическая природа
казней побледнела перед жаждой денег. Гонсалес пообещал перевести гонорар
за убийство в любой банк любой страны, куда террористы пожелают, либо
вручить его тайно. Правительство в ответ на террор наконец само
опубликовало список заочно приговоренных Черным судом к смерти и обязалось
обеспечить каждого из приговоренных надежной охраной. Объявление о
правительственной охране нагнало страху больше, чем несколько удачных
выстрелов: полиция Аментолы вдруг открыто призналась, что убийцы стали
организованной силой и с ними надо бороться всеми средствами.
- Аментола впадает в панику, - прокомментировал Прищепа ситуацию в
Кортезии. - Он не мог придумать ничего глупей, чем всенародно признать
силу террористов. Этим он прибавит им боевого духа. Не исключаю, что
следующей их мишенью станет он сам - наградная ставка очень велика, ради
такого приза не один гангстер поставит свою голову против пули
полицейского.
Прогноз Прищепы оказался неточным только в том, что до покушения на
президента еще несколько человек из списка Гонсалеса распростились с
жизнью. На эти разбойные казни кортезы не реагировали прежним всеобщим
возмущением.
Удар террористов настиг наконец и Аментолу. Его водоход, специально
оборудованный внутренней защитой, промчался над хитро заложенной
вибрационной миной. Президента спасло, как ни странно, что мина оказалась
много сильней, чем нужно для уничтожения машины. Первая же судорога в
почве бросила водоход вверх, и он по инерции, содрогаясь в воздухе всеми
рычагами и переборками, пролетел почти двадцать лан над землей и рухнул в
отдалении от эпицентра вибрации. А там растрескалась земля и нескольких
прохожих, остановившихся поглазеть на президента, провибрировало до
распада тел на части. Президент отделался только страхом и несколькими
часами страданий - противорезонансного жилета, которым снабжается каждый
солдат, на нем не оказалось, и в панике не удалось быстро доставить эти
жилеты со склада. Я бы жестоко солгал, если бы сказал, что покушение на
президента не вызвало возмущения в стране. И волновались, и возмущались,
но как-то без запала и страсти. И сразу стали слышаться недобрые голоса:
"Взялись за президента, много он нагородил ошибок - теперь заставят
расплачиваться". А неугомонная Радон Торкин не преминула снова дать знать
о себе: "Нужно было взять импульсатор, а не вибрационное устройство, -
посетовала она. - Когда мне удастся подобраться к Аментоле поближе, я пущу
в ход импульсатор, пусть он не сомневается". Думаю, что Аментола и не
сомневался в серьезности замыслов бывшей актрисы, из мести за погибшую
дочь разрядившей карманный импульсатор в собственного мужа. Но у полиции
хватало бдительности не подпускать и на тысячу шагов хорошо всем известную
Радон к президентскому дворцу.
Я разговаривал с Гамовым о террористических актах в Кортезии:
- Вы знаете, Гамов, деятельность Гонсалеса отвратительна мне во всех
ее проявлениях, - сказал я прямо. - Но то, что вы назвали Священным
Террором, имело хоть какой-то рациональный смысл у нас в стране. Террор
шел против бандитов и помог усмирить разгул разбоя. А против кого террор в
Кортезии? Против политиков, против промышленников, против всех, кто
способствует войне. А ведь и у нас есть поборники войны, нас с вами тоже
можно к ним отнести. Мы ведь не просто воюем, а воюем усердно,
самозабвенно, в общем, с охотой. Но мы ведь не организуем террор против
себя? Уж больно выгоден террор в Кортезии национальным интересам Латании.
И тогда все эти гангстеры, пришедшие на службу к Гонсалесу, должны
считаться изменниками своей родины, а не исполнителями каких-то высоких
философских идей, как задумали вы.
Гамов очень странно посмотрел на меня, хорошо помню, что меня удивил
этот взгляд, хотя я и не понял тогда его значения.
- Интересная мысль, Семипалов. Террор против себя... Не тривиально...
- В стиле ваших любимых опровержений классики, - сказал я,
засмеявшись. - Нет, серьезно, чего нам следует ожидать в Кортезии? Корина
отстранилась, в Клур Пеано вводит наши войска, там сплошное братание и
праздники. Южные соседи замерли на границах - войны Кортезии, естественно,
не объявляют, но и воевать с нами раздумали, на это у них ума хватает. А
дальше что? Если Кортезия еще может вторгнуться весной на континент, то у
нас ни в одно время года нет сил перенести войну за океан. Лучшая наша
перспектива - война замирает, но не прекращается. Это далеко от победы.
Гамов с первых моих слов имел готовое возражение.
- Кортезия слишком большая страна, чтобы внутреннее напряжение сразу
выплеснулось на поверхность. Я согласен с Вудвортом - в Кортезии зреет
буря. Наберемся того, что у нас всегда в дефиците, - обыкновенного
человеческого терпения.
Гамов, проповедующий терпение, - ситуация не из ординарных! Я все же
не мог оставить разговор незавершенным.
- Очень хорошо - буря. Но кто возбудит бурю? Откуда подует ветер,
поднимающий волны?
- Я говорю не о той буре, что исчерпывается волнами на поверхности, а
о тектонических взрывах внутри. Я предвижу их. Но детали не спрашивайте -
не знаю. Мы с вами политики, а не пророки.
Про себя я, как и Гамов, надеялся, что волнения в Кортезии не
ограничатся активизацией бандитских групп, перекрашивающихся в
политических террористов. Но единственным, что в какой-то степени
подтверждало формулу Вудворта "буря зреет", было возрождение Комитета
Помощи, возглавляемого Нормой Фриз. Правда, он изменил вывеску и назывался
Комитетом Мира, но руководила им все та же Норма Фриз. И она начала с того
же, что положила в основу прежнего Комитета Помощи, - отстранила мужчин от
руководства. Мужчин в ее новом Комитете было, конечно, больше, чем женщин,
но только на второстепенных должностях. Она прямо объявила на
учредительном съезде нового Комитета: "Мужчины, к сожалению, слишком любят
войну, чтобы им можно было поручить дело мира. Они в любом мирном договоре
оставляют возможность для новой войны. Такими воинственными рожаем мужчин
мы, женщины, приходится считаться с этой нашей оплошностью. Но мириться с
ней не нужно. Это значит, что дело мира надо взять в свои руки". Это было
уже новое в деятельности энергичного профессора математики, променявшей
науку на политику. И она не стеснялась, когда речь заходила об Аментоле.
Он, конечно, был образцом настоящего мужчины - высокий, красивый, идеально
сложенный, умный, достаточно смелый. И ему доставалось за всех мужчин от
Нормы Фриз - она недаром, до политической карьеры, считалась самым
красноречивым оратором на профессорской кафедре.
Мне, впрочем, ее наскоки на президента казались столь же
несерьезными, как и террористические угрозы Радон Торкин. Было огромное
различие между голодным бунтом женщин, захвативших стереостанцию и яростно
сопротивлявшихся потом усмиряющему их генералу Арману Плиссу, в Клуре, и
критикой президента с трибуны Нормой Фриз. В первом случае это была
трагедия, а во втором разыгрывался спектакль.
- Ты неправ, Андрей, - сказал Павел Прищепа. - Кортезия не Клур, в
ней свои обычаи, в ней логика пока сильнее эмоций. Норма Фриз методично
разрушает фундамент, на котором зиждется военная концепция страны. А что
до легковесного спектакля, то вспомни, что мы еще недавно считали Армана
Плисса чуть ли не опереточной фигурой. Норма Фриз созывает на будущей
неделе антивоенный съезд женщин Кортезии. Не сомневаюсь, что на съезде
примут важные решения.
Я приказал осведомлять меня обо всем, что произойдет на антивоенном
съезде женщин. Поначалу казалось, что Прищепе изменило его понимание
ситуации за океаном. Норма Фриз произнесла академический доклад о пользе
мира и вреде войны и о том, что новая обстановка в Корине и Клуре после
великодушных действий Латании делает войну не только вредной, но и
бессмысленной. Она явно остерегалась острых формулировок, не нападала на
президента, не грозила отстранить мужчин от политического руководства в
стране, о чем незадолго до съезда уже высказывалась открыто. Она
недоговаривала, это скоро стало ясно каждому слушателю.
И все, о чем она умолчала, вынесли на трибуну другие ораторы. И
первой, конечно, Радон Торкин.
Говорят, она в молодости была очень красива. Молодые ведьмы,
слетающиеся, по преданиям, на ежегодный шабаш на Гору Сатаны в Родере, все
сплошь красавицы, отбор на шабаш очень строг, и уродство там
непростительней, чем на наших благотворительных балах. Это каждый знает,
хотя мало кто честно признается, что участвует в увеселениях на знаменитой
горе. Но типичный образ ведьмы - это все же красочная старуха, до того
необыкновенно уродливая, что безобразие уже не вызывает отвращения, а
только удивление и любопытство. Так вот, Радон Торкин была классической
старой ведьмой. Я знал, что ее, по старой памяти, в газетах называют
красавицей. Но на трибуне съезда появилась ведьма. Седовласая, плохо
причесанная, костлявая, он простерла длинные жилистые руки - и зал замер.
Вероятно, не одному мне почудилось, что еще до речи Радон взлетит над
трибуной, сделает два-три хищных круга и только потом, плавно опустившись,
начнет говорить. И если бы даже в эту минуту у нее изо рта вырвалось пламя
с дымом и распространился серный запах, это не вызвало бы ошеломления, ибо
вполне соответствовало ее облику.
А говорила она хорошо, это надо признать.
Как умелый оратор, она начала не с проклятий, а с деловых обвинений.
Мы сами выбираем наших президентов, в последний раз выбрали с большим
преимуществом перед другими кандидатами Амина Аментолу. Почему захотели
этого человека? Мужчины - потому, что он наболтал им с три короба о
величии Кортезии, о высоком благе быть кортезом и о том, что это
преимущество Кортезии перед всеми другими народами он усилит и умножит! А
чем задурил красавчик Аментола женские головы? Да именно этим - отличной
мужской статью. На него любовались, им восхищались, заслушивались его
медоточивым голосом, а о том, что он вещает своим хорошо поставленным
баритоном, не задумывались, просто не верили, что от такого мужественного
мужчины можно ожидать чего-либо плохого. Гордились, что наконец появился
президент, на которого стоит смотреть, а не только слушать его. Извечная
слабость женщины - безмерно преувеличивать достоинства мужчины. Сколько
женских драм совершилось из-за неконтролируемого возвеличивания мужчины!
Пока твой дружок - ухажер и жених, он для тебя живое воплощение всех
добродетелей. А когда станет мужем и отцом? Где его вымечтанные тобой
достоинства? Ты словно прозрела! Перед тобой не полубог, не рыцарь без
страха и упрека, не преданный тебе поклонник, а обычный мужлан, грубое
существо, к тому же плохой любовник и скверный отец - нечто недостойное ни
уважения, ни горячей любви. А куда деться? Ведь нет таких фирм, чтобы
поставляли мужей по каталогу, где гарантируются одни хорошие качества. И
смиряешься. Таков же и наш президент. Он покорил нас внешностью и
обхождением, мы восхищались им, ждали от него только блага. А чем он
одарил нас? Войной, в которой мы терпели поражения, в которой гибнут наши
дети, бездарно, непоправимо, непростительно гибнут! Потерей уважения наших
союзников, они кричат нам в лицо: "Кортезы - предатели!", а раньше
кричали: "Кортезия - спасительница!" Президенту плюют в лицо бывшие
друзья, и нам заодно с ним, а он утирается и сохраняет красивую улыбку, и
нам предлагает держаться так же - улыбаться в ответ на плевки! Пора, пора
взглянуть правде в лицо - наш брак с президентом Аментолой не удался, в
нем нет ни одного из тех достоинств, какими он пленил нас, кроме разве
красивой фигуры, ее он пока сохраняет.
- В семейной жизни мы чаще всего смиряемся, - продолжала Радон,
сделав короткую передышку. - Лучшие годы ушли, мужчины твоего возраста все
разобраны - жизненный автобус мчится по скверной дороге. Но почему терпеть
негодного президента? На его место - десятки претендентов. Брак с ним не
удался, устроим новое замужество! Мужчины еще не потеряли веры в него, а
женщины трусят, боятся развода, хотя и понимают, что от Аментолы можно
ждать только новых оскорблений, нового горя. Я прощаю мужчинам их тупое
непонимание, они на тонкие отношения неспособны, прощаю и женщинам их
трусость. Пристрелить Аментолу мне не удастся, с горечью констатирую. Но
почему не выбросить его из президентского дворца? И выбросить досрочно!
Провести всенародный референдум о президенте!
Зал зашумел, и Радон Торкин сделала передышку. Она еще не перешла на
крик, но уже повысила голос. Владела она голосом превосходно - сказывалось
артистическое умение, сделавшее ее знаменитой.
- Повторяю: немедленно референдум! И не спрашивать согласия
правительства, Аментола не будет копать себе могилу собственными руками. А
просто назначить дату и призвать всех кортезов отдать свой голос за или
против удаления Аментолы из дворца. Это не такой уж трудный вопрос - гнать
или не гнать неудавшегося руководителя. В Латании голосовали по
тысячекратно более трудному вопросу. Кружится голова, когда думаешь -
согласен ли ты пожертвовать своим продовольственным пайком, чтобы помочь
голодному врагу? Я спрашивала себя, могу ли ответить "да" на такой вопрос,
и колебалась - найду ли в себе такую жертвенность. А они нашли. Президент
Аментола усиливает войну против них, вместо того чтобы благодарно
протянуть им руки в знак дружбы и поклонения. Женщины, не говорю, кричу:
наш президент вполне созрел быть выброшенным в мусорную яму, и великий
позор нам всем, если мы не сделаем этого!
- Закономерен вопрос - кого в новые президенты? - продолжала Радон. -
Известного политика? Все политики - радетели войны! Каждый - тот же
Аментола, если не хуже. Был один хороший человек, вечный противник
Аментолы - Леонард Бернулли. Но мужчина в президенты не годится. Пора
признать этот печальный факт. Наша руководительница Норма Фриз призывает
отстранить мужчин от руководства, ибо они воинственны, жестоки, вздорны,
их головы забиты соображениями чести, воинской храбрости, готовности к
смерти ради национальной, местнической гордости, обывательского чванства.
Ни одно из таких иллюзорных понятий не годится для реальной жизни, для
пропитания, устройства жилища, здоровья детей. Но мужчины носятся с
надуманными призраками, как дураки с раскрашенными игрушками. Реальную
жизнь устраиваем мы, женщины, а мужчины только под угрозой непрерывных
скандалов соглашаются нам помогать.
Так сделаем реальный вывод из реальной обстановки - отстраним их от
руководства страной, как практически отстраняем своих мужчин от
каждочасной заботы о семье. Президентом нужно избрать женщину, министрами
должны быть только женщины. Пришла пора для новой революции: мужчины так
же не могут благоустроить страну, как неспособны сами устроить семейное
счастье. Предлагаю в президенты Норму Фриз!
Последние слова Радон Торкин не произнесла, а выкрикнула. Помолчав,
пока зал не успокоился, она продолжала, все усиливая голос:
- Я знаю: очень многие мужчины сочтут личным оскорблением вручить
женщине верховную власть. Природная грубость и мужское чванство
спровоцируют их на отпор нашим настояниям. От мужчин можно ждать любых
эксцессов. Ну и что? Я спрашиваю вас - ну и что? Почему мы должны бояться
их грубости? Разве в семье мы не сталкиваемся с яростью наших мужчин, с их
невоспитанностью, с их угрозами физического воздействия? И разве не
научились мы преодолевать их физическое превосходство нашим моральным
превосходством? Я спрашиваю вас, женщины: разве большинство семейных
скандалов не завершаются нашими победами? Разве мужчины, побесившись и
побушевав, не покоряются нашим настояниям? Кто извиняется после скандалов
- мы или устыженные своим хамством мужчины? Так заставим их покориться нам
в политике, как мы принуждаем их покоряться в семье!
И опять ее прервали шум и аплодисменты зала. И опять она, помолчав,
продолжала речь. Теперь ее голос возвысился до крика, только крик
соответствовал содержанию речи - она хорошо рассчитала соответствие голоса
и смысла.
- Вы скажете, это объявление войны мужчинам! Нет, отвечу я, это
продолжение нашего вечного сопротивления их жажде власти - всегда и во
всем. Неизменное наше сопротивление, только перенесенное из семейных
клетушек на государственную арену. И в этой новой схватке с мужчинами мы
победим, как побеждаем в семье. Есть великий факт нашей жизни, мы просто
его не всегда осознаем. Нам без мужчин очень трудно, а им без нас
невозможно - вот этот великий факт. Кто первый лезет с примирениями после
семейных скандалов? Мужчина! Ни одна женщина, когда ее оскорбляют, не
попросит прощения, не полезет с ласками, не заберется ночью в постель к
своему мужчине, выпрашивая любви. Нет, на такие повороты настроения
способен только мужчина! Вспомните, женщины, разве не ваши мужчины после
грохота и проклятий шепчут вам в ночной темноте ласковые слова, готовы,
как в дни ухаживаний, носить вас на руках, уверять в вечной любви. И мы
покоряемся их настроениям, потому что воображаем, что наш мужчина
единственный среди всех. Вздор, женщины! Все мужчины одинаковы, можете мне
поверить, я их хорошо изучила. Я не призываю вас ненавидеть мужчин, но
уважения они заслуживают мало.
- Возвращаюсь к нашему неудачному президенту, - продолжала она. -
Убить его сложно, хотя это решило бы многие проблемы, да и латаны отвалили
бы огромную премию за такой разумный акт. Но выгнать его из президентского
дворца надо. Все мы должны проголосовать за его уход - и заставить мужчин
поддержать нас. Всегда и всюду мы должны помнить великий факт - нам без
них только плохо, а им без нас невозможно. А если не сдадутся, если не
покорятся, то значит, что мы сами неспособны использовать наши женские
преимущества, что мы - никудышные женщины. Обращаюсь к вам только с одним
призывом - женщины, будьте настоящими женщинами!
И этот последний призыв она не произнесла, а прокричала. Зал
неистовствовал. Я никогда и представить не мог, что собрание почтенных,
хорошо одетых, пристойно воспитанных дам может орать и выть, как банда
пьяных молодчиков вокруг ринга, где их любимый боксер валит на канаты
своего соперника. Норма Фриз выждала минуты три и попыталась водворить
спокойствие в зале, но ее никто не слушал. Радон Торкин пробиралась к
своему месту, но так и не добралась - к ней отовсюду тянулись руки, ее
обнимали, целовали, тянули к себе, и она пропала где-то в глубине зала.
Женская антивоенная конференция проголосовала за мир с Латанией и
досрочные перевыборы президента, назначили и день референдума - первый
выходной первого зимнего месяца.
События были столь важные, что я попросил от Павла Прищепы подробного
доклада на Ядре. Впервые я видел его смущенным. Он признался, что слишком
уж необычны известия от информаторов. Он все же был отличным разведчиком,
но политиком иного ранга - выуживать секреты мог, но если один секрет
противоречил другому и надо было выбирать между ними, он не всегда
угадывал темную еще возможность, лишь впоследствии становящуюся истиной.
Вот что доложил нам Прищепа.
Окружение Аментолы проигнорировало женскую конференцию. Аментола
собрал своих министров, но речь шла только о погоде в океане и о
подготовке весеннего наступления. Военная обстановка оценивается как
благоприятная. Отпадение Корины и уход Клура в стан врагов занесены в
список неудач, но не решающих. Мы плохо воевали раньше, а сейчас мы воюем
лучше, ресурсы же наши несравнимы с латанскими - так Аментола смотрит в
будущее.
Гамов удивился:
- Неужто и слова не сказали о женской конференции?
- Ни одного! На заседании правительства, я имею в виду. А на запрос
журналистов уполномоченный по печати ответил, что женское движение - одно
из многочисленных общественных движений, правительство их не контролирует
и не опекает. На вопрос, не устроит ли жена ему скандал, если он не
выступит против президента, он засмеялся: доныне у него с женой были мир и
согласие, он не вмешивался в ее хозяйственные дела, она - в политику. Он
надеется, что и дальше будет так.
Я уточнил:
- Значит, правительство не будет запрещать референдума?
- Ни запрещать, ни поддерживать. И поскольку референдум становится
частным делом одной из общественных организаций, результаты его
правительство проигнорирует, как игнорирует само женское движение.
Гамов сказал:
- Неумная политика. Аментоле нужно найти соглашение с Нормой Фриз,
если он хочет твердо сидеть во дворце. Он еще раскается в своем
высокомерии.
Я не удержался от иронии:
- Хотите поделиться с Аментолой соображениями, как ему усидеть на
посту и продолжать спокойно готовить победу над нами?
Гамов засмеялся. Доклад Прищепы порадовал его той неопределенностью,
что смущала самого Прищепу. Президент завяз в тенетах исторической
обыденности, он мыслит классическими штампами, он неизбежно разочаруется,
и это пойдет нам на пользу - вот такую концепцию рисовал нам Гамов.
А события развивались так.
Референдум вышел не столь удачным, как надеялись его вдохновители.
Голосовать против Аментолы пришло меньше половины женщин, мужчин было
совсем мало. У пунктов голосования мужчин собралось изрядно, но они
относились к женской акции как к веселому спектаклю - сходились кучками,
хохотали, поздравляли своих жен и подруг с приобщением к политике, но
бюллетени в руки не брали. Все были настроены беззлобно, особенно свирепых
женщин-ораторов награждали аплодисментами, но, в общем, не поддерживали.
Референдум, по существу, шел не о президенте, а о том, быть миру или
продолжать войну, а измена женщин их недавнему кумиру воспринималась с
улыбкой. Так же и правительство восприняло женский демарш - это, Гамов был
прав, стало крупнейшей ошибкой Аментолы.
Все разительно переменилось уже на другой день.
Норма Фриз объявила, что результаты референдума она сама во главе
женской делегации вручит правительству. Ни один мужчина не удостоился
делегирования - только женщинам разрешалось посетить прием во дворце. Но
уже за час до появления делегации у дворца собралось множество веселых
мужчин, некоторые несли в руках роскошные букеты - вручать своим подругам
после того, как они покинут дворец. Шел первый месяц зимы, время не для
цветов, но все оранжереи и сады опустошили - цветов в руках у мужчин было
больше, чем в любой весенний праздник. Часы шли к трагедии, а всем
участникам церемонии еще мнилось, что совершается веселье.
Радон Торкин в женской делегации не было. Ее сочли слишком
воинственной, а приход во дворец мыслился операцией мирной - он должен
знаменовать единство всех кортезов. И Норма Фриз, возглавлявшая делегацию,
обычно скромно одетая, выступала в роскошном цветастом платье, она
украсила себя и гарнитуром темных камней. Женщин было всего двадцать, и
все, разодетые, как на бал, по одной выходили из водохода, подошедшего ко
дворцу, и поднятием рук отвечали на приветствия, смех, веселые пожелания
успеха от мужчин, двумя плотными шпалерами выстроившихся на подходе.
Норма Фриз с декларацией в руке подошла к воротам. Двери раскрылись,
наружу вышли два офицера. В глубине двора виднелись ряды вооруженных
солдат. Обстановка показывала, что обитатели дворца, в отличие от
гогочущих мужчин на улице, отнюд...
