Сергей Снегов. Диктатор
сторінка №17
...носторонние углы и - не встречая сопротивления - летят,летят, летят на несколько городков, приговоренных к казни... На экране
бежали обезумевшие женщины, пронзительные детские голоса заглушал гул
водолетных дюз, и все поглощало пламя, и надо всем вздымалась горячая,
удушающая пыль - мы в отдалении от места казни ощущали эту огненную пыль
ноздрями и глоткой.
- Пеано, покажите, что там теперь, - хрипло проговорил Гамов. Он
побледнел, по лбу и щекам струились тонкие ручейки пота - он физически
задыхался от пыли, бушевавшей на экране.
- Наше стерео, сегодняшнее утро, - хмуро сказал Пеано.
На экране догорали зажженные ночью дома. Водометные машины заливали
пылающие улицы. За ними уже не было жара, только мертвые, исходящие синим
паром строения. Раненых вносили в санитарные машины, одна за другой они
уходили в другие города. Трупы рядами укладывали на площади -
окровавленные, обожженные тела, кто без рук, кто без ног, кто с
изуродованным лицом... Но всего страшней мне увиделась девочка лет восьми,
ее положили на спину, отдельно ото всех. Она не была изуродована, даже не
обгорела, ни одно пятнышко крови не загрязняло ее светлого, празднично
нарядного платья... Она казалась только спящей, но судорога взметнула ее
ручонки вверх, она простирала их к небу, она молила о пощаде, она
защищалась этими слабыми ручками от гибели, грянувшей с неба... Гамов
скорчился рядом со мной, что-то шептал. По лицу его текли слезы. Он не
стирал их.
- Семипалов, Пеано, это нельзя простить! - простонал он.
Я знал, что он воззовет ко мне и к Пеано о мщении. И ничего я так в
жизни не жаждал, как мщения! Вечно будет в моей памяти эта девчонка
простирать к небу окостеневшие ручки, вечно будет молить о пощаде, вечно
будет умирать от внезапного ужаса, вечно, вечно не будет ей спасения,
которое она так страстно, так беспомощно призывает!.. Это нельзя было
оставить безнаказанным!
- Мы не простим, - мрачным эхом отозвался Пеано. - Напасть на
водолетные базы кортезов и превратить их в груды камней и облака пепла!
- Нет! - сказал я. - Вы путаете военную операцию с актом
справедливого мщения, Пеано. Нужно нанести удар не по военным базам, а по
душе народа!
План мой был прост и жесток. Мы нападаем на водолетные базы врага, но
не для их уничтожения, а для захвата водолетчиков. Гонсалес приговаривает
пленных водолетчиков к смертной казни за террор против мирного населения.
И не к простой казни - на плахе, в тюремных подвалах, расстрелам у стен
зданий разрушенных ими городов. Они будут сброшены с водолетов - пусть
кровь их зальет траву, деревья и камни!
- Принимается! Сбросим пленных водолетчиков на города, которые они
разрушали. Заслуженная кара!
- Нет, Пеано, тысячу раз - нет! Казнь заслуженная, но она мала. Нужно
впечатление ужасней. Наши водолеты должны прилететь в Кортезию и сбросить
там осужденных на казнь. Пусть убийцы детей и женщин рушатся на головы
своих близких, на собственные дома, пусть их кровь, брызги их тел, их
раздробленные кости падут на головы тех, кто их посылал на преступления!
Возбужденный Пеано на глазах остывал. Прирожденный военный, он мыслил
естественными военными категориями, а надо было выйти за их пределы. Я уже
стал настоящим учеником Гамова - самостоятельно выискивал неклассические
решения.
- Семипалов, кортезы не допустят ни одного нашего водолета до своих
границ! Они навалятся на каждую нашу машину десятками своих машин еще на
подлете - и все, кого мы приговорили казнить, рухнут в океан, а с ними
заодно погибнут и наши пилоты.
Гамов молча смотрел на меня, он догадывался, что я придумал что-то
необычайное.
- Пеано, кортезы допустят наши водолеты к своим городам! В каждый
водолет, куда усадим десяток осужденных на казнь, мы поместим еще два-три
десятка пленных кортезов, не приговоренных к гибели. И постараемся, чтобы
эти кортезы были хорошо известны, опубликуем их фамилии, передадим их
фотографии. И объявим, что в случае благополучного возвращения наших
водолетов всех заложников немедленно отпустят на свободу.
- Полностью принимаю ваш план, Семипалов! - воскликнул Гамов.
Пеано - он все же еще колебался - я сказал:
- А если генералы кортезов не посчитаются ни с чем и начнут сбивать
на подлете все наши водолеты, то погибнут и заложники, которым обещано
освобождение. Это будет террор против своих, Пеано. Вряд ли Аментола
разрешит такие акции. Вспомните, что говорил Вудворт о психологии своего
народа.
- Готовлю захват водолетных баз кортезов, - сказал Пеано.
11
В Кортезии еще продолжались ликования по случаю удачного нападения на
наши незащищенные города, еще завершались у нас траурные захоронения
жертв, а Пеано всей мощью нашего водолетного флота обрушился на островные
базы кортезов. Он бил наотмашь, сжатым кулаком - еще полыхали не
поднявшиеся с земли машины, когда наши десантники ринулись на захват
казарм. Ни одному вражескому водолетчику не удалось спастись. Да и куда
было бежать? Вокруг океан, а в воздухе наши машины! Только клуры подняли
свои аппараты на перехват возвращавшихся наших водолетов - отважное, но
бессмысленное действие, клуры не раз в своей истории совершали такие
героически-бездарные поступки.
Наше стерео - неоднократно и на весь мир - передавало репортаж о
захвате островных баз. Десятки раз возникали одни и те же лица - генералы,
скомандовавшие налеты на наши мирные города, пилоты, которые вели машины,
механики, заправившие их сгущенной водой. Даже в Кортезии стали
удивляться, зачем нашему министру информации понадобилось создавать такую
особую популярность трем сотням пленных, когда у нас их были десятки
тысяч, отнюдь не удостоенных подобной стереоизвестности. Только несколько
человек знали, что миру показывают осужденных на позорную казнь - надо
было, чтобы мир запомнил их лица.
Гонсалес на специальном заседании Черного суда огласил смертную казнь
для всех водолетчиков, напавших на города, заведомо лишенные защиты с
воздуха. Он закончил приговор словами:
- Наши враги обрушились на мирные поселения тайно, не дали женщинам и
детям хотя бы спрятаться в подземельях. Такая подлость усугубляет вину
подсудимых. Черный суд объявляет миру, что смертная казнь преступных
водолетчиков будет совершена над их родными городами в заранее объявленный
день и час.
После объявления приговора пилотам Кортезии во дворце состоялись две
встречи. Расскажу о каждой.
Первая была с водолетчиками, отобранными в карательный рейд через
океан. Гамов пожелал, чтобы честь этого скорей судейского, чем военного
рейда, была поручена дивизии Корнея Каплина - после мятежа Гамов испытывал
к ней приязнь. И мы увидели старых знакомых - Альфреда Пальмана, Ивана
Кордобина, Сергея Скрипника, Жана Вильту - ныне командиров бригад,
офицеров, отмеченных наградами за сражение над Родером, освобождение наших
пленных и нападение на островные базы кортезов.
Гамов поблагодарил их за то, что в недавних боях они выполнили все,
чего он ждал от них и что они обещали, - спасли нашу Родину от разгрома,
создали предпосылки для победы. Но война не кончена. Кортезия собирает
новые силы. Она попирает все законы морали, нападая на мирные города.
Нужно так покарать врагов, чтобы их охватил ужас от одной мысли о новых
преступлениях. И эта благородная миссия - отбить у врага стремление к
подлости, сделать подлость из выгодной акции роковой ошибкой - снова
предоставляется людям, столь мужественно выручившим родину в дни
величайших испытаний.
Пока Гамов говорил, я мысленно сравнивал его нынешнее выступление с
тем, когда он усмирял мятеж на водолетной базе. Было много схожего, но
больше различий. И там, и здесь его слушали те же люди. И там, и здесь он
не утешал, не закрашивал опасности, прямо требовал - если понадобится -
самопожертвования. Но дух речи был теперь иной, и слушали его по-иному.
Там он поднимал юнцов на гибель для спасения родины - и поднял всех! Здесь
излагал военно-нравственную задачу, упоминания о возможных жертвах звучали
словесными фиоритурами. Только безумцы, сказал он, решатся напасть на вас
и тем погубить своих сограждан, которым мы обещали свободу.
Случилось так, что после совещания я оказался с Корнеем Каплиным и
двумя бывшими мятежниками - Иваном Кордобиным и Жаном Вильтой.
- Вы уверены, что рейд за океан сойдет благополучно? - обратился я к
ним. - Допускаете возможность военного отпора?..
- Почему же не допустить безумства? - рассудительно сказал Корней
Каплин. - Но, генерал, война ведь такая - надо рассчитывать силы свои и
противника, наличную технику, запасы боеприпасов, воинское умение
командиров... Чье-либо безумие при расчете обычно не учитывается.
- Так, - сказал я с волнением. - Безумие никем не планируется, только
разумные поступки.
Для второй встречи во дворец доставили почти двести участников
конференции в Клуре - журналистов, операторов стерео, бизнесменов,
нажившихся на военных поставках, нескольких дипломатов. Все глядели
смертно перепуганными. Их ужас еще усилился, когда к ним обратился
Гонсалес.
- Приговор вам еще не вынесен, - сказал он. - Но ваша вина в
преступной войне так велика, что я проголосую на суде за смертный
приговор. Но суд Милосердия решил предоставить вам иные возможности.
Впрочем, я ограничусь технической информацией.
И Гонсалес ввел пленных в суть операции, в которой им отводилась
такая необычная роль. Затем говорил Николай Пустовойт. Я уже упоминал, что
к ораторам он отнюдь не принадлежал, мрачное красноречие Гонсалеса было
несравнимо с вялой речью Пустовойта. Но уже наступало время, когда любое
слово министра Милосердия действовало куда сильней целой речи Гонсалеса.
Гамов заранее предвидел такую реальность, когда назначал Николая, а я
долго сомневался, обладает ли он силой, достойной его министерского поста.
- Ваше спасение во многом зависит от вас самих, - говорил Пустовойт
пленным. - Я знаю, это кажется чуть ли не насмешкой - как вы можете спасти
себя, стиснутые в кабине водолета? Так вот - в обеих кабинах водолета
поставят стереокамеры. Одна покажет, как ведут себя осужденные на казнь,
мир услышит их последние пожелания. Их обращения к родным... Другие камеры
продемонстрируют вас. И если вы захотите что-либо сказать, все страны мира
услышат вас так же отчетливо, как осужденных. Те будут нас проклинать. А
вам советую заклинать своих, чтобы не причинили вам вреда, - это
единственная гарантия спасения.
Это был, конечно, мудрый совет. Я непрерывно ставил себя на место
командования кортезов. Продумывал за них ответные действия. Не сбивать
приближающихся машин - погибнут только осужденные врагами на смерть
водолетчики. Сбивать - все равно они погибнут, да с ними еще много своих
же людей, невиновных в уничтожении городов - гражданских, а не военных.
Простой расчет диктовал: из двух зол выбирать меньшее - не сбивать! Но над
простым разумом могло возобладать безумие. И был еще резон, порождавший
очень непростые расчеты. Да, сбить нападающие водолеты большее зло, чем
пропустить их безнаказанно. Но последствия меньшего зла будут куда
вредней, чем последствия зла большего. Ибо оно, меньшее, равнозначное
новому поражению, внесет смятение в души. Враг коварно поставил нас перед
выбором - меньшее ли принять зло или большее. И он хочет, чтобы мы
действовали по элементарной выгоде - меньшее меньше большего. Но высший
разум утверждает, что большая потеря даст потом больше выгоды, чем потеря
меньшая. Гамов опасался безумия военачальников Кортезии. Но надо было
опасаться не безумия, а ума наших врагов.
Я высказал эти мысли Гамову. Он ответил:
- Высший разум никогда не бывает самоочевиден, Семипалов. Он
достояние немногих. Массы мыслят очевидностями, а не проникновениями. Вы
были правы, когда предложили свой план. Аментола не осмелится бороться
против мнения своего народа. Перебороть сознание масс он смог бы лишь
длительным убеждением. А времени на это мы не дадим.
Стереостанции Исиро передавали на весь мир лица заложников. Кортезия
клокотала. В ней и раньше не случалось полного согласия, сейчас одни
проклинали нас за жестокость, другие уже признавали, что недавнее
нападение на мирные города было преступлением, а не подвигом. И все
одинаково требовали от правительства, чтобы объявленную казнь
предотвратили, - вымогали срочные соглашения, сохраняющие жизнь
осужденных. О том, что может совершиться еще более страшное, чем казнь
преступных водолетчиков, - гибель людей, неповинных в их преступлении,
никто и звука не подавал, это заранее исключалось. Аментоле и его
генералам не оставляли вариантов выхода. Все происходило, как мы
планировали.
В день старта наших водолетов я прошел к Пеано. Все члены Ядра
собрались в тесном помещении Ставки, только Гонсалес и Пустовойт
отсутствовали. Я уселся рядом с Прищепой.
На каждом карательном водолете были две кабины - верхняя, самая
просторная, вмещала с полсотни заложников. В нижней, поменьше, для бомб и
оружия, разместилось по двадцать осужденных. Стереопередачи с водолетов
начались с того момента, когда заложники и осужденные заполнили свои
помещения.
Вначале стереолуч показал картину старта - двадцать четыре водолета,
целый полк, выстроились на летном поле. Лишь десять несли осужденных и
заложников, остальные были загружены боеприпасами - на случай возможного
воздушного сражения. Тяжелые машины взмывали, выстраивались в воздухе по
трое в ряд - и двигались на запад. В те два часа, когда водолеты
пересекали Патину, Ламарию и Родер - арену недавних сражений, - и в
верхней, и в нижней кабинах заключенные на скамьях тихо переговаривались,
хмуро ждали последующих событий. Тревога - и у нас, организаторов рейда, и
у пленных началась, когда водолеты пересекли границу Клура. У клуров
понятия военной чести, верности заветам зачастую пересиливают любую
выгоду: мы не могли исключить нового сражения в небе клуров. Но военные
водолеты не пересекли наши пути, все двадцать машин пошли на океан, десять
с "пассажирами", десять охранных с оружием.
Стерео попеременно показывало осужденных и заложников. Гамов ожидал
проклятий, призыва к мести, неистовства. Даже похожего не было! Осужденные
ощущали веяние смерти, ожидали ее, уже наполовину мертвые. Я уже много раз
замечал - с момента, когда Гамов объявил Священный Террор, - что люди,
лишенные надежды на вызволение, деревенеют. Не то что на физическое
сопротивление, даже на резкие жесты, даже на ругань недостает сил - сидят
и ждут вызова на казнь, покорно бредут к смерти. Так и эти пленные
водолетчики молчаливо приткнулись на скамьях, понурив головы, ни один не
поднимал лица навстречу лучу стереокамеры, ни один не ругался, не кричал,
не передавал в эфир просьбы, слов прощания с близкими - стадо, бредущее
куда гонят. Не знаю, как другим, но мне это окостенение тела и души раньше
реальной смерти показалось до того ужасным, что сам я еле удерживался от
проклятий. В эти минуты я ненавидел себя за то, что предложил такой
жестокий способ расправы.
Только один осужденный выпадал из этого скопища полумертвых тел, тупо
ждущих предписанной гибели. Молодой парень плакал, охватив ладонями лицо,
и сквозь рыдание слышалась не то мольба о пощаде, не то оправдание: "Я не
виноват! Мне приказали! Я не хотел!" И по той же странности восприятия,
его моления вызывали не сочувствие, а протест. Я вспомнил лежащую на спине
девочку с ужасом в широко распахнутых глазах, с простертыми ручками,
молившими грозное небо о пощаде. И эти глаза, эти ручки, окостеневшие в
судороге над головой, перевешивали все моления, все оправдания людей,
виновных в гибели девочки. Может быть, именно этот водолетчик, льющий
сейчас слезы, пронесся над той девочкой, может быть, из брюха его водолета
вывалились те бомбы, один грохот которых наполнил душу ребенка таким
ужасом, что не стало жизни, могущей вместить этот ужас. Я не жалел пилота,
исходящего слезами. В это мгновение я стал подобен Гонсалесу,
превратившемуся за годы войны из красивого мужчины средних лет в свирепого
дьявола мести.
И не я один испытал такое чувство. Исиро показал пейзаж разрушенных
городов. И снова я увидал - уже глазами - мертвую девчонку, непроизвольно
перед тем возобновившуюся в моем воображении. Прищепа яростно выругался. Я
посмотрел на Гамова. Гамов отвернулся - не захотел, чтобы мы увидели его
лицо.
С приближением водолетов к Кортезии Исиро все чаще выводил на экран
заложников. Так было заранее оговорено. Народ Кортезии должен был
многократно увидеть, какие из его граждан живыми выйдут на свободу, если
генералы сохранят благоразумие, но неминуемо погибнут, если разум
генералам откажет. И вот среди них, поставленных равно перед гибелью и
свободой, еще до подлета возникло волнение. Ничего похожего на безвольную
подавленность, на апатию, равносильную полумертвости, и в помине не стало.
В их кабинах выкрикивали просьбы и требования, даже завязывали споры.
Какой-то представительный мужчина, по всему - преуспевающий бизнесмен,
деловито твердил, когда экран в кабине показывал его: "Не сбивайте, мы вам
нужны!" А другой, пожилой, в плаще священнослужителя, проникновенно
возглашал: "Родина, я возвращаюсь! Прими меня живого!" Но всего
впечатляющей была картина из водолета Жана Вильты, на экране мелькнуло и
его юное лицо. В этой кабине миловидная девушка с роскошными темными
волосами простирала к стереокамере руки и молила рыдающим голосом: "Отец,
я не хочу умирать! Отец, пощади!" Не знаю, что чувствовал неведомый мне
отец, но меня хватал за душу ее голос, таким он был нежным и страдающим,
такие в нем слышались страх и боль. Я толкнул Прищепу рукой.
- Павел, ты всех в мире знаешь. Кто она и кто ее отец?
Но Павлу Прищепе девушка, так трогательно молившая отца о пощаде,
была незнакома. Меня услышал Гамов.
- Это дочь авиационного генерала. Профессия - журналистка, писала
очерки и статьи. Вполне заслуживает смертной кары за восхваление войны.
Гонсалес рекомендовал ее в заложницы.
Исиро, видимо, знал, какого человека молит о пощаде пышноволосая
девушка: она через две-три другие сценки все снова говорила о том, что не
хочет умирать, слезы в ее голосе слышались все отчетливей. Одно скажу: ни
за какие блага мира я не хотел бы в эту минуту быть на месте ее отца.
А затем на экране возникла береговая линия Кортезии. Широкие волны с
грохотом бились о скалы. Наступал критический момент операции. Если
генералы Кортезии решили сбивать наши воздушные машины, самый раз был им
поднимать свои водолеты. Но только разорванные облака проплывали на
высоте. Ни один водолет противника не ринулся навстречу: все шло по самому
оптимальному из наших вариантов.
Четыре наших водолета - два с осужденными и два охранных - пошли на
Кордозу, столицу страны, остальные парами полетели на другие города. Экран
показал и столицу, и эти города. Я ожидал, что жители всюду запрутся в
домах, чтобы не подставлять голов под то, что обрушится с неба. Но улицы
были полны, только детей не вывели, люди на улицах не сновали, бесцельно
выглядывая наши близящиеся водолеты, а энергично натягивали над улицами,
на площадях, на крышах домов сети и полотнища. Я и вообразить не мог, что
за те несколько дней, что прошли от объявления Черного суда о каре
преступных водолетчиков, кортезы успеют достать такую уйму сетей, такие
массы полотнищ. Столица вся была так покрыта ими, что даже крыши с трудом
проглядывали сквозь сети. Я снова толкнул Прищепу.
- Ты знал, как они готовятся к казни водолетчиков?
- Знал, что изо всех складов выгружают полотно. И что рыбакам велено
сдавать все сети. Но до вчерашнего вечера натягивания сетей не
происходило. Кортезы остереглись заблаговременно показать нам масштаб
спасательных действий.
Я обратился к Гамову:
- Может, сменим города, над которыми назначены казни? Пеано успеет
передать нашим пилотам приказы о других целях.
Гамов покачал головой.
- Семипалов, мы же заранее объявили города, где совершим казнь.
Нечестно отказываться от своих слов.
- Гамов, вы негодуете против верности долгу, воинской чести, но они
сильны и в вас, - сказал я с иронией и повернулся к экрану. Гамов
промолчал.
Водолеты, направленные к провинциальным городам, почти одновременно
освободились от своего трагического груза. Четыре водолета еще кружили над
столицей, когда остальные уже выстраивались в обратный путь. Исиро
показал, как рушились осужденные на смерть, как тела их подпрыгивали на
сетках, как кровь заливала полотнища и мостовые... Уже на следующий день
стало известно, что больше четверти сброшенных погибло сразу, а среди
уцелевших больше половины стали вечными обитателями сумасшедшего дома.
А мы снова глядели на экран, а на экране показывался то беснующийся
океан, то кабины водолетов. Здесь наконец наступило успокоение. Нервное
потрясение породило сонливость. Не было ни одного заложника,
противостоявшего сонной одури. Исиро снова высвечивал девушку, молившую
отца о пощаде. Я упоминал, что она миловидна. Сейчас, откинувшая голову на
спинку кресла, полуприкрывшая волосами лицо, она виделась очень красивой -
той счастливой красотой, какую дает вызволение от страха смерти.
Водолеты пересекли океан и приблизились к Клуру. Двенадцать
вооруженных машин пронеслись над ним, не встретив противодействия. Десять
водолетов с заложниками приземлились. Клуры валили на аэродром как на
праздник. Из воздушных машин выбирались заложники, их осыпали цветами,
подхватывали на руки. Я еще раз увидел ту пышноволосую девушку, ее
водрузили на деревянный щит и несли не меньше десятка дико орущих парней.
Она смеялась и плакала, размахивала цветами. А затем загудели дюзы наших
пустых водолетов, толпа расступилась. Одна за другой машины взмывали. И им
махали с земли руками, платками, цветами - как будто удалялись восвояси не
враги, совершившие жестокую казнь, а друзья, осчастливившие
кратковременным посещением.
- Даже в бреду не вообразил бы такого! - сказал я. - Какое-то
массовое безумие, Гамов!
- Возвращение ясномыслия, - сказал он. - Я так надеялся на это,
Семипалов! Наступает перелом в войне. Не на полях пока, в душах - это
безмерно важней!
- Не преувеличивайте! Клуры - народ, легко поддающийся эмоциям...
- Нет! Эмоциями тоже командует разум. Внутренний, который не всегда
можно выразить логическими категориями. Рассудок, примитивный здравый
смысл легко высказывается в силлогизмах. Но в каких силлогизмах выразить
озарение? В какую формулу уложить ясновидение? Верую в перелом войны,
верую, Семипалов!
- Рад за вас, Гамов, - сказал я сдержанно. Я не верил.
12
Перелома в войне не наступило. Клур побушевал и затих. Освобожденные
заложники разъехались по домам. Военные водолеты, затаившиеся во время
пролета наших машин в Кортезию на своих базах в Клуре, снова маневрировали
в воздухе, снова несли охрану границ с Родером. А в Кортезии глубинные
разумы с их озарениями и ясновидениями верх не взяли, ее действиями
по-прежнему командовал практический рассудок, твердо знавший, что такое
выгода и где ее больше. Всей своей гигантской промышленной мощью Кортезия
подготавливала новые сражения. Наши бывшие союзники, поторопившиеся нам
изменить, раньше всех почуяли изменение военной обстановки.
Джон Вудворт сделал Ядру тревожное сообщение:
- Во время сражений в Родере и Лон Чудин, и Мгобо Мордоба, и хитрый
Кнурка Девятый основательно приутихли. Пленение армии Вакселя нагнало на
них страха. Теперь они поднимают голову. Мы провоцировали Аментолу на
богатые дары нашим неверным соседям, чтобы ослабить поток вооружения
Вакселю. Но армии Вакселя больше не существует, и нет признаков, чтобы
кортезы снова собирались вторгнуться на континент. Они усиливают теперь
наших недоброжелателей: и тех, с кем мы уже воюем - Родер, Клур, Корину,
Нордаг, - и отколовшихся от нас соседей - Торбаш, Лепинь Великий,
Собрану... То, на что мы их спровоцировали, теперь станет основой их
собственной стратегии. То, что недавно нас выручало, теперь будет нас
топить. Мы разбили Кортезию и родеров на одном театре войны. Но если враги
навалятся со всех сторон?
- Тогда мы будем разбиты, Вудворт, - спокойно сказал Гамов. -
Бороться против всего мира у нас нет сил.
Вудворт хмуро всматривался в Гамова. Гамов откинулся на спинку
кресла, лицо у него было спокойным. Мы понимали, что он собирается
предложить что-то новое. Но он не торопился. Вудворт прервал затянувшееся
молчание:
- После такой блистательной победы, после разгрома лучшей армии врага
вы готовы признать, что дальнейшая борьба бесперспективна?
- А вот это нет! Просто ныне ее нужно вести по-иному. Для Аментолы
успех на войне определяется количеством дивизий, мощностью вооружений,
густотой ливневых туч над равнинами врага... Но настало время перенести
битву с затопленных полей, с воздушных просторов на решающий театр
сражений - в души людей. Мы уже подготовили арену психологических
сражений, нужно их решительно повести, пока Аментола и на этом театре не
разработал контрборьбы.
Конечно, Гамов не отвергал полностью старых методов. Удар по Кондуку
показал, что вполне возможно бить соседей поодиночке, пока они прочно не
объединились.
Но главное не в частных удачных ударах, продолжал Гамов. Традиционная
стратегия доказывает, что есть лишь два военных решения: либо нам
захватить всю Кортезию - тогда война завершится нашей победой; либо
кортезам с союзниками оккупировать Латанию.
- Но что значит - завершить войну в свою пользу? - развивал свою
новую концепцию Гамов. - Нужно ли для этого, чтобы твои солдаты утаптывали
сапогами вражескую землю? Можно и так, но можно и по-иному. Оккупировать
души врага, если нет возможности оккупировать его территорию! Если мы
захватим их души, руки их опустятся. Оружие поражает тело, разрушает
здания, но чтобы оно приступило к делу, нужно раньше отдать приказание
словами. Если душа не захочет истребления, язык не произнесет приказа,
оружие не будет стрелять. Вы говорите, нами командует политика, то есть
интересы государства, законы стратегии, вековечные обычаи? Но с высоты
истинной нравственности - плевать мне на политику, на стратегию, на
замшелые обычаи. Иду на души! Буду поднимать глубинное, вечно нетленное в
каждом - высокое стремление человека быть человечным. И если удастся
пробудить к действию воистину божественное свойство в каждом из нас, то
единственное, что делает каждого человека равнозначным Богу, - его
внутреннюю человечность, тогда и только тогда конец досель бесконечным
войнам. Вижу в этом суть своей миссии диктатора, то, ради чего я вообще
появился на свет!
Гамов взволновался от собственной страстной речи. И мы взволновались,
как это уже не раз бывало, когда он поднимался до пафоса. И в очаровании
от силы его слова до меня не дошли некоторые странности его речи - они
стали ясны лишь впоследствии.
- Кое-что для психологической войны мы уже сделали, - продолжал
Гамов. - Подразумеваю и жестокие, оскорбительные кары за гражданские и
военные преступления; и несуразно высокие награды за частные расправы с
теми виновниками войны, до которых наши руки не дотягиваются; и поражающие
воображение дары за добрые поступки, как в случае врача Габла Хота, тайно
спасавшего наших пленных своей собственной кровью; и голодный режим,
назначенный вражеским пленным в отместку за то, что они морили голодом
наших солдат и офицеров; и милосердие, какое мы оказываем врагам, попавшим
к нам в руки, позволяя их близким взять на себя их питание и лечение; и
то, что будем передавать на весь мир картины их жизни в лагерях, что
разрешим их матерям, их женам прибыть самим на свидания с сынами и
мужьями. Да и тысячи других актов и действий, потрясающих воображение, -
мы их уже начали, мы их будем умножать.
- Самый очевидный пример нашей психологической войны - казнь
захваченных в плен водолетчиков, - говорил Гамов. - Мы с вами понимаем,
весь мир это понял - не было военной необходимости в смертной каре
какой-то жалкой сотне пилотов, их смерть не ослабила водолетной мощи
Кортезии, не усилила наши воздушные силы. Но она потрясла врагов больше
любого проигранного ими воздушного сражения. Смерть везде жестока и
отвратительна, на поле боя десятки тысяч мучительных умираний искалеченных
солдат еще страшней, еще преступней быстрой гибели сотни пилотов,
сброшенных на крыши своих домов. Но погибшие на поле только пополняют
статистику потерь, о них не исходят кровью собственной души - кроме
родных, разумеется. А гибель всего одной сотни пилотов поразила всю
Кортезию - и не ее одну! Миллионы людей, и слыхом до того не слыхавшие об
этих пилотах, возмущались, негодовали, страдали за каждого. И бурно
ликовали, если кому-то удавалось спасительно запутаться в сетях.
- А добавьте к счастью спасения нескольких десятков пилотов, падавших
с высоты на камни, ликование клуров, кинувшихся обнимать заложников, -
продолжал Гамов. - Какая выигранная битва могла породить такой всеобщий
восторг? И кара преступникам, и милость к спасенным - две стороны одной
психологической атаки! И хочу обратить ваше внимание, Гонсалес и
Пустовойт, на разный эффект этих двух сторон. Кара за преступление очень
действенна, мы будем и впредь применять кары. Но милосердие еще
действенней. Мы это увидели и в городах Кортезии, на которые валились тела
их преступных сынов, и на аэродроме Клура: спасение сильней наказания!
Будем твердо помнить это в новой фазе войны.
Гонсалес хмуро поинтересовался:
- Следует ли понимать так, диктатор, что захваченных в плен
участников союзной конференции в Клуре уже не предадим Черному суду? Или
не будем выносить суровые приговоры?
- Ни в коем случае, Гонсалес! Черный суд должен судить их сурово. Но
если министр Милосердия найдет пути для смягчения кар, то он должен это
сделать. Почему вы смеетесь, Семипалов?
Я только усмехнулся. Чары вдохновенных слов перестали действовать
сразу, как Гамов перешел от пафоса к выводам.
- Гамов, вы, кажется, решили заменить кровавые схватки на реальной
земле красочными спектаклями на театральных подмостках?
Гамов обладал удивительной способностью наносить ответные удары тем
же оружием, с каким на него нападали.
- Правильно! Именно театральные спектакли! Ибо схватка десятка
актеров на театре поражает воображение тысячекратно сильней, чем схватка
того же десятка на грязной почве. Реальную борьбу видят только борющиеся,
о ней газеты и стерео лишь упоминают. А поединок актеров на сцене видят
тысячи глаз, тысячи душ захвачены им, тысячи людей сопереживают схватке -
кто победит, какова участь побежденного? Страшная сила - театр! Мы будем
бить противников глубокими театральными спектаклями. Только играть в них
будут не актеры, а политики, военные, палачи и судьи Милосердия.
- Вы ставите искусство выше жизни?
- А разве искусство не важнейший элемент жизни? Три тысячи лет назад
наши предки осадили какой-то городишко Тон, захватили и разорили его,
жителей кого поубивали, кого увели в рабство. Что бы мы знали о той
маленькой битве у стен крохотного Тона, если бы вдохновенный рапсод не
поведал о ней в звучных стихах? Битва у Тона три тысячи лет волнует наши
чувства! Искусство сделало эту битву нетленной. Рассказ о событиях много
действенней самого события, если рассказано хорошо. Наша обязанность
сегодня - поставить на мировом театре спектакли такой силы, чтобы их
действие заполнило все души.
И считая, что спор со мной завершен, Гамов обратился к своим
двухцветным судьям.
- Гонсалес и Пустовойт, вам ясно ваше задание?
Им все было ясно.
И Павлу Прищепе с Готлибом Баром, и Казимиру Штупе с Джоном Вудвортом
тоже все было ясно - они продолжали свои обычные занятия. И Омар Исиро не
испытывал сомнений, он тоже совершал привычное дело, только расширял его -
политические спектакли должен был наблюдать весь мир. Мне и Пеано выпала
самая трудная задача - готовить нападение на Нордаг и Корину,
противодействие южным соседям - и бессрочно откладывать уже подготовленные
срочные удары. Быть в постоянной боевой готовности и не начинать боя -
формулируется спокойно только на бумаге, в жизни это мучительно. Мы ждали
результата спектакля, который назывался судом над участниками конференции
союзников в Клуре - до него нельзя было начинать реальные сражения.
Аркадий Гонсалес заполнял собою - своей гибкой фигурой, своим
красивым лицом, своими злыми репликами и речами, своими сердитыми жестами
- все пространство и все часы судилища. Массивный Николай Пустовойт
находился на суде физически, но не функционально - ни одной речи не
произнес, почти не подавал реплик. Вероятно, так задумал Гамов - на суде
объявлялись одни кары, милосердие приберегалось для другого случая.
Участники конференции в Клуре не обвинялись в бандитских действиях,
там не было и профессиональных военных. Дипломаты, журналисты газет и
стерео, бизнесмены, даже писатели и ученые - вот кого захватили наши
водолетчики в Ферморе. Среди пленников я увидел и наших старых знакомых -
философа Ореста Бибера и писателя Арнольда Фалька. На стандартных
преступников люди эти не походили. И хоть все они читали "Декларацию о
войне", и хоть все знали о жестокой расправе в Кондуке, ни одному, думаю,
и в голову не приходило, что с ними поступят не милосердней, чем с
парламентариями.
Гонсалес сразу объявил: суд не нуждается в адвокатах и обвинителях.
Важно лишь то, чем занимался обвиняемый, содействовала или мешала войне
его профессия. И наказания выдавались по профессиям - одни дипломатам,
другие - промышленникам, третьи - журналистам. Пустовойт потребовал, чтобы
каждый написал в записке на его имя, совершил ли он в дипломатических
спорах, в производстве военных товаров, в статьях и передачах по стерео
что-либо мешающее войне, хотя бы словесно затрудняющее войну. Только такие
поступки могут гарантировать милосердие.
Все Ядро заранее высказало свое согласие на запланированные
жестокости. Но это не значило, что все решения суда были нам по душе. Что
до меня, то я испытал омерзение, когда Гонсалес объявил первую серию кар
за словесные восхваления войны: смертный приговор журналистам,
пропагандирующим войну, и не простую смерть, а удушение путем вталкивания
в горло их военных статей. Впрочем, и кара военным промышленникам была не
легче - смерть от проглатывания акций их предприятий. И только в одном
случае министр Милосердия все-таки потребовал милосердия: изобретатель
витаминных галет и сухого супа представил доказательство, что его галеты и
супы охотно поедают дети, а не только солдаты. Пустовойт настоял на его
освобождении и выдал на расширение его фабрики ассигнования из фондов
Акционерной компании Милосердия. Один акт милосердия немного стоил перед
сотней кар. Я высказал это самому Пустовойту. У него жалко исказилось
лицо.
- Андрей, я делал все, что мне приказал Гамов.
- Гамов приказал тебе не поддакивать Гонсалесу, а выискивать
возможности милосердия. Какое же милосердие - визировать смертные
приговоры мелким газетчикам?
Гонсалес уже назначил исполнение приговоров. Но президент Аментола
обратился к Гамову с личным посланием. Это было так непредвиденно, что я
не поверил, пока не включил стереовизор, - Аментола сам зачитывал свое
обращение к диктатору Латании.
Президент Кортезии предложил задержать кары, пока в Латанию не
прибудет некий Том Торкин, посол по особым поручениям. Задание Торкина -
согласовать с правительством Латании условия освобождения дипломатов,
журналистов и прочих известных людей, захваченных на конференции в Клуре.
Гамов созвал Ядро.
- Что значит такое послание? Только забота о сотне людей, среди
которых большинство даже не кортезы? Не кроется ли в приезде Торкина
прощупывание условий мира? Ваше мнение, Вудворт!
Худое лицо Вудворта выразило отвращение, когда он заговорил о Томе
Торкине.
- Если бы Аментола реально задумывался о мире, он не послал бы жирную
бестию Тома Торкина. Этот человек для серьезных переговоров не годится.
Торкин приезжает обвести нас вокруг пальца, обдуривание людей - его
призвание.
- Исполнение приговоров отложим, - решил Гамов. - Тем более, что
новый член Белого суда подал протест на все решения Гонсалеса и
Пустовойта.
- Новый член Белого суда? - Ни о каких переменах в судилище мне не
докладывали.
- Он прилетел сегодня - и сразу запротестовал. Это ваш старый
знакомый, Семипалов, - посол Ширбай Шар. Бар, доложите о своих новостях.
Готлиб Бар вчера вечером получил телеграмму от Кнурки Девятого:
король Торбаша согласился внести вступительный взнос в Акционерную
компанию Белого суда, деньги везет его представитель. Шар вылетел на
единственном водолете, имеющемся в Торбаше, он доставит также официальный
протест на все приговоры Объединенного суда.
- И вы об этом ничего не знали? - спросил я Вудворта.
- Ни меня, ни Гамова король не информировал.
- Он вел переговоры со мной, - разъяснил Бар. - Считает членство в
Белом суде коммерческим делом, а коммерция - моя область.
- И одновременно мстит мне за те унижения, каким подвергся не так
давно его посол, - спокойно добавил Вудворт. - Такие язвительные уколы в
духе его величества короля Торбаша.
- Мщение или забывчивость от спешки, но приезд нового члена суда
приветствуем, - сказал Гамов. - Еще на подлете к нашим границам Ширбай
попросил двух аудиенций - у Вудворта и у Семипалова. Исправляет оплошность
своего короля.
- Прием послов - дело Вудворта, - заметил я.
- У него к вам личное дело. Прищепа, что у вас?
Прищепа сообщил, что в Кортезии создана Администрация Помощи
военнопленным с фондом в несколько миллиардов диданов - рассчитывают на
взносы родственников. Спешно готовятся списки лиц, желающих посетить наши
лагеря, первая партия уже готова, одни женщины.
- Отлично, - сказал Гамов. - Еще новости?
- Одна заслуживает внимания. Среди военнопленных обнаружены обманы. С
полсотни из страха наказания прикинулись другими людьми. Среди них две
женщины, объявившие себя медсестрами: Луиза Путрамент, дочь президента
Нордага, и Жанна Торкин, падчерица того Тома Торкина, что летит к нам
эмиссаром Аментолы. Жанна захвачена на конференции.
- Путрамент и Торкин знают, что их дочери у нас?
- Должны знать. Но живые или мертвые - вряд ли им известно. Я велел
тайно перевести обеих пленниц в Адан.
13
Ширбай Шар так радостно осклабился во всю губастую пасть, словно
приветствовал дорогого друга.
- Рад! Безмерно рад! Подставить шею петле, несколько минут подрыгать
ногами в воздухе - и ни одной морщины! Вы выглядите помолодевшим, генерал!
- Успех молодит! - холодно объяснил я. Этого развязного человека,
шпиона по призванию и ремеслу, камуфлирующегося под дипломата, надо было
осадить. Он портил мне нервы - и ухмылкой, и слишком громким голосом, и
непозволительно дружеским обращением. - Вы просили у меня приема. Слушаю
вас, Ширбай Шар.
Дипломатическая натасканность все же в нем имелась. Он мигом
перестроился.
- Собственно говоря, я хочу... Я ведь теперь член Белого суда и могу
как-то влиять на его решения...
- Знаю. Но я не член ни Белого, ни Черного суда и на их решения не
влияю.
Он усмехнулся. Он не был глупцом.
- Думаю, ваше влияние на оба суда гораздо больше моего. Хочу
обратиться к вам с просьбой. Но раньше вопрос - ваш сотрудник и мой друг
Жан Войтюк не схвачен?
- Мне об этом не докладывали.
- Эта бестия умеет заметать следы. Но прошу не о нем, а о его жене.
Анна Курсай исчезла.
- А какое я имею отношение к женщине, которую лишь один раз видел на
каком-то приеме?
- Самое прямое, генерал. Анна думает, что Жан погиб. Она вам этого не
простит, вам удалось его перехитрить с дьявольской ловкостью... простите,
генерал, с блестящим мастерством.
Я не понимал, куда он клонит.
- По-вашему, я должен просить прощения у Анны Курсай? Вашей
любовницы, если не ошибаюсь? Вы ведь подарили ей фамильную драгоценность.
Мы с пониманием оценили ценность подарка.
Самообладание на миг изменило ему.
- Ничего вы не могли оценить! И понимания не было. Ваша разведка
примитивна. Скажите полковнику Прищепе, чтобы он не пребывал в
заблуждении: Анна владела бы не одной, а всеми драгоценностями моего рода,
если бы была моей любовницей. А вам признаюсь - единственным ее даром была
пощечина, когда ей показалось, что я перехожу границы.
- Зачем мне подробности ваших любовных неудач и успехов?
- Повторяю: Анна исчезла! У меня тоже есть разведка, хотя и не столь
оснащенная, как у Прищепы. Анна задумала что-то плохое. И если она попадет
в тенета Прищепы или в тюрьмы Гонсалеса... Будьте к ней снисходительны,
генерал! Не все же люди только пешки в политической игре, каким был мой
бывший друг, этот умный глупец Войтюк.
Я вглядывался в Ширбая Шара. Он волновался.
- Ширбай, ответьте мне со всей искренностью: вы придумали эту комедию
с членством в Белом суде? И убедили короля заплатить солидный взнос за
бесполезное участие в Акционерной компании Милосердия, не сказав ему, что
единственное ваше желание - приехать в страну любимой женщины, чтобы
выручить ее из гипотетических неприятностей? Я правильно формулирую ваши
тайные намерения, посол короля Кнурки Девятого и член Белого суда Ширбай
Шар?
Это был прямой удар в лицо. И Ширбай не только стерпел, но и нанес
ответный удар. И должно было пройти немало времени и отгреметь немало
событий, прежде чем я ощутил всю силу его удара. Я недооценивал Ширбая
Шара.
- Абсолютно правильно, генерал. Эта женщина, которую мне ни разу не
удалось поцеловать, мне дороже всех моих успехов на дипломатической арене,
дороже всего, что мой король считает пользой для нашего государства. Вы
угадали: я уговорил короля войти с вами в дружбу, чтобы иметь свободный
въезд в вашу страну. А здесь я для того, чтобы разыскать Анну, отговорить
от безумных мыслей, которые ее, уверен, одолевают. Я здесь, чтобы спасти
ее, вы правы! Но теперь и вы, Семипалов, ответьте со всей искренностью:
знает ли ваш диктатор о том, что вы считаете членство в Белом суде
комедией, а не важной политической акцией? А большие взносы ради такого
членства бесполезными тратами денег? И не покажется ли ему, что
расхождение ваших политических программ, которое вы демонстрировали
Войтюку, вовсе не обманная игра, а реальное несходство взглядов? И не
усомнится ли ваш умный диктатор, точно ли вы верный его последователь,
каким он вас афиширует? И не верней ли признать вас потенциальным
противником, еще не осознавшим, что расхождение взглядов неминуемо
приведет к распаду единства?
- Вас это интересует как разведчика? - гневно осведомился я. - И
разведчика в чью пользу? Короля Кнурки, которого, несмотря на всю его
хитрость, вы водите за нос? Или президента Аментолы? Вас соблазнила
профессия вашего друга Войтюка? Но тогда призадумайтесь и о его судьбе.
Он понял, что распахнул руки шире, чем мог захватить, и навел на
широкощекое, краснокожее, губастое лицо мину вежливого раскаяния.
- Генерал, я не был настоящим разведчиком! И поддавался настояниям
Войтюка потому лишь, что это давало возможность видеть его жену. Надеюсь,
вы не используете моих искренних признаний мне во вред? Кнурка верит мне,
но вера не продлится дальше первого обнаруженного обмана. А из сегодняшней
нашей беседы разрешите запомнить только два момента: что я просил вас быть
снисходительным к Анне, если она совершит наказуемый поступок, и что вы
обещали мне эту снисходительность. Все остальное не заслуживает
запоминания.
- Меня устраивает такая память о нашем разговоре, - сказал я.
После его ухода я проверил, включен ли датчик, соединявший меня с
Гамовым. К счастью, я позабыл о нем перед приходом Ширбая Шара. Я ничего
не сказал против Гамова, но не хотелось, чтобы он слышал мою беседу с
Ширбаем: тот изощренно выворачивал наизнанку простые слова. Можно было
лишь удивляться, что у такого прожженного политикана сохранялись
человеческие чувства, вроде неутихающей любви к женщине, отказавшейся быть
его любовницей. Об Анне Курсай я, естественно, сразу же забыл, чуть Ширбай
Шар прикрыл за собой дверь.
Встреча посланца Аментолы состоялась в зале заседаний дворца.
Присутствовало все Ядро, а также Пимен Георгиу и Константин Фагуста.
Георгиу опубликовал в "Вестнике Террора и Милосердия" восторженную статью
о том, что наступили времена высшей справедливости. Преступления против
человечества больше не маскируются под военные успехи, дипломатические
удачи, журналистское красноречие и экономические достижения, а называются
просто и исчерпывающе злодействами. И соответственно приносят их творцам
не выгоды, а кары. Я удивился, что Пимен Георгиу мог так горячо написать,
у этого скучного человека и перо было скучное.
Для истины, впрочем, упомяну, что противоположная статья Фагусты была
написана с не меньшим жаром. Лохматый лидер оптиматов построил ее на
парадоксе: злая кара за преступление тоже разновидность преступления, ибо
оставляет зловещую возможность кары за кару. Вина обвиняемых доказана,
соглашался Фагуста, но соразмерно ли наказание? "Какая б ни была вина,
ужасно было наказанье", повторял он где-то вычитанную стихотворную
строчку. И вопрошал, а будет ли суд над судьями? Некий философ назвал
однообразное повторение одних и тех же явлений дурной бесконечностью. Не
станет ли непрерывное чередование преступлений и кар такой дурной
бесконечностью?
Том Торкин вошел вместе с Вудвортом, министру Внешних сношений по
ритуалу полагался первый визит. Визит прошел без удачи - Вудворт хмурился,
сжимал губы. Впрочем, голос его звучал бесстрастно, голосом он владел
лучше, чем лицом.
Торкин обошел нас всех, каждому улыбался, каждому говорил что-нибудь
равноценное комплименту, но с той нахальной развязанностью, что
свойственна лихим парням Кортезии, волею случайности либо содействием
родителей вскарабкавшихся на высшие этажи общества. Гамова Торкин чуть не
обнял и при этом воскликнул с пафосом: "Счастлив приветствовать великого
полководца и политика!", мне небрежно бросил: "Вы хорошо выглядите,
дорогой генерал!" Бару он протянул руку низом, будто хотел похлопать по
объемистому животу: "Мы с вами, господин Бар, малость перебрали, вы не
находите?" Только для красавца Гонсалеса у него не хватило развязности,
тот слишком стиснул его руку, Гонсалес любил поражать людей неожиданной
для такого стройного человека силой, приличествующей скорее штангисту или
боксеру, - Торкин побледнел, прикусил непроизвольно рвущийся из груди ох и
поспешно отошел. Внешне он выглядел массивной тушей на двух столбах. А
руки у него были так коротки, что вряд ли он мог свести их над головой.
Готлиб Бар, которого он радостно упрекнул в чрезмерной толщине, рядом с
Торкиным выглядел почти изящным.
Гамов показал Торкину на стул против себя.
- Господин посол, мы готовы вас слушать.
И Торкин сразу завел тягомотину. Он свято держался канонов дипломатии
- то самое, чего Гамов не терпел. Если бы он не принадлежал к кортезам,
противникам латанов, а был нейтралом, то непременно поздравил бы господина
диктатора с блестящим успехом - тайным созданием воздушного флота.
Господин диктатор, конечно, не сомневается, что если бы разведка Кортезии
своевременно донесла о глухо затаенных заводах Латании, то для могучей
промышленности Кортезии не составило бы труда построить в короткое время
флот еще мощней - и тогда в плену сегодня находились бы не члены мирной
конференции в Клуре, а многие уважаемые господа, сидящие в данную минуту
за данным столом.
Гамов с раздражением прервал его:
- Господин посол, кто же все-таки победил, вы или мы?
Торкин почти благодушно отозвался:
- Не победили, нет, только выиграли одно сражение. Говорю о вашем
успехе, как он того заслуживает. Поверьте, Гамов, я больше всех ценю
ловкость, с какой вы подготовили обманный удар. Но на обмане не выиграть
войну. Промышленная мощь моей страны трижды превосходит мощь Латании. А в
длительной войне решают промышленные возможности, а не ловкие обманы.
Пеано, обычно умело скрывающий свои эмоции, благостно улыбался -
плохая примета для тех, с кем собирался спорить.
- Так в чем же дело, господин посол? Давайте еще разок встретимся на
поле боя. Почему бы вам не пересечь океан и снова не высадиться в
прекрасных гаванях Клура?
Торкин держал себя как победитель, а не как проситель.
- Нет, мы пока не будем высаживаться в Клуре. Есть иные возможности
показать нашу силу. Второй город вашей страны, ваш знаменитый Забон, с
трех сторон обложен, только узкая полоска соединяет его с остальной
страной. И на юге и востоке с вами соседствуют государства, которые ждут
лишь нашего пожелания, чтобы выступить.
Гамов проговорил с холодной насмешкой:
- Не пойму, чего вы добиваетесь? Или в связи с нашей победой над вами
в Патине и Родере вы приехали требовать нашей капитуляции? Я верно понял
вашу миссию?
Торкин гнул свою линию.
- Я изложил объективное состояние мировых сил, чтобы не было, так
сказать, головокружения от успехов...
- Повторяю: требуете нашей капитуляции? И думаете, что если этого не
достиг маршал Ваксель, то сможете добиться вы своими хвастливыми речами?
Том Торкин, хоть и был информирован о характере Гамова, прямой
грубости не ожидал. Справившись с минутным замешательс...