Сергей Снегов. Диктатор
страница №14
...сь горячие,золотые лучи.
И оно внезапно погасло! В какие-то доли секунды в центре картины
вдруг вспыхнуло сияние, затмившее солнце. Я подбираю слова, чтобы точнее
описать это сияние, и ничего не могу подобрать, кроме самых предельных,
они единственно точные - невероятное, немыслимое, чудовищное... И я
сказал, что солнце погасло. Это тоже неверно. Солнце не погасло, а из
золотого стало черным. Я закрываю глаза и все снова и снова вижу эту
страшную картину - на бледно-прозрачном небе виснет черное солнце,
совершенно черный, зловещий диск, только что он был пленительно золотым!
Возможно, событие надо описать как-то по-другому, чтобы звучало
объективней, но для моего глаза оно совершалось именно так - вспыхнуло
чудовищное сияние и в нем солнце из золото-оранжевого мгновенно
превратилось в черное.
Сияние бурно взметнулось вверх, вытянулось в сверкающий столб, на
вершине столба раздулся огненный шар - исполинский гриб закачался над
городом... И здания под грибом стали расплываться. Сперва верхние этажи
осели и поползли вниз, потом и нижние превратились в огненное тесто. И то,
что еще несколько секунд раньше казалось несокрушимым каменным
сооружением, теперь, пылая, исторгая протуберанцы, огненным потоком плыло
по улице, которой уже не было. Какая-то девочка в миг, когда возникло
ужасное сияние, зачернившее солнце, маленькая девчушка с косичками,
перебегала еще существующую улицу. И она вдруг вспыхнула, превратилась в
узкий факел, устремившийся ввысь, и уже не было девочки, даже скелета ее
не было, даже пепла не осталось, было только пламя, летящее вверх, узкий
факел пламени, клубок раскаленных сияющих газов... Я вскрикнул и схватился
за сердце.
Бертольд Козюра, услышав мое восклицание, поспешно отвел телеглаз от
страшной картины. Но новое зрелище было еще ужасней. На этот раз только
разрушенные, а не расплавленные дома - остов недавней улицы, а не поток
разбрызгивающейся лавы. Разрушение еще не закончилось, верхние этажи еще с
грохотом падали вниз, а по каменной мостовой бежали, тащились и ползли
люди, израненные, окровавленные, дико орущие... В углу экрана сверкала
исполосованная волнами река, они, кто еще остался в живых, стремились в
реку - остудить нестерпимые ожоги. И не доползали, не добегали, а замирали
без сил, либо крутились на мостовой, срывая с себя тлеющие одежды, обнажая
изуродованные, кровавые тела. И прямо на меня полз человек, на нем пылали
брюки, дымился пиджак, он исступленно хватался за камни, подтягивая руками
свое тело. И я вдруг увидел, что отвалилась одна нога, а за ней другая.
Ноги в еще горящей одежде остались позади, а сам он, не чувствуя, что уже
безногий, все полз и полз, и кричал, не переставая, кричал, а из глаз его
стекали не слезы, а струйки крови. Он уставил на меня дикие глаза,
рыдающие кровью, и протянул руки и еще сильней закричал. И я понял
истошный крик: "Помоги! Помоги же!"- взывал он...
Я вскочил и закричал на хронофизика:
- Перестаньте! Это же невозможно вынести!
Козюра выключил экран. Меня мутило, мне хотелось кричать от ярости и
негодования. Ко мне метнулся Варелла:
- Генерал, я проведу вас домой. Вам надо в постель.
Я оперся на кресло. Тошнота отходила, сердце успокаивалось.
- Простите нас, - сказал Козюра. - Я не ожидал, что эти картины так
подействуют на вас. Мы с Бертольдом часто рассматриваем их. И вроде
ничего.
- Вроде ничего? И у вас не тряслись ноги? Не отказывал голос? Не
пропадало сознание? Не становилось тошно жить? Кто же вы тогда? Люди или
лишенные чувств автоматы? И вы хотите эти ядерные ужасы перенести в наш
мир?
Хронофизик стал оправдываться и за себя, и за ядрофизика.
- Энергия ядра приносит не только ужас, но и пользу. Я покажу вам,
как ядерные силы водят поезда, создают электричество, выравнивают горы...
В разговор вмешался молчавший до того Бертольд Швурц:
- Генерал, зло не от атомного ядра, а от людей, получивших его в
руки. Разрешите вам напомнить, что наша энерговода обеспечивает полям
урожаи, водолетам двигатели, электричество городам. Но она же питает нашу
артиллерию, наши метеоатаки. Вы сами с таким непревзойденным искусством...
- Хватит! Не хочу больше слышать об иных планетах. Ваш иномир,
Бертольд Козюра, - отвратительное, уродливое отражение в другом
пространстве нашего собственного мира. Преступный мир!
- Вы ошибаетесь, генерал! - спокойно возразил Козюра.
- Ошибаюсь? Вы хотите сказать, что мир, где превращают детей в
возносящиеся к небу факелы, не преступен?
- Я не это хочу сказать. Тот мир не отражение нашего. Наоборот, мы
сами лишь бледно отражаем его. Ибо он главный в главном потоке времени, он
единственный оригинал, а мы обедненная его копия в боковушке мирового
времени. Он один, а копий столько, сколько маленьких потоков времени бегут
рядом с величавым руслом времени основного.
Я отвернулся от него. Я сказал Варелле:
- Григорий, мне и вправду плохо. Проводите меня в домик.
3
Я все снова и снова видел девочку, превращающуюся в огненный факел, и
раненого, ползущего по земле без ног. Я сжимал кулаки от гнева. Я
ненавидел людей из неведомого мира в иной вселенной, тот мир был хуже,
тысячекратно хуже моего родного, тоже полного преступлений, но все же не
таких страшных. Ибо мы не сжигали детей, не превращали города в огненную
лаву. Черное солнце не вставало над нашими полями. Я сам воевал,
командовал отделением, батальоном, дивизией, теперь все военные силы
страны подчинены мне, я готовлю решающее сражение, я сейчас, возможно,
главная фигура войны, но это иная война, твердил я себе, - нет этого
страшного черного солнца. Всего лишь солдат на солдата, оружие на
оружие!.. И я опровергал себя: а Кондук? А свирепый террор Гонсалеса в
тылу? А ливни, захлестывающие поля и лишающие детей и женщин куска хлеба,
стакана молока? Кто определит меру, до которой зверство еще не
преступление, а после которой - наказуемое злодеяние? Тысячу сразить в бою
- подвиг? А десять тысяч? А миллион?
Мучительные эти мысли истерзали меня. Я вскакивал. Бегал по комнате,
ругался, ненавидел себя. В комнату входил Варелла, спрашивал, не нужно ли
чего. Я прогонял его, он уходил, спустя короткое время снова появлялся, я
снова прогонял его. Мне не было спокойствия, не было утешения, никакое
лекарство не могло помочь. Меня преследовало черное, как уголь, солнце!
Лишь под утро удалось забыться мутным сном.
Утром я вызвал Вареллу.
- Григорий, вы были со мной у физиков. Вы видели все, что видел я.
Варелла, можете ли вы жить после того, как узнали, что где-то в мире
бушует такая ужасная, нечеловеческая война?
Варелла всегда разговаривал легко и свободно - и непременно с
ухмылкой. Сейчас он подбирал слова.
- Как сказать, генерал?.. Войны - они разные. Где ничего, а где -
похуже. От войны не ждать хорошего... Война же!..
- Война против детей - это война? Это подлое преступление!
- И полковник так говорил. Мы слушали его, генерал, когда он насчет
Сорбаса... Убивать детей не военная операция, а преступление, прощать
нельзя ни исполнителям, ни организаторам. За душу хватало, так говорил.
Точно эти слова!
- Те самые слова, - сказал я в отчаянии.
Я знал, что солдаты между собой называют Гамова полковником. Мы с
Пеано были теперь для них генералами, они в разное время называли нас и
майорами, и полковниками, а если завтра станем маршалами, будут именовать
и маршалами. Но Гамова они узнали полковником, он и остался для них
навсегда полковником. Он назвал себя диктатором, это было несравненно
выше, но если он даже назовет себя императором, он останется для них в
прежнем звании. "Его величество полковник приказывает..."- скажет о нем
тогда тот же Варелла.
- Вы верите в реальность того, что вчера показали физики?
И на это он ответил без обычной прямоты:
- Ученые люди... Всякое продемонстрируют... А так чтобы - не очень. С
другой стороны, а почему и не быть? Человек на все способный! В большом
деле у него - черт на пару с Богом... Совместные трудяги... Всюду партнеры
- Бог да черт!
- Черт с Богом - совместные трудяги? Интересная мысль! Но можно ли
доверять оптическим модуляциям наших ученых?
- Проверить бы надо, генерал. Вызвать обоих?
- Сами пойдем к ним.
Теперь я шагал к физикам уверенней, чем вчера, - не останавливался,
не заглядывался на парк, не давал ногам передохнуть - упадок сил после
воскрешения быстро проходил. И картины неба, свободного от
метеопротивоборства, больше не захватывали. Меня томили проблемы, больше
приличествующие философскому уму Гамова, чем моему практическому, -
реально ли существуют иные миры и реальна ли безграничность царящего в них
зла и бесчеловечности? И точно ли мы только боковое ответвление, только
отражение, только слабое воспроизводство другого, основного, куда
могущественней и преступней, мира?
Оба физика так растерялись, словно мы явились арестовывать их.
- Успокойтесь, - сказал я. - Вы не виноваты, что миры во всех
вселенных полны злодейства. Но я еще не убежден, что иномир реально
существует. Продемонстрируйте его снова - и не ужасные войны, а мирную
жизнь, если она существует в том мире.
Бертольд Козюра опять уселся за столик с маленьким пультом и вывел на
экран картины иного мира. И вскоре я уже не сомневался, что чужой мир - не
оптический фокус хронофизика, а реальность во всей своей невероятности.
Хронофизик повторил вчерашний вопрос, верю ли я теперь, что они не
безумцы.
- Да, вы не безумцы. Но тайна иномиров, открытая вами, ужасна. В
связи с этим несколько вопросов. Первый: вы уверяли, что вы пришелец из
того мира, пейзажи которого демонстрировали. Можете это доказать? Вы так
похожи на человека... хочу сказать - на человека нашей планеты. Ваша
сияющая лысина - не доказательство.
Нет, он не мог точно доказать, что иномирянин. Для всех, знающих его
детство, он подкидыш в отрочестве, случайно обнаруженный почти умирающим в
пустынной степи и начисто забывший, кто он, кто родители, откуда родом,
как его зовут. Даже языка той местности, где его нашли, не знал, что-то
лопотал незнакомо и невнятно. Но быстро освоил язык, отлично учился и еще
в университете создал первые хронотрансформаторы, меняющие внутриатомное
течение времени. А когда сконструировал большие хронотелескопы, то
обнаружил, что, кроме нашей вселенной, существуют вселенные иные, текущие
в соседних потоках времени, а некоторые так физически сопряжены с нашей,
что можно наблюдать, что в них происходит, и даже устанавливать проходы из
одной вселенной в другую. И вот тогда, к своему великому смятению, узнал в
первых изображениях сопряженного с нами мира знакомые пейзажи и зрелища.
Вдруг возникли воспоминания детства - и они совпадали с образами на
хроноэкране. Он задумался - как же все-таки очутился в чужом мире? Один ли
это случай - только для него - или такие переброски часты? И если
неоднократны, то нельзя ли возвратиться на утраченную родину? Открыв, что
в сопряженном мире раскована внутриядерная энергия, он поделился новостью
с другом еще со студенчества, Бертольдом Швурцем. С того дня они работают
вместе. Им удалось заинтересовать маршала Комлина. Маршал предвидел, что
использование фантастических новшеств из чужого мира гарантирует успех в
войне с Кортезией. Полковник Прищепа тоже высоко оценивает их труд.
- Знает ли диктатор о ваших исследованиях?
- Полковник Прищепа ждал удачного времени, чтобы информировать
диктатора и вас.
- Значит, Гамов не знает, потому что удачи пока не вижу никакой, а
вижу одни ужасы. Запрещать вашу лабораторию не буду, но и не радуюсь тому,
что вы в ней открыли.
Воротившись в домик, я набрал код Прищепы. На этот раз он был у себя.
- Павел, я познакомился с хронолабораторией. Я ошеломлен, это
единственное пока ясное ощущение. Что нового в мире?
- Скоро прибуду и подробно информирую. Отдыхай, набирайся сил.
Прошла неделя, прежде чем Прищепа приехал.
- Пеано без твоей помощи изнемогает, - порадовал он меня. - Пора
вернуться к руководству. Все цели твоей камуфляжной измены достигнуты,
передает Гамов. Я в этом не полностью уверен и хочу, чтобы ты сам решал,
как быть.
- Для этого я должен знать политическую и военную ситуацию.
Ваксель двигался с прежней железной неторопливостью. Вся Флория в его
руках, он вступает на землю латанов. Флоры встречают кортезов как
освободителей - митинги, музыка, в городах гулянья и танцы... Правда,
переметнулись к кортезам не более трети флоров. Но эта треть - молодежь и
все, кому надоело прежнее существование в Латании.
- В общем, все, кто жаждет перемен. Такие имеются в каждом
цивилизованном государстве. Что на других фронтах?
Наши бывшие союзники, после разгрома Кондука поутихшие, снова
показали клыки. Их армии по-прежнему придвигаются к границам. Готовятся
все разом к броску, когда поступит сигнал. Сигнал даст Аментола на
конференции в Клуре.
- Что за конференция?
- Сбор всех союзников Кортезии, а также всех наших бывших союзников,
которых Кортезия взяла на содержание. Поедут все, кроме Торбаша, - хитрый
Кнурка Девятый первый в пекло не полезет. Он торжественно провозгласил,
что спор двух гигантов, то есть Кортезии и Латании, решит сам Высший
Судия. А когда Судия объявит свою волю на полях сражений, великий грех
тогда не присоединиться к тем, кого он назначит в победители.
- Кривоногий карлик-король уже вступил в Акционерные компании Террора
и Милосердия?
- Торгуется насчет вступительного взноса. Предлагает заменить золото
сушеными фруктами и вяленой бараниной, этого добра у него навалом. Также и
дублеными шубами, у них ведь зимы не бывает, а овец избыток. Готлиб Бар не
торопит переговоры.
- Пусть тянет их. Когда конференция в Клуре?
- Через десять дней. И ее откроет не президент Клура, а сам Амин
Аментола. Основные идеи его речи мне известны. Самовосхваление,
обожествление Кортезии, претензии на руководство всем миром. После
устранения Бернулли ему легко произносить такие речи. Что передать Гамову?
- Что я возвращусь после речи Аментолы.
- Гамов ожидает, что ты именно так и решишь.
- Почему ты раньше не говорил мне о работе своих физиков?
Павел молчал о физиках потому, что поначалу не очень верил в их
серьезность. У него много секретных учреждений, информировать
правительство о каждом невозможно. Но сейчас он склоняется к тому, что эти
физики, и вправду, проникли в тайны мироздания.
- Я поверил, что параллельные миры реально существуют, когда
рассматривал их пейзажи на хроноэкране. Физики уверяют, что найденный ими
иномир в мироздании основной, а наш лишь его далекое отражение. Звучит
убедительно, когда видишь чудовищные стоэтажные дома или летательные
машины в десятки раз крупнее наших. Но какой это грозный и мрачный мир!
Уничтожают за какие-то минуты огромные города со всем населением!..
- Мир страшный, ты прав. И далеко опередил нас, так что можно счесть
его и основным, а нас побочным. Но, между прочим, до сгущенной воды там не
додумались и обеспечивать урожай искусственными циклонами не умеют. Если
оба Бертольда найдут выходы в тот мир, мы пошлем туда разведывательную
экспедицию. Секретную, конечно.
- Какой-то проход они открыли - один вылетел по нему к нам, другой
пытался пройти обратной дорогой, но его вышвырнули назад. И единственный
результат - приобрели лысины.
- Принимая лабораторию, я подверг их самих проверке. Они даже
покаянные листки заполняли...
- И что же необычайного, кроме лысин?
- А то, что тайна появления Козюры - именно тайна: абсолютно
непонятно, почему он там оказался, да не ребенком, а подростком, да еще
забыв свою предыдущую жизнь. У Швурца, наоборот, в прошлом все ясно, чего
нельзя сказать о настоящем. У них изменен состав крови, есть
ненормальности в зрении и слухе, нет обычных влечений к веселью, еде,
заигрыванию с женщинами. У Швурца была подруга, он ее бросил. И оба они,
хотя еще молодые, и не помышляют о семьях, на женщин смотрят равнодушно.
... Я часто потом удивлялся, почему не сделал ясных выводов из важной
информации Павла Прищепы, прирожденного разведчика, всей душой, а не
только глазами и ушами улавливающего странности людей.
Впрочем, и сам Павел не дошел до естественных выводов из своих
наблюдений.
4
Все, что недавно захватывало меня в моем одиночестве - парк, не
нарушенный схватками искусственных метеоураганов, диковинные пейзажи
потустороннего мира, - ничего этого для меня больше не существовало,
только четырехугольник стерео и фигуры, проплывающие в его свете.
Фермор, столица Клура, ощущал себя центром планеты, столько в нем
собралось знатных персон, так они были важны и властительны. И сами клуры,
народ незаурядного ума и красочной внешности, терялись среди своих
роскошных гостей. Я много раз видал Амина Аментолу и на стерео, и на
газетных страницах, он мужчина красивый, но что способен принимать столько
актерских поз, переодеваться по десятку раз на день, так долго и так
напыщенно ораторствовать, и не подозревал. Конференция наших противников и
колеблющихся нейтралов была задумана как вселенское деловое совещание.
Вероятно, оно и было таким - где-то в закрытых комнатах. А на экране
блистал нарядный спектакль - услада глаз, а не торжество ума.
- Возвращаюсь, - сообщил я Прищепе, когда Аментола произнес свою,
заранее расхваленную, речь. - Завтра присылай водолет.
Утром водолет стоял у домика. До этого утра я видел одного
охранявшего меня Вареллу. Но охранников было два десятка, они все высыпали
провожать. Варелла отобрал несколько человек, другие остались. В полете я
задремал и проснулся только на площади у дворца. В заседательском зале
дворца меня ожидало все Ядро, министры и редакторы газет, Пимен Георгиу и
Константин Фагуста. Деятели стерео отсутствовали, еще не настало время
демонстрировать в эфире мое возвращение. Гамов радостно сказал:
- С возрождением, Семипалов!
Он один оценил мое появление как возрождение, остальные поздравляли
только с возвращением. Но радовались все - большинство лишь сегодня
узнало, что я не казнен. Я вспомнил, как плакал Пеано на моей казни, и
спросил, знал ли он, что я вовсе не ухожу в небытие. Он засиял обычной
широкозахватной - на обе щеки - улыбкой.
- Вообще-то Прищепа меня предупредил, но в последнюю минуту я как-то
усомнился, уж слишком все было правдоподобно.
Я вспомнил, что тоже усомнился в минуту казни, мистификация ли это
или реальная расправа.
Сердечней всех меня поздравил лохматый Фагуста. Он так тряс своей
чудовищной шевелюрой, так сжимал мою руку, его глаза так растроганно
блестели, что можно было подумать, будто он радуется возвращению в жизнь
любимого друга. Впрочем, говорил он в своей обычной манере:
- Семипалов, я душевно рад, что вы ногами на земле, а не в гробу. И
нетерпеливо надеюсь, что мы вскоре будем с еще большим усердием портить
друг другу кровь.
Пимен Георгиу ограничился поклоном и поздравлением.
Гамов показал на председательское место:
- Семипалов, ведите Ядро. Сегодня вы глава нашего праздника.
- Отлично. Для начала - информация о положении в стране и на фронте.
Один за другим каждый сообщал о делах в своем ведомстве. Все
происходило так, как и должно было происходить. Периодические разговоры с
Прищепой по интердатчику обеспечили меня достаточной информацией. Я закрыл
Ядро.
- Теперь я пойду в Ставку. Прошу со мной Пеано, Прищепу и Штупу.
- Я тоже поеду с вами, - объявил Гамов.
Когда мы пошли во флигель дворца, где размещалась Ставка, Прищепа
тихо спросил:
- Андрей, проинформировать Елену о твоем возвращении? Она пока не
знает, что ты живой.
- И пусть не знает, пока все не узнают. Мне не до нее, Павел. Сейчас
надо готовить наше главное наступление.
В Ставке я сказал:
- Итак, приступаем ко второй части стратегического плана. Вторая
часть - внезапный переход от затянувшегося отступления к атаке на врага.
Формирование водолетной армии закончено. Все воздушные дивизии должны
передислоцироваться на боевые позиции. Сделано ли это, Пеано?
Был один из редких случаев, когда Пеано не маскировал истинное
настроение улыбкой. Он волновался. Зато улыбался Гамов. Гамову нравилось,
что я так решительно восстанавливаю свои функции военного министра и
заместителя диктатора.
- Буду показывать, а не рассказывать, - Пеано поднял деревянную
указку. - Все наши воздушные дивизии уже на стартовых площадках. Сейчас вы
увидите, как они реально выглядят. Но раньше обзор с воздуха, какой могут
дать аэроразведчики Вакселя.
Обзор с воздуха живописал сплошные леса, дикие скалы, ни малейшего
намека на дороги, сооружения, машины. А наши датчики показали под кронами
деревьев, в чащобах леса, в искусственных пещерах и обширных ангарах
новенькие водолеты - десятки машин в каждом укрытии. Сотни машин на всех
стартовых базах. Я мог гордиться - этот могущественный флот, моя задумка,
был главной нашей ставкой в борьбе со всем миром, не с одной Кортезией.
Пеано переключил экран на театр военных действий - карту оставленной
нами Ламарии, изменившей нам Патины и наших западных областей, по полям
которых двигались соединенные армии Вакселя, родеров и патинов. Ваксель
воевал головой, а не одними мускулами. Его собственные дивизии напирали
впереди, патины только поддерживали, а воинственные родеры замыкали
движение - должны были довершать последним ударом битву с нами, а в случае
нашего неожиданного прорыва разгромить прорвавшиеся войска.
- Не просочились ли к Вакселю слухи о нашем готовящемся наступлении?
- спросил я Пеано.
- Он учитывает возможность нашего наступления. Но считает его
маловероятным. Просто он воюет по всей строгости своих военных уставов.
С этим, конечно, можно было согласиться. Я сказал:
- Итак, вторая фаза войны - атака всеми водолетными кораблями. Но не
открывает ли конференция в Клуре новые возможности? Вы об этом не думали,
Пеано?
- Думали. И предлагаем такое дополнение. Основные воздушные дивизии
высаживают десанты у Вакселя в тылу, захватывают лагеря наших
военнопленных. Но одна нападает на Клур, чтобы захватить в плен всю
конференцию. Эту десантную дивизию сопровождают еще две. Их задача -
навязать сражение водолетам противника, прикрывающим небо Клура, и
обеспечить свободу десантникам.
- Вы догадываетесь, Семипалов, какой воздушной дивизии мы поручим
захват столицы Клура? - спросил улыбающийся Гамов.
- Конечно, полковника Корнея Каплина!
- Да, ей. Недавние мятежники, рвавшиеся на войну, покажут теперь на
деле, чего стоят. - И Гамов не удержался от похвальбы своей памятью: -
Говорю, в частности, о четырех командирах бригад - об Альфреде Пальмане,
Иване Кордобине, Сергее Скрипнике, Жане Вильте.
- Следующий вопрос - метеообеспечение, - сказал я.
Штупа доложил:
- Тучи будут там и на такой высоте, как вы укажете. Ураганы прикроют
воздушные пути наших водолетов. Резервы энерговоды для метеонаступления
подготовлены.
- Последний вопрос: когда выступаем? - спросил Пеано.
- Завтра, - сказал я.
5
Штупа начинал операцию и сделал это отлично. Впервые он не экономил
энерговоду. Передвижные метеогенераторы придвинули к районам сражений,
тыловые метеостанции перевели на усиленный режим. Запасенные на горных
вершинах тучи - масса в тысячи лиг шириной, десяток лиг высотой -
пустились в ошалелый бег на запад. Миллиарды чудов воды готовились топить
континент, густой облачный покров затянул сопредельные страны. Теперь мы
хорошо знаем, как растерялись кортезы в штабе Вакселя от такой
неожиданности. Даже умный маршал не поверил, что началось наше генеральное
контрнаступление. Прищепа доставил мне запись его переговоров с
начальниками метеовойск.
- Это несерьезно! - кричал маршал. - Что за вздор! Еще никому не
удавалось сгустить облачную массу толще трех лиг. Даже над океаном такой
высоты не достигнуть, а вы докладываете о десяти лигах! Слушайте меня,
генерал. Гамов для впечатления на конференцию в Ферморе решился на
отчаянный шаг, это в его духе. Он бросил в бой всю свою сгущенку, ливень
будет сильный, но не дольше нескольких часов. Немедленно откройте
противоциклонную борьбу. Завтра над нами засияет жаркое солнце, я
гарантирую это!
Вот так воспринял атаку Штупы маршал Фердинанд Ваксель, ни разу до
того не ошибавшийся в стратегических прогнозах. И лишь когда наскоро
созданные его метеогенераторами противоциклоны были буквально разметены
неистовой бурей с востока, только когда не ливень, а целый океан воды
обрушился на его армии, он понял, каковы истинные масштабы нашего
метеоудара. Он сделал два распоряжения, вполне разумные в той обстановке,
какая ему рисовалась, - и одно из них стало воистину гибельным для его
армии. Он велел прекратить метеосопротивление разразившемуся урагану - и
это было, конечно, правильно, сохранялась "сгущенка" на тот случай, когда
Штупа исчерпает свои запасы энерговоды. И вторым распоряжением он велел
всем своим армиям, всем городам в тылу, всему населению Патины, Ламарии,
Родера и даже Клура укрыться в убежищах и домах и не показываться наружу,
пока метеобешенство не стихнет.
Не могу отказать себе в удовольствии воспроизвести запись этого
второго приказа Фердинанда Вакселя. У Прищепы оказались и стереоснимки
штаба противника. Высокий генерал, с седеющей головой, с жесткими
короткими усиками, в одной рубахе и форменных брюках на босу ногу, ходил
по комнате и выкрикивал свой приказ дежурному генералу-секретарю, карандаш
того рысью бежал по бумаге:
- Ни одной машины не выводить на дороги, не поднимать в воздух! -
орал маршал. - Латаны сошли с ума, не будем препятствовать их безумию!
Пусть они тратят свои запасы, вода утечет с полей, а запасы им не
возобновить. Буря кончится, и тогда мы возьмем их голенькими! Не покидать
казарм и укрытий до моего следующего приказа!
Я часто думал, как бы он поступил, если бы ему в эту минуту сообщили,
что наш водолетный флот многократно превышает его собственные воздушные
силы и что весь этот флот уже мчится поверх облачного покрова на заранее
расписанные для каждого отряда цели. Наверно бы - не поверил! А если бы и
поверил, и поднял свои водолеты навстречу нашей воздушной армаде, то все
равно не смог бы ни погнать наши машины назад, ни даже остановить их.
Конечно, мы понесли бы немалые потери, но победа была заранее обеспечена.
Губительный приказ маршала Вакселя, казавшийся ему самому таким
рациональным, дал нам возможность действовать практически без потерь.
Ваксель выкрикивал генералу-секретарю свои последние слова об уходе в
укрытия, - а в это время передовые дивизии наших водолетов пролетали над
ним на Родер и Клур - и ни один водолет врага не сразился с ними, ни один
аэроразведчик не пробил несущиеся толщи туч, чтобы хоть зафиксировать, как
мчатся наши машины: и люди, и животные, и разведывательные аппараты - все
укрылись в своих казармах, конюшнях, ангарах и сараях.
И только когда наши водолеты стали садиться на затопленную землю и
десантники кинулись захватывать казармы, только тогда Ваксель понял, какую
совершил непоправимую ошибку. Две серии стереокартин изображают жалкий вид
командования кортезов, постигшего истинную мощь нашего удара. Первую серию
стереоснимков мы увидели потом, когда их главный штаб был захвачен нашим
десантом и в наших руках оказались и они сами, и документы, и
стереоаппаратура. А вторая серия была наша, зафиксированная десантниками,
вторгшимися в помещение штаба. На первых стереоснимках - мы их
рассматривали впоследствии - тот же Ваксель, в том же легкомысленном
полуодеянии, орал на своих офицеров в микрофон:
- Какие десанты? Вы слетели с ума! А если правда, так захватите всех
и доставьте сюда. Хочу посмотреть на этих безумцев!
Это было всего за пять-шесть минут до того, как "эти безумцы"
ворвались в штаб маршала. И эту операцию мы видели в тот момент, когда она
совершалась. Мы с Гамовым сидели в помещении разведки, куда Прищепа вывел
экраны своих главных датчиков. И мы увидели, как отшатнулся маршал Ваксель
от ворвавшихся десантников, как, мгновенно обретя мужество, выхватил из
брюк импульсатор и выпустил синюю молнию в первого, кто выбежал на него. И
как другие - был приказ брать в штабе Вакселя только живых - выбили у него
импульсатор, а самого опрокинули на землю и стали вязать. И как Ваксель
вырвался и сам повалил двух десантников, а у одного даже вырвал ручной
вибратор. И как снова завязалась борьба одного человека с десятком
противников. А в это время штабные генералы, отогнанные в угол, теснились
под дулами наставленных на них вибраторов, ни один не рискнул кинуться на
выручку своему сражающемуся командиру. Несколько секунд нам казалось, что
десантники не одолеют отчаянно отбивающегося маршала. Он несколько раз
отбрасывал нападающих. Могло случиться, что кто-то из наших в азарте
схватки пустит в дело оружие. Конечно, вибратор - не импульсатор,
немедленной смертью он не грозит, но при такой близости он мог надолго
вывести из строя и даже парализовать маршала. Гамов сказал об этом
Прищепе. Прищепа пожал плечами.
- В этом десанте мои разведчики. Они знают, какая добыча бьется в их
руках. Больше увесистой оплеухи Вакселю не отпустят.
Десантники одолели маршала. Связанный, он стоял посередине комнаты.
Мимо него выводили наружу пленных генералов. Командир десантников ткнул
Вакселя в спину вибратором.
- Шагайте, маршал. Вас ждет воздушная карета.
Ваксель обернулся к командиру десантников.
- Дайте мне раньше одеться. Я без мундира и босой.
Командир был, видимо, одарен мрачноватым юмором.
- Тем красочней глядитесь, маршал. Ваша ночная рубашка и босые ноги
многим, кто страшился звезд на вашем мундире, доставит удовольствие в
стереопередачах. Шагайте, говорят вам!
Ваксель высоко поднял голову. Он понимал, что на него нацелены
стереодатчики Прищепы, и знал, как этим воспользоваться.
- Гамов и Пеано! - сказал он отчетливо и спокойно. - Не сомневаюсь,
что вы наблюдаете, как меня арестовывают. Вы долго страшились меня, мое
наступление вгоняло вас в ужас. Сейчас вы наслаждаетесь унижением, вами
заранее спланированным. Да будет стыдно вам за такое невоинское поведение!
Вечный позор вам, Гамов!
И высказав это, Ваксель сделал резкий рывок назад. Не ожидавший удара
командир десантников отшатнулся, не удержался на ногах и рухнул. На
связанного по рукам маршала навалились со всех сторон десантники, он
разметал их. Он снова отчаянно дрался - головой, плечами, ногами, всем
туловищем. Борьба не могла продолжаться, но Ваксель все же сам в плен не
пошел, его понесли на руках. И, вися на десантниках, он ухитрился двух
пихнуть ногами с такой силой, что те отлетели. Только когда и ноги опутали
веревками, маршал прекратил сопротивление.
Я повернулся к Гамову, Гамов хохотал.
- Маршал Ваксель не похож на маршала Комлина! - сказал я. - А мы
поступили с ним еще хуже, чем с Комлиным. Вам не стыдно, Гамов?
- Не похож, не похож! Настоящий солдат! И какая физическая сила! -
весело отозвался Гамов. - Нет, не стыдно, Семипалов. Одобряю все действия
десантников.
Он говорил, посмеиваясь, но глаза его помрачнели. Даже с Вакселем,
настоящим солдатом, он не захотел вести себя с традиционным воинским
благородством. Он ненавидел военных и войну и не отказывался от веры, что
только позор - справедливая награда тем, кто воюет. Меньше всего я мог
вообразить тогда, что в это свое понимание войны он обратит после и нас,
своих помощников. Мы были слишком задурены "денежным ценником" подвигов на
поле сражения, чтобы проникнуть в его дальние планы.
- Воздушные дивизии подлетают к Фермору, - прервал Прищепа наш
молчаливый спор с Гамовым.
К чести командования Родера, их водолетчики все же полностью не
потеряли бдительности, несмотря на категорический приказ Вакселя затаиться
на все время бушевания урагана. Правда, в небе Родера, тем более в небе
Клура, Штупа не сумел создать такой толщины облаков, как над линией
фронта. Аэроразведчикам Родера удалось засечь в надгрозовой высоте машины,
несущиеся на Фермор. Родеры подняли все свои водолеты, то же сделали и
клуры. Стереодатчики Прищепы показывали вспыхивавшие воздушные схватки.
Они совершались по росписи Пеано. Он знал, что незамеченными к Фермору не
подобраться, но дислоцированные в далеком тылу охранные водолетные
соединения серьезной преграды нашим мощным дивизиям не составят. Взлетали
наперерез лишь одинокие водолеты и малые группы воздушных сторожей и после
короткого боя либо бежали, либо рушились на полузатопленную землю. Бригады
Корнея Каплина на полной скорости неслись все дальше, ни одна машина
дивизии не отвлекалась на сражение с водолетами врага. Сопровождающие,
вступая в бои, расчищали свободную дорогу недавним "мятежникам", а их
машины, не сворачивая с прямой, все мчались и мчались к столице Клура
Фермору.
И вскоре мы увидели катастрофические - для врага, конечно, -
последствия приказа Вакселя. Ураган только приблизился к Фермору, а все,
кому маршал предписывал укрыться, уже схоронились в убежищах. И когда
стало известно, что к столице приближаются огромные воздушные силы, а
родеры пытаются их остановить и гибнут, не останавливая, и что надо,
несмотря на темень и дикий ливень, бежать из обреченной столицы, мало кто
подумал о таком разумном шаге. Клуры, мастера воздушных полетов, обладали
неплохой водолетной силой. Но хоть водолетов у них было больше, чем у
родеров, и они все свои машины быстро подняли в бой, разница была слишком
велика, чтобы они могли отбросить нас. И мы трое, Гамов, Прищепа и я, с
восторгом увидали, с каким воинским изяществом, с какой штабной
дотошностью Пеано спланировал решающую воздушную операцию той бурной ночи.
Обе сопровождающие дивизии, больше двухсот пятидесяти водолетов, ярко
высвечивая прожекторами, сбивали отчаянно атаковавшие водолеты клуров -
всего около сорока машин подняли те в воздух. Только храбрость вражеских
пилотов, их яростное стремление защитить свою столицу затянули этот
воздушный бой - результат его был заранее предрешен. А машины Каплина, не
втягиваясь в схватку, плавно опускались на площади и улицы Фермора. Из них
вырывались десантники и захватывали намеченные объекты.
- Гамов, главные враги в наших руках, - сказал я. На экране отряд
десантников под командованием Ивана Кордобина - я сразу узнал его в сиянии
корабельных прожекторов - ворвался в самую роскошную гостиницу Фермора,
пятиэтажный "Светоч", здесь разместились все знатные участники
конференции, включая и Аментолу.
- Будем надеяться! - с волнением отозвался Гамов и встал. -
Семипалов, вы пойдете к себе?
- Куда к себе? Домой? У меня нет дома, Гамов. И в своем кабинете мне
сейчас нечего делать. Я останусь здесь.
На экране возникали полураздетые пленные - жалкие, насмерть
перепуганные, каждый был знаком по тысячам изображений, - знаменитые
правители государств, важные дипломаты, носители древних фамилий и высоких
званий. Аментолы среди них я не увидел. Прищепа, переключая экран с одного
датчика на другой, все выискивал в толпе пленных мужчину средних лет,
седовласого, высокого, изящного, с темными густыми бровями над черными
глазами - таким мы всегда видели Аментолу.
- Да брось ты свой поиск, Павел, - с досадой сказал я. - Никуда этот
державный подонок не денется. Если он в Ферморе, то его найдут. И сообщат
тебе первому. Завтра мы будем знать точно, в наших ли он руках или
скрылся.
- Ты чего-то хочешь, Андрей?
- Хочу. Не любоваться перепуганным президентом, а поглядеть захват
лагерей военнопленных.
Захват лагерей военнопленных был главным в нашем плане, а вовсе не
рейд на Фермор или пленение вражеского командования. И то, и другое -
десант в столице Клура и разгром штаба Вакселя - были очень важны, но мы
не могли не считаться с возможными неудачами - Ваксель с генералами мог
перед атакой куда-то переместиться, участники конференции в Ферморе могли
разъехаться по домам, или совершать массовые экскурсии по гостеприимной
стране, или в последний момент бежать из столицы, узнав, что на нее идут
водолеты. Подобные неудачи были бы прискорбны, но не катастрофичны. Мы и
мечтать не могли, что умный маршал издаст идиотский приказ всем затаиться,
пока бушует напущенный на них ураган. Я хочу подчеркнуть здесь: на
глупость врага мы ставки не делали, мы исходили из того, что в критической
ситуации он примет самые рациональные решения. Но и в этом случае мы
должны были победить.
Так вот, повторяю - главным в моем и Пеано плане являлся захват всех
лагерей военнопленных в Патине, Ламарии и Родере, освобождение пленных,
быстрое снаряжение их в новое боеспособное войско и последующая атака на
Вакселя не только с фронта, но и с тыла. Он должен очутиться между молотом
и наковальней, между плитами стального пресса. Атака с двух сторон - вот
что должно прикончить Вакселя, таков был замысел. Мы собирались повторить
в несравненно крупнейшем масштабе то, что так удалось нам, когда из тыла
врага пробивались к себе, а целая армия не смогла сдержать своим
перевернутым фронтом отчаянного удара наших двух дивизий. Кортезы,
хвастающиеся количеством захваченных пленных, упивающиеся перечислением
сдавшихся дивизий, теперь должны горько пожалеть, что пленных так много.
Ни Гамов, ни я и не помышляли, что можно разгромить неприятельскую армию
кратковременными ураганами и потопами, как бы они ни были сильны, а также
и нападениями с воздуха, сколько бы мощны ни были наши водолетные войска,
какой бы неожиданностью ни стало для врага, что мы вообще создали такие
войска. Но что кортезы, выдержав любой односторонний удар, даже
разрывающий их фронт, мощного сдавливания с двух сторон не снесут - на это
рассчитывали.
Прищепа тоже это понимал, но - натура разведчика - стремился к
сенсациям.
- Фермор один, и его можно хорошо разглядеть, а лагерей так много,
Андрей.
- Покажи два-три любых. По тому, как дело идет в них, мы составим
картину совершающегося в остальных.
Прищепа выбрал большой лагерь в Ламарии. На экране высветился
обширный четырехугольник, отгороженный двойным рядом колючей проволоки, с
восьмью вышками по периметру, с двумя десятками бараков внутри. На
центральной площадке уже стояли два наших водолета, у лагерных ворот,
запирая выход, опускался третий. Территорию заливали светом лампы на
вышках, к ним добавляли сияния прожекторы водолетов. Уши резал вопль
сирен, их жерла были настроены на боевую частоту звука, терзавшего нервы
ненамного слабей вибраторов. Десантники в шлемах, прикрывавших уши от
режущего визга сирен и глаза от слепящего сияния прожекторов, с
импульсаторами и вибраторами, схватывались на лагерных улочках, у входов в
бараки с охраной, захваченной врасплох, но еще пытавшейся сопротивляться.
На вышках охранники тоже дрались с лезущими наверх десантниками. Но везде
- и на земле, и на вышках - один за другим охранники поднимали руки,
какой-то лагерный офицер даже опустился на колени с поднятыми руками, а
рядом с ним синяя молния импульсатора располосовала офицера, не
пожелавшего сдаться. Этот, коленопреклоненный, видимо, ценил жизнь выше
воинской доблести. Пленные выбегали из бараков, кричали, махали руками,
обнимали освободителей.
- Какие скелеты! - воскликнул Прищепа.
- Ты ожидал разжиревших щек? Лагерь - не санаторий.
- Но и не камера пыток! Доводить людей до такого состояния -
преступление. За это кортезы ответят!
- Предоставь кары Гонсалесу. Показывай другой лагерь.
Прищепа перевел обзор из Ламарии в Патину. Здесь лагеря были не такие
крупные, как в далеком тылу. Их создавали наскоро - по мере того, как
Ваксель продвигался по нашей территории. И в лагере, что попал под
стереолуч, не было и намека на сражение. Здесь опустились два водолета, и
охрана сдалась без сопротивления. Тюремщики стояли в четком строю около
одного из бараков, похоже, назначенного им в местожительство, потом по
команде зашагали внутрь, на нары, освобожденные военнопленными. А на
площади - крики, объятия, толкотня. И еще мы с Павлом увидели танцы -
освобожденные и освободители кружились и пели на очищенном клочке земли. Я
сжимал губы, чтобы не расплакаться и не разразиться ругательствами. Ужасен
был этот веселый танец! Ничего страшней я не видел, хотя нагляделся на
раненых и умирающих. Люди в лохмотьях, кожа и кости, живые призраки -
нашли в себе силы кружиться с десантниками, здоровыми, сильными,
торжествующими, что спасли товарищей. То один, то другой валился и его
подхватывал партнер-освободитель, а к ним поспешал сосед, и оба выносили
потерявшего все силы пленного подальше от танцев. А на арену выбирался
новый живой скелет и изливал свое счастье в попытке танца с бережно
поддерживающим его крепышом-освободителем.
- Переключимся на третий лагерь? - спросил Прищепа.
- Хватит! Слишком много горя в радостных картинах на твоих экранах,
Павел!
6
Не один день должен был пройти, чтобы мы точно установили размер
наших удач и потерь. Но главное мы узнали уже на другой день. Успехи были
огромны, потери ничтожны. Даже в самых оптимистических прогнозах мы не
планировали такую удачу. Правда, Аментола бежал из Фермора еще до того,
как наши водолеты пересекли границу Родера и Клура - не поверил советам
своего командующего укрыться и переждать метеонападение. Где сейчас
находится беглый президент, наша разведка не дозналась, а сам он не
подавал сведений. И многих других важных особ мы недосчитались среди
захваченных в плен - кто убрался в свои страны, не дождавшись закрытия
конференции, кто успел бежать, кто, известив мир об участии в форуме, не
сумел прибыть на его открытие. Сейчас они радовались, что оказались столь
нерасторопными. Как бы там ни было, десятки властительных фигур, сотни
наблюдателей и журналистов были в наших руках - и Пеано заполнял ими
возвращающиеся водолеты. Он не собирался удерживать захваченный Фермор. К
столице Клура спешили войска из других городов страны, к ним
присоединялись высаженные в портах еще до нашего авианападения полки
кортезов, прибывшие из-за океана для пополнения армии Вакселя. Спустя
неделю ни одного нашего водолета не было видно в небе Клура, ни один наш
солдат не попирал ухоженную землю этой страны, лучшей страны на нашем
континенте. И Гамов строго запретил Пеано, оставляя Клур, производить
разрушения, даже крепости велел не трогать. Не могу сказать, чтобы Пеано
такая категоричность порадовала, я тоже высказал сомнения. Но Гамов
предугадывал будущее проницательнее нас.
Только одно темное пятно мы увидели в сиянии нашего успеха. На второй
день, воротившись в Ставку, я снова просматривал захват лагерей
военнопленных, и снова радовался счастью освобожденных людей, и снова
впадал в ярость, видя изможденные лица, худые руки, с трудом
передвигающиеся ноги.
- В нашем плане появились серьезные изъяны, - сказал я Гамову. - Мы
можем переодеть этих людей в хорошую одежду, снова кормить досыта. Но
бросать их в бой нельзя, сражения им пока непосильны.
Гамов оценивал положение одинаково со мной.
- Продовольствие перебросим на водолетах?
- Возражаю, - сказал я. - В тылу у Вакселя гигантские склады
продовольствия. Нужно срочно овладеть ими, пока их не эвакуировали и не
сожгли. У кортезов недостатка в продовольствии не было. Захватив тыловые
склады, мы заставим их почувствовать, что такое лишения в еде и
боеприпасах: кортезы не из тех, кто хорошо сражается голодным.
Пеано с обычной своей энергией переориентировал десанты на
интендантские базы. Гонсалес порадовался, что больших передвижений войск в
тылу врага в ближайшие недели не предвидится.
- Военнопленные временно остаются на своих местах, - объявил он. - И
не потому, что их надо подкормить и подлечить. Это забота Пеано. Я
преследую собственные цели. Злодеяния требуют отмщения. Отмщение
справедливей совершать там, где злодеяния творились. То есть в лагерях
военнопленных. В каждый захваченный лагерь я командирую работников Черного
суда. Они и будут решать, кто из охранников достоин жестокой кары, а кого
освободить от дополнительного наказания, кроме плена.
Пустовойт потребовал, чтобы и его представитель был в судах над
охранниками лагерей и имел право отменять решения своего "черного"
коллеги, если найдет их несправедливыми. Ибо милосердие выше кары, он
просит философскую эту истину утвердить в качестве закона политики.
Гонсалес запальчиво возражал. Еще никогда я не видел нашего робкого
министра Милосердия в таком огне, а министра Террора, жестокого по
должности и по душе, в таком негодовании. Красавец Аркадий Гонсалес так
изменился, что стал почти уродлив, а уродливый Николай Пустовойт
засветился и похорошел. Вел Ядро, как обычно, я. Я дал им накричаться
вволю, а потом обратился к Гамову:
- Я поддерживаю Милосердие. Наш добрый друг Гонсалес отлично
исполняет свои обязанности, но постоянно грозить карой - политика не из
лучших. И на справедливый террор нужна узда, чтобы он не превратился из
политики в злобу.
Гонсалес метнул в меня гневный взгляд - как бы предупреждая, что не
забудет противодействия. А Гамов не захотел поддерживать одного спорщика
против другого: оба ведут одно дело, только разными средствами. На
присутствие Белого судьи на Черных судах он согласился.
Забегая вперед, расскажу об одном из судилищ в крупном лагере в
Родере. Омар Исиро подробно высветил этот суд по стерео. В нашей стране
его видели, наверно, все, но и за рубежом он демонстрировался. В лагере на
тысячи три заключенных охранников было свыше двух сотен. Оба судьи - Белый
и Черный - сидели рядом, по бокам разместились шесть помощников судей,
бывшие пленные. Суд совершался в гараже, где раньше стояли боевые машины,
обвиняемые и публика - недавние военнопленные - стояли. Обвинитель, тоже
из пленных, перечислил преступления охранников, в общем, стандартные -
избиения, ругань, карцер за нарушения режима, кража продуктов. Начальник
лагеря Ишим Самино, высокорослый, краснощекий кортез, отвечал на вопросы
судей угодливо - понимал, что заплатит своей головой, если не оправдается.
- Обвиняемый, почему у вас в личном сейфе оказалось так много денег -
и наши калоны, и кортезские диданы, и родерские доны - состояние,
тысячекратно превышающее ваше жалование? - так начал допрос Черный судья -
фамилии его не помню, облик тоже не сохранился в памяти: Гонсалес умел
подбирать внешне маловыразительных сотрудников, зато грозно выражавших
себя в приговорах. И продолжал: - Начнем с калонов, это, очевидно,
отобранное достояние пленных. Верно?
- Так точно. Все пленные обыскиваются. Их деньги доставляли мне.
- Что вы собирались делать с отобранными деньгами?
- Ну, как что? Деньги же! Если бы оккупировали вашу страну, там эта
валюта в ходу...
- А диданы, а доны? У пленных вы их отобрать не могли. Откуда они?
- Копил понемногу...
- И понемногу накопили много? А точней?
- Точней не припомню...
- Разрешите справку, - заявил обвинитель. - В лагерь часто прибывали
машины с продовольствием, лекарствами, вещами - всем, что отпускалось для
пленных. И это скудное добро разворовывалось охраной, львиная доля
доставалась майору Самино, но и каждый охранник получал премию за службу.
В котлы закладывалось меньше половины нормы, хотя и полная норма
гарантировала лишь выживание, а не здоровье. Что же до лекарств, то две
трети их продавались на сторону.
Майор Самино пытался защищаться.
- Мы лечили раненых и больных. Многие выздоравливали.
- Очень немногие, - возразил обвинитель. - Вот справка за полгода.
Поступило в госпиталь 120 человек, 45 выжили, 75 погибли.
Майор молчал, опустив голову.
- В разных палатах госпиталя неодинаковые результаты лечения. В
палатах врача Габла Хоты было 48 больных, выздоровело 32, умерло 16. В
палатах врача Попа Барвелла лечилось 72 человека, выжило всего 13.
- У Барвелла были тяжелые больные, - сказал начальник лагеря.
- Ложь, - установил обвинитель. - По записям те же болезни и ранения.
Зато у врача Габла Хоты не найдено лекарств, кроме занесенных в запас, а у
врача Барвелла масса лекарств, записанных как уже использованные. В том
числе и консервированная кровь, переливания которой Барвелл ни разу не
делал, но аккуратно вписывал в расход.
Черный судья вызвал врача Попа Барвелла.
- Для чего вы сохраняли лекарства, записывая их в расход?
- Хотелось иметь запас на случай, когда лекарства реально могли
помочь, кому они были уже бесполезны, не давал. А записывать надо было в
расход, чтобы лечение выглядело по форме. Мы часто тратим дорогие
лекарства, зная, что они не помогут. Зато иным больным отпускал лекарств
больше положенного, если верил, что они подействуют.
- Почему такой высокий процент смертности в ваших палатах?
Барвелл пожал плечами.
Судья вызвал Габла Хоту, молодого человека с худым лицом.
- Хота, в вашей палате умирала треть поступивших пленных. Почему
такой высокий процент смертности?
- У нас не хватало лекарств, питание было недостаточным.
- Оно было недостаточным, потому что в лагере разворовывали продукты.
Вы использовали все отпущенные вам лекарства?
- Все, конечно. Нормы лекарств были скудны. Особенно не хватало
консервированной крови.
- Вы не просили кровь у вашего коллеги Попа Барве...
