Сергей Снегов. Диктатор
страница №7
...явстреча с Ширбаем Шаром сразу по приезде Ширбая. Встречи происходили при
других лицах, разговоров наедине не было.
- Прямых свидетельств, что Войтюк передает секретные данные, стало
быть, нет?
- Прямых нет. Косвенные абсолютны. На Западный фронт прилетел
Фердинанд Ваксель, четырехзвездный генерал, заместитель
главнокомандующего, то есть самого Амина Аментолы. И созвал командующих
армиями и корпусами. О чем совещались, пока не знаю, но практические
результаты уже известны. Кортезы поспешно усиливают свой северный фланг. В
движение пришли огромные массы войск, дороги заполнены колоннами машин и
людей. Видимо, кортезам стало известно о готовящемся здесь нашем
наступлении, и они срочно организуют защиту.
- Если так, то подозрения против Войтюка обоснованы, - задумчиво
произнес Гамов. - Семипалов, у вас такой вид, словно вы встревожены или
недовольны.
Я ответил с намеренной резкостью:
- Вы правы, Гамов: я встревожен и недоволен. Встревожен тем, что
кортезы усиливают свой северный фланг. И недоволен, что мы спровоцировали
их на это.
- Но надо же было разгадать тайные функции Войтюка, - возразил
Прищепа. - И вы сами согласились на передачу обманных сведений.
Прищепа не видел, что мы оплошали, а я уже понимал это. И даже
подобие улыбки сползло со всегда улыбчивого лица Пеано, он тоже уловил
опасность. Но Гамов был еще далек от правильного видения. Такие промахи с
ним бывали редко, но все же бывали. Я постарался довести до него реальные
возможности новых действий кортезов. Вокруг Забона оборона сильная, но не
маневренная - крепости, мелкие узлы сопротивления. Натиск трех-четырех
дивизий оборона выдержит. Но если враг бросит несколько корпусов? Он,
конечно, скоро доведается, что испугавшая его информация лжива и
наступления на севере мы не планируем. Не захочется ли ему тогда
превратить свою ошибку в успех? Не ринется ли он всей своей массой на нашу
оборону? Потерять второй центр страны - не слишком ли дорогая цена за
разоблачение шпиона?
- Семипалов, мы ведь тоже планируем наступление, - возразил Гамов. -
И если противник перебросит часть своих войск на север, то этим ослабит
оборону в центре. Шансы нашего победного наступления здесь возрастают.
Все это было верно, конечно. Крупное наступление в центре должно было
отбросить противника в глубь Ламарии, вернуть нам потерянные области и -
главное - ликвидировать тяжкие последствия измены Патины. Но каков бы ни
был этот успех, он не мог компенсировать потери Забона, а такую грозную
возможность я сейчас не мог исключить.
Даже враги не отрицали в Гамове выдающегося военного таланта. Но
сейчас он трагически ошибся. Я видел просчеты Гамова. Но не мог его
переубедить.
6
Когда конференция открылась, выяснилось, что наши союзники и понятия
не имеют, что их ожидает. До сих пор не понимаю их слепоты. Они знали, что
смена власти произошла путем переворота, а не по добровольной уступке
Маруцзяна. И видели, что Гамов отвергает прежнюю стратегию и предпочитает
свою. Но им воображалось лишь усиление старой политики, а не крутой ее
поворот. И они нажимали на прежние педали. Мы услышали громовые речи
против Кортезии. Но о реальных делах союзники и не заикались, если не
считать реальным делом запросы товаров и денег.
- Я им такое скажу, что они завертятся, - пообещал Гамов.
Вудворт угодливостью не грешил и возразил Гамову:
- Грубые действия хороши в бою, а мы с союзниками еще не воюем. Не
осложняйте пока моей работы.
Гамов не забыл советов Вудворта, когда произносил свою программную
речь. Он поблагодарил союзников за моральную поддержку в борьбе с
Кортезией - их сочувствие нас трогает и воодушевляет. И после словесных
сладостей объявил, что прекращает всякую помощь оружием, материалами и
деньгами нашим верным и благородным друзьям. Причина: бедственное
положение внутри Латании. Прежние наши правители скрывали, что
промышленность подошла к упадку, сельское хозяйство уже не способно
обеспечить население продовольствием и поражение наших войск - не
случайность военной фортуны, а жестокое следствие общего состояния. Когда
наши войска погонят врага на запад, только тогда появится возможность
помощи нашим доблестным союзникам.
Вот такая была речь у Гамова - до ошеломления ясная. И произвела она
то действие, которого он желал - потрясение. Один Лон Чудин сохранял
подобие спокойствия, даже улыбался. У президента Великого Лепиня имелся
важный бзик, все о нем знали, - он не позволял себе показывать слабость, и
это было единственной его слабостью. И он не перестал быть статуей самого
себя - взирал на всех со сцены величественно и улыбчиво.
Зато его брат кипел. Это было занятное зрелище, красочное негодование
долговязого Кира Кируна. Он пожимал плечами, разводил руками, то
ухмылялся, то кривился, то - в высшем градусе недоумения - закатывал
глаза. Воображаю, что он в это время говорил своему левому соседу,
президенту Собраны Мгобо Мардобе, темнокожему мужчине лет сорока.
Высоколобый, толстогубый, умноглазый Мардоба лишь кивал головой - похоже,
молчаливо соглашался со всем, что наговаривал взбудораженный Кирун. Это,
разъяснил мне потом Вудворт, была особенность Мардобы - он всегда
молчаливо соглашался со своими собеседниками, а если его принуждали
говорить - он старался этого избегать, - то, к удивлению, слышали от него
отнюдь не благожелательное согласие, а порой сильные и умные возражения.
Всех сильней негодовал Кнурка Девятый. После речи Гамова он обложил
Вудворта со всех сторон - куда неторопливый Вудворт ни поворачивался,
маленький хозяин Торбаша оказывался перед ним. Я проходил мимо и уловил
частицу их беседы. Король хватал волосатой ручкой за лацкан вудвортовского
пиджака и возмущенно стрекотал свистящим голоском:
- Господин министр, встаньте на минутку на наше место. Вы наш сосед,
хороший сосед, хотя, не скрою, кое-какие пограничные территории
представляются нам спорными, да, очень спорными...
- Но ведь сейчас проблема не в пограничных территориях, - пытался
прорваться в его речь Вудворт. - Мне думается, ваше величество...
- Нет, вам не думается, это мне думается, господин министр, -
пересвистывал его король Торбаша. - Ибо лишь уступая доброму чувству к
вам, нашему великолепному соседу, мы и поднялись на могущественную
Кортезию, из уважения к вам, из сочувствия к вашей борьбе и в расчете на
вашу помощь. Это же ясно, господин министр! А теперь что? Брошены на
произвол судьбы, воевать с ней один на один... А ведь это Кортезия, вы же
должны понимать!
Вудворту отказала дипломатическая выдержка.
- Сколько знаю, еще ни один ваш солдат не вступил в реальную схватку
с кортезами.
- Не вступил, а почему? Нет солдат, надо же их собрать, обучить,
вооружить, а без вашей помощи, вы меня понимаете... И у нас же нет общих
границ с Кортезией! Мы хотели объявить ей войну, чтобы она высадилась на
нашей земле, и тогда мы героически нападем, вот такой план. Сам господин
Маруцзян и великий маршал Комлин...
На заключительных заседаниях конференции я уже не появлялся. Хватало
своих неотложных забот.
Произошло несчастье, которое мы сами спровоцировали и против которого
я предостерегал Гамова. Кортезы не обнаружили серьезной концентрации наших
сил на северном фланге и двинулись сами. Все выгоды были у них - и перевес
в войсках, и преимущество в технике. Они ринулись на Забон. Я потребовал
заседания Ядра и не подбирал успокоительных словечек: для дальнейшего
успеха в войне и для защиты населения Забона надо сдать этот город врагу.
Гамов смотрел так, словно я сошел с ума.
- Сдать Забон? И вы серьезно, Семипалов?
- Мы перемудрили с обманом противника и должны теперь выкрутиться из
своей же паутины с наименьшими потерями.
И я объяснил, что отстоять город можно лишь в том случае, если
энергично переадресовать ему все резервы, подготовленные для центрального
фронта. Но тогда ни о каком наступлении на западе и не мечтать. И
результат: Забон сохранили, но западных областей не отвоевали, Патину не
наказали за измену, Ламарию не покорили, а родеров не отбросили за их
естественные границы. Ни одной стратегической цели не достигли, такова
реальная цена того обмана, в который мы ввели противника. Не всякий обман
врага идет на пользу, когда имеешь дело с кортезами.
Но иная картина рисуется в случае, если сдадим Забон, продолжал я.
Враг, чтобы взять его, подтянет сюда новые корпуса, превратит этот участок
в поле своих максимальных усилий. То есть ослабит свой центральный фронт
гораздо больше, чем если бы просто хотел отразить наше обманное
наступление с севера. И тогда разразится наше хорошо обеспеченное
наступление на центральном фронте. И мы обойдем с запада армии,
захватившие Забон, - он станет мышеловкой, в которой захлопнется ударная
мощь врага.
- План победы на всем фронте требует запланированного поражения на
севере, - так закончил я свой анализ ситуации.
- Чудовищно! - воскликнул Гамов. - Могла же такая идея прийти в
голову - сдать Забон!
- Главное - победить в войне, а не отстоять тот или иной город! -
возразил я. - Я вас не узнаю, Гамов! Вы ли убеждали нас, что войну надо
вести неклассическими методами! И колеблетесь, когда встала простенькая
для любого шахматиста задачка - идти на оправданную частную жертву ради
общего успеха в игре.
- Семипалов, война не перестановка фигур на доске, а страшные
приговоры тысячам людей. Все во мне протестует против запланированной
гибели лучшего города страны!
- Красивые слова! - бросил я. - Если мы не добьемся радикального
успеха на всем фронте, погибнет куда больше людей, чем в любой битве за
город. Вы это понимаете не хуже меня, Гамов.
Он понимал это. Внезапно постарев, он обводил нас потухшими глазами.
Для нас с Пеано, ныне профессиональных военных, сдача или защита отдельных
городов была военной операцией, а Гамов уже и тогда ощущал себя чем-то
вроде предстателя за всех страждущих. Он не мог дать санкции на
единственно разумный стратегический план.
- Разрешите мне, - сказал Вудворт. - Хочу предупредить, что сдача
Забона может поколебать союз Нордага с нами. Нордаг разочарован отказом в
материальной помощи. Если у них на границе появятся корпуса родеров, вряд
ли они останутся безучастными.
- Что значит - не останутся безучастными? Разорвут союз или начнут с
нами войну? Хотелось бы определенности.
Усмешка на худом лице Вудворта была выразительней слов.
- Дорогой Семипалов, дипломатический язык, в отличие от военного,
всегда содержит в себе элемент неопределенности.
Гамов счел предостережение Вудворта аргументом в свою пользу.
- Забон защищаем! А на западном фронте начинаем наступление
немедленно. Оно заставит кортезов призадуматься, стоит ли искать успеха на
севере ценой значительных потерь в центре.
На этом и закончился военный совет. Я сказал еще, что поеду в Забон
проверить оборону города. Хотел бы совершить эту поездку вместе с Пеано и
Прищепой. Гамов проводил меня до двери, а там остановил.
- Нам нужно поговорить втроем, Семипалов. Приходите завтра ко мне с
женой. Ее присутствие необходимо.
- Завтра буду в Забоне. Сегодня подойдет?
- Вызовите жену и приходите в маленький кабинет.
Министерство организации, где Елена трудилась заместителем Бара,
располагалось неподалеку от государственного дворца. Я позвонил ей, она
вскоре пришла. Я ждал ее в том же зале, где мы заседали.
- Что-нибудь случилось, Андрей? - спросила она с тревогой.
- Случится через несколько минут. Гамов пригласил нас для секретного
разговора.
- Ты ожидаешь чего-нибудь плохого, Андрей?
- Даже не представляю себе, чего он хочет.
Мы постучались в кабинет Гамова. В прихожей еще не было
телохранителей, как это стало обычным впоследствии. Гамов показал нам на
диван, а сам сел за стол - создавал впечатление, что разговор, хоть и
личный и секретный, будет все же в чем-то и служебным. Я так понял
распределение мест, но Елена не приучилась еще ощущать значение мелочей,
зато точней чувствовала подспудность. Она лучше подготовилась к беседе
втроем, чем я.
- Хочу договориться о совместных действиях против наших врагов, -
начал Гамов. - Надо перехитрить разведку врага. Повести ее по ложному
следу. Без вашей доброй помощи сделать это трудно.
Он помолчал, переводя глаза с меня на Елену и с нее на меня. Терпеть
не могу, когда в меня долго всматриваются.
- Вы хотели нас сразу заинтересовать, Гамов. Считайте, что добились
своего. Слушаем дальше.
- Хочу продолжить игру в дезинформацию. Через Жана Войтюка, - сказал
дальше Гамов. - Сведения, переданные Войтюку Вудвортом, имели большие
последствия. Ясно, что Войтюк пользуется в разведке высоким авторитетом.
Лишь полной верой в его информацию можно объяснить энергичные действия
маршала Вакселя. Быстрый ответ на подкинутую лживую информацию поставил
нас в трудное положение. Не исключено, что Вудворт пережал в информации.
Чтобы впредь такого конфуза не повторялось, надо разъединить Войтюка с
Вудвортом и свести с человеком, более осведомленным в государственных и
военных делах. Ибо лишь такой человек сумеет передавать шпиону нужную нам
информацию по всем вопросам, а не только по проблемам специального
ведомства. Есть ли у нас такой человек?
- Даже два. Прежде всего вы, Гамов. А вторым, смею надеяться, буду я.
- Правильно, двое. В мое окружение Войтюку не войти. Значит, вы,
Семипалов. Хочу перевести Войтюка к вам. Вам нужны свои консультанты по
международным делам. Отличные возможности для контакта.
Я помедлил, прежде чем задать следующий вопрос. Гамов знал, о чем я
буду его спрашивать, - и волновался еще больше, чем я. В минуты большого
волнения он съеживался и бледнел: состояние, противоположное налетавшей на
него ярости, тогда лицо наливалось кровью.
- Хорошо, контакт. Но какого рода? Сдружиться с Войтюком и в
приятельской болтовне делиться с ним государственными секретами?
- Нереально. Если Войтюк и вообразит, что достиг приятельства с вами,
и уверится, что вы болтун, то его хозяев в этом не убедить. Они глубоко
изучают ваш характер.
- Тогда - измена, Гамов. Не реальная, а обманная, так? Притвориться,
что я враг всему, что у нас делается, враг вам, враг самому себе, враг
своей родине? Я верно понял вашу мысль?
- И верно, и неверно. Враг мне - верно. Но почему враг своей родине?
Диктатор еще не вся страна, а только человек, захвативший в ней верховную
власть. Вы играете роль моего соперника, человека, считающего, что сами вы
куда бы лучше правили страной. И в дружеских разговорах с Войтюком
критикуете мои действия, а попутно снабжаете его секретной информацией,
которая должна дезориентировать врагов.
- Не подойдет. Соперничество с диктатором еще не повод становиться на
путь измены. Договаривайте - хотите причин для нашей вражды более личных,
чем политическое соперничество?
- Договариваю - именно так! Вы должны изобразить моего личного, моего
интимного врага.
Если у Елены и были сомнения относительно ее роли в предполагаемой
игре, то теперь они рассеялись. Она вспыхнула, глаза ее зло заблестели.
- Вы хотите сделать меня своей любовницей, Гамов, чтобы превратить
моего мужа в своего личного врага?
Гамов редко улыбался, почти никогда не смеялся. Возбужденным,
возмущенным, разгневанным, категоричным я видел его часто, но просто
улыбающимся - почти не приходилось. А сейчас он улыбался, и улыбка мне не
понравилась. Она была из тех, какие называются душевными, такими улыбками
стараются расположить к себе, скажу сильней - задурить и очаровать.
- Только сделать вид, что моя подруга, Елена. Ваш муж ревнив, он сам
в этом признается. И об этой его черте, конечно, быстро дознаются
противники. Почему не сыграть на ревности вашего мужа для успеха
государственных задач? Сыграть только на представлении о его ревности, а
не возбудить ее реально. Тогда его тайная недоброжелательность ко мне в
глазах противников станет обоснованной - и любая информация от него
приобретет доказательность. Вот такую предлагаю игру.
Я молчал. Мне вспоминалось, что Гамов дознавался, ревнив ли я,
задолго до того, как стал важной политической фигурой - загодя прикидывал,
как станет действовать, когда будет диктатором. И ни о каком Войтюке мы
тогда не знали! Я почувствовал себя бессильным против него. Игра расписана
неотвергаемо, роли розданы - и властный кивок режиссера командует выходить
на сцену!
Елена тронула меня за руку.
- Андрей, что скажешь мне?
Я сделал усилие, чтобы говорить спокойно.
- По-моему, игра стоит свеч.
Гамов радостно сказал:
- Вот и отлично! Разыгрываем треугольник, классический для внешнего
глаза, но совершенно неклассический по сути.
Он снова восхвалял свои неклассические методы борьбы! А я вдруг
ощутил, что он проигрывает. Он хотел возбудить во мне видимость тайного
недоброжелательства, сохранив реально мою преданность и служение его воле.
И преданность, и служение сохранялись, тут он не ошибся. Но появилось
что-то новое в моем отношении к нему. Какая-то внутренняя холодность -
первый признак реального, а не выдуманного недоброжелательства. У Елены
блестели глаза, она уже входила в свою новую роль политической актрисы.
7
К чести Омара Исиро, ни стерео, ни газеты не приукрашивали военного
положения. На уличных стереоэкранах Забона ежечасно вспыхивали цветные
схемы расположения наших и вражеских войск. Мы втроем - Пеано, Прищепа и я
- промчались с вокзала в штаб обороны. Я остановил машину у газетного
киоска, купил "Трибуну". Лохматоголовый лидер оптиматов Константин Фагуста
воспользовался нашими неудачами на фронте для очередного удара по Гамову.
Неистовый редактор "Трибуны" крупными буквами извещал в заголовке им же
написанной статьи, что "и одного бумажного калона не стоит наша разведка".
И доказывал, что только дураки либо предатели могли проглядеть крупное
сосредоточение неприятельских сил на северном фланге.
Я передал газету Прищепе, потом ее прочитал Пеано. Главнокомандующий,
как всегда, мило улыбался. У Прищепы зло сверкали глаза. Он ненавидел
Фагусту. Он и раньше говорил мне, что не понимает, почему Гамов
покровительствует этому истерику.
- В народе - тревога. Тревогу Фагуста отразил, - заметил я. - Этого у
него не отнять - острого ощущения наших провалов. Но откуда он берет свою
информацию, Павел?
- Каждый день - от Исиро. После особо скандальных статей его вызывает
Гамов. Но Фагуста - единственный человек, на которого Гамов мало влияет и
пока мирится с этим. - И Прищепа добавил со злостью: - Долго это не
продлится. Я подберу ключи к секретам вызывающего поведения редактора
"Трибуны" - и Гамов поймет, с какой гадиной имеет дело.
Это прозвучало достаточно грозно. В отличие от Гамова, мой друг Павел
Прищепа - как, впрочем, и все мы, друзья Прищепы, - не был одарен
способностью провидеть грядущее.
В штабе мы познакомились с последней картой боевых действий. Карта
выглядела безрадостно. На Забон наступало в пять раз больше неприятельских
дивизий, чем мы могли выставить на защиту. Я смотрел на карту и снова
думал, что лучший исход - объявить Забон открытым городом. Чтобы избавить
от бомбежек с водолетов. А затем и сдать его. Оперативная карта в Забоне
кричала о том же разноцветными флажками, мигающими огоньками и зелеными
вспышками на местах, где значились неприятельские аэродромы: каждая
вспышка означала посадку нового водолета-бомбардировщика. Я молчал. Меня
окружали защитники города. Я не мог им сказать, что не верю в устойчивость
их защиты. Зато Пеано уверил их, что с Западного фронта движутся хорошо
вооруженные дивизии, с восточных заводов скоро подойдут батареи полевых
метеогенераторов - потоп низвергнется на врага, когда он вступит в низины
перед городом.
Все это верно, конечно: и дивизии перемещались на север, и на заводах
спешно заканчивали сборку новых метеогенераторных установок, и все запасы
сгущенной воды направлялись в Забон. Лишь одного не сказал Пеано: и враг
это все знает. И если малоизвестный нам пока Фердинанд Ваксель не дурак,
не лентяй, не медлителен - а как нам хотелось бы видеть его таким, - он
выиграет в том, в чем мы сегодня всего слабей: в расчете времени. Он все
мог сделать скорей, чем мы, он просто был ближе к Забону, чем наши
маршевые дивизии, чем наши метеогенераторные заводы, чем те предприятия и
города, где мы срочно изыскивали энерговоду. Я на его месте использовал бы
эту фору во времени. У меня не было оснований считать, что Фердинанд
Ваксель глупее меня.
- Хочу ознакомиться с разведывательными цехами, - сказал я Павлу.
Уже давно прошло то время, когда я удивлялся приборчикам капитана
Павла Прищепы и тщетно допытывался секрета их конструкции. Теперь мне по
должности надлежало все знать о них. И я сам подписывал приказы,
превращавшие кустарные мастерские, изготовлявшие такие аппараты, в хорошо
оснащенные заводы. И присваивал этому производству высший приоритет, и
ассигновывал полковнику Павлу Прищепе такие суммы, от которых у моего
друга капитана Прищепы застопорило бы дыхание и помутилось в глазах, но
которые полковник с возмущением называл мизером и жаловался Гамову, что я
недооцениваю нужды разведки.
Мы с Пеано шли за Павлом, а впереди двигались два офицера,
предъявлявших охране разрешение на вход то в одну, то в другую дверь - для
каждого помещения требовался свой пропуск. Лаборатория ближней разведки
размещалась на девятом этаже Штаба обороны Забона - четыре оперативных
зала, уставленных командными приборами, и один обсервационный. Оперативные
залы ни меня, ни Пеано не интересовали, в них переводились на машинный
язык директивы, какие мы сами вырабатывали. Но в обсервационном зале мы
задержались. Здесь высвечивались все действия противника в районе Забона.
Обсервационный зал напоминал обычные залы только по названию, а
реально был овальным туннелем, густо уставленным самописцами. Несколько
перегородок - от пола до потолка - разделяли выпуклую стену на отсеки:
"Юг", "Юго-запад", "Запад", "Северо-запад", "Северо-восток". Перед
пультами, наблюдая за картиной своего района, сидели по два разведчика.
- Двенадцать приборов на одного разведчика, не много ли? - спросил
Пеано.
- Можно и больше, но нет нужды, - ответил Павел. - За самописцами и
интеграторами не наблюдают. Дежурные следят лишь за своими личными
датчиками на территории противника.
Я смотрел на цифры, вспыхивавшие на одном из интеграторов в отсеке
"Юго-запад". На этом направлении Фердинанд Ваксель развернул наступление,
уровень на интеграторе показывал чуды железа, перемещавшегося по шоссе No
13, - танков, автомашин, электроорудий, резонаторов, импульсаторов, вплоть
до гвоздей в сапогах солдат. Датчики не расчленяли, сколько металла
приходится на каждый вид снаряжения и оружия, только "железный вес". Я
глядел, как быстро скачут цифры на счетчике, и мысленно видел шоссе,
заполненное людьми и машинами - большие, очень большие силы бросал
главнокомандующий кортезов на Забон! Гамов не захотел добровольно сдать
город. Сумеем ли мы отстоять его? Найдем ли защиту от такой лавины людей и
металла?
Павел показывал Пеано металлический стерженек - по виду обыкновенный
гвоздь. Это и был интегратор продвигающегося мимо него железа.
- Такие датчики вбиты в деревянные столбы, присыпаны землей вдоль
дорог, приварены к фермам мостов. Найти их трудно, а еще трудней
расшифровать их передачи.
- А личные датчики? - выспрашивал Пеано.
- Принцип тот же. Интегратор и воспринимающий аппарат. Просто для
большей секретности личный датчик настроен на индивидуальное биополе
разведчика либо на его столь же индивидуальный приемник.
- Понял. Личный датчик осуществляет связь дежурного разведчика с его
агентами на территории противника. Так?
Я подошел к сектору "Северо-восток". Здесь висели такие же приборы,
только их было поменьше - этот сектор высвечивал территорию Нордага, не то
нашего нерешительного союзника, не то столь же нерешительного нейтрала. В
этой небольшой стране руководители меньше публично кляли Кортезию и не
распинались в любви к нам. Но зато, в отличие от других соседей, не
выпрашивали ни товаров, ни денег. Президент Нордага даже не приехал на
конференцию - прислал одного министра.
Меня встревожили показания интеграторов "Северо-востока". На дорогах,
примыкавших к нашей границе, перемещались слишком большие массы металла.
Вудворт предупреждал, что любой союзник может превратиться в открытого
врага. Нордаг, если и не превращался во врага, то основательно укреплял
свою пограничную оборону.
- Возвращаемся в штаб, - сказал я Прищепе и Пеано.
В штабе я вызвал по видеотелефону Гамова.
- Положение грозней, чем я опасался, - сказал я. - У Вакселя больше
сил, чем мы предполагали. И мне не нравится, что на границы Нордага
интенсивно выдвигаются войска. Потребуйте от Штупы срочной готовности к
большому метеоудару. Пеано вылетает в Адан торопить действия на Западном
фронте, я остаюсь в Забоне.
- Оставайтесь. О ваших подозрениях относительно Нордага информирую
Вудворта. Мне давно не нравится ледяная сдержанность нордагов, но Вудворт
к ним благоволит.
Штупа прилетел в ту же ночь. К утру пришел состав с
метеогенераторами. Штупа приступил к монтажу метеоустановок. Я попросил
его явиться ко мне в штаб.
- Когда начнут действовать метеогенераторы? - спросил я.
- Спустя двое суток мы разыграем такой ураган, что у кортезов слетят
все каски с голов, - ответил Штупа.
- Спустя двое суток кортезы подойдут к возвышенностям вокруг города,
к нашей последней линии обороны. Казимир, - сказал я, пренебрегая
условностями обращения, - ветром армию Вакселя не сдуть. Ее надо потопить
в низинах! Только это может вызволить Забон до подхода дивизий с Западного
фронта.
Штупа ответил не сразу. Он очень изменился, наш министр погоды
Казимир Штупа. Еще недавно я встречался в квартире генерала Леонида
Прищепы с другом его сына - миловидным военным метеорологом, почти юношей
Казимиром. Он тогда казался еще моложе своих лет. А сейчас передо мной
сидел человек, утративший всю прежнюю миловидность, утомленный, хмурый,
неразговорчивый. Он был много старше своего возраста.
- Сколько надо дней потопа? - спросил он.
- На полное сосредоточение идущих на подмогу дивизий - две недели.
Первая дивизия подойдет через неделю.
- О двух неделях и не мечтать. И неделю не обеспечу.
- Сколько же дней вы гарантируете?
- Три, максимум четыре.
Теперь замолчал и я. Четырех дней ливня могло не хватить.
- Хорошо, - сказал я. - В смысле плохо, а не хорошо. Раз так, не
будем торопиться с ливнем. Хляби небесные разверзнем, когда кортезы начнут
карабкаться на высоты. Это даст нам выигрыш в сутки.
Штупа ушел на монтажную метеоплощадку. В штабе мне выделили отдельную
комнату со стереоэкраном во всю стену и пультом набора информации. Теперь
на своем экране я мог продублировать любой интегратор и самописец
подземной разведывательной лаборатории - каждому прибору отвечала своя
комбинация цифр на моем пульте.
Маршал Ваксель дошел до такой наглости, что не сбивал летающих над
ним аэроразведчиков. Он был уверен в своем превосходстве над нами. Он
знал, что я прибыл в Забон и командую обороной. Между нами протянулась
невидимая связь. Он издевался надо мной уже тем, что давал разглядывать,
как движутся его дивизии. Павел доставил мне портрет Вакселя, я поставил
фотографию на стол. Фердинанд Ваксель, представительный мужчина лет
пятидесяти, победно светил четырьмя золотыми звездами на отворотах
мундира, тонкогубое лицо кривила насмешливая улыбка, глаза смотрели
проницательно и властно. Я вдумывался в его лицо, как в загадку, искал в
этом открытом лице подспудности, но не находил ее. Ваксель был ясен, как
обитый железом стенобитный таран. И такой же пробивной силы! И я ломал
голову, как перебороть, как пересилить, как перехитрить этого человека,
моего противника, так грозно надвигающегося на меня.
Вошел Казимир Штупа.
- Генерал Семипалов, я готов. Когда начинаем?
Я подвел его к экрану и включил общую картину юго-западных
окрестностей. Гряда невысоких возвышенностей, дугой опоясавших город с
востока до моря на севере, именно здесь, на юго-западе, была всего ниже, и
именно сюда Ваксель нацелил свои ударные дивизии. Перед возвышенностями
простирались болотистые и лесистые низины, их постепенно заполняли машины
и люди.
Цветные картинки экрана отчетливо рисовали накопление неприятельских
войск. С вершин гряды срывались молнии, дальние электробатареи нашей
обороны уже пробовали огонь.
- Завтра до полудня они закончат сосредоточение, - сказал я. - Во
второй половине дня Ваксель даст солдатам отдых. Утомленные войска он в
атаку не погонит. Кортезы воюют по науке, Казимир. Завтра к ночи они
начнут натиск. Ночью разыграйте над ними ураган, а если не удастся сдуть
карабкающихся на холмы, утром смойте их оттуда, залейте потопом. Вы не
опасаетесь контрциклонного противодействия?
- Ваксель везет несколько таких же метеогенераторных установок, что и
у меня. Монтаж их заканчивается.
- Но это означает...
- Нет, Семипалов. На мои метеоустановки работают все метеостанции
страны. Я буду лишь распределять облачные массы, которые издалека
транспортируются к Забону. У Вакселя нет метеомощности, сравнимой с нашей.
- Завтра перебазируюсь к вам, - сказал я, отпуская Штупу. - Прищепа
смонтирует на вашем командном пункте такой же обзорный экран.
К утру следующего дня Ваксель подвел свои ударные части к
возвышенностям, оборудовал электробатареи, замаскировал их и дал дневку
солдатам. Только редкие водолеты проносились над замершей местностью. Я
приказал не тратить на них снаряды, наши артиллеристы плохо сбивали
движущиеся цели, да и не следовало расшифровывать огневые точки.
В полдень я перебрался к Штупе. Он оборудовал свой командный пункт на
обратном скате холма. Метеоцентр походил на любой другой военный командный
пункт: по стенам самописцы, интеграторы, командная аппаратура,
акустическая и оптическая связь... И операторы в военной форме. Сам Штупа
сидел в уголке за особым пультом, сбоку высился обзорный экран. Он хмуро
сказал:
- Приготовления у них закончены. Третий час отдыхают.
- Раньше ночи не выступят. Могут отдохнуть и ваши люди.
- Нам не до отдыха. Самый пик подготовки.
Я вышел наружу и присел на камень. Солнце склонялось к западу. Стояла
середина лета, от травы струилось тепло и терпкие запахи. Небо,
безоблачное, бледно-голубое, жарким колпаком покрывало холмы и низины. В
мире стояла великолепная тишина, умиротворение и вялость, ни одна травинка
не шевелилась. Но не только разумом, а и всей кожей я постигал великое
внутреннее напряжение, охватившее природу в этот послеполуденный час.
Природа не отдыхала томно и благодушно, как полагалось ей в дни позднего
лета, а сдерживала внутренний трепет - она-то знала, какую бурю
накапливают в ней.
Затем на восточном краю неба возникли первые облачка. Я думал, что
тучи будут мчаться на нас из глубины страны; там их накапливали и
упорядочивали в массы неохватной толщи, ждущие лишь транспортного циклона,
чтобы ринуться на запад. Но туч не было, были беленькие облачка,
возникавшие в прозрачном воздухе как бы из ничего. И они не двигались, а
стояли, лишь постепенно становились крупней и из слепяще белых
превращались в серые и темные. Из командного пункта вышел Штупа.
- Кортезы разгадали наш маневр, генерал. Посмотрите на запад.
Я навел бинокль на противоположную сторону неба. Там появились такие
же белые облачка, что и на нашей стороне, и они тоже укрупнялись и темнели
и так же неподвижно торчали над скрытыми позициями кортезов, как наши над
нами.
- Противодействие нашей метеоатаке? - спросил я.
- Точно так.
- Это опасно?
- Не думаю. Здесь их метеомощности несравнимы с нашими. Но
неожиданности не получилось. Соответственно, и другой эффект.
- Но залить их в низине мы сумеем?
- Нам тоже достанется. Обязан поставить вас об этом в известность,
прежде чем прикажете метеоатаку.
- Нам уже досталось, Казимир. Враг подошел к последней линии обороны.
С первым сигналом индикаторов, что кортезы выбираются из укрытий и
карабкаются наверх, начинайте смывать их.
- Постараюсь, - ответил Штупа.
Ответ прозвучал так не по-военному уклончиво, что я потребовал
объяснений. Штупа снова показал на запад. Солнце там скрылось в тучах. На
западе вечером полагалось быть светлей, чем у нас. Но у нас еще меж
облаков сияло небо, а над кортезами густела ночь. Впечатление было такое,
будто противник богаче облаками, чем мы. Я сказал об этом Штупе, он хмуро
улыбнулся.
- Нет, конечно. Кортезы готовятся к контрциклонной борьбе, чтобы
ослабить наше водоизвержение.
Из-за сгущения облаков вечер наступил часа на два раньше своего
времени. Я воротился на командный пункт и не отрывался от экрана.
Фердинанд Ваксель вдруг стал доказывать, что не все в его действиях можно
предугадать. Ни одна машина не показывалась из укрытий. Он расположил свою
армию в глубоких низинах, и хладнокровно позволил мне использовать все
преимущества нашего расположения. Впервые он действовал не так, как
действовал бы в его положении я. Я не считал, что он глупей меня. Но все
же самым умным для него было бы вырваться из низин, не дожидаясь ливня, и,
овладев возвышенностями, открыть последние запертые ворота на Забон.
- Резон у кортезов имеется, - ответил Штупа на мой вопрос. - Он
провоцирует нас на метеоудар еще до сражения за высоты. Ваксель знает, что
наши метеогенераторы долгой бури не обеспечат. Хочет отсидеться, а когда
потоп схлынет, развить боевые действия.
Штупа меня не убедил. Если Ваксель задумал отсидеться в низинах, то и
мы могли не начинать бури. Каждый день промедления работал на нас: с
Западного фронта на подмогу двигались дивизии. Я вызвал Прищепу.
- Павел, меня удивляет затянувшийся отдых кортезов. У тебя нет
новостей о Вакселе?
- Да он вовсе не бездействует! Он отводит армию назад. Дожидался
темноты для ретирады, а к утру в низинах останутся лишь стационарные
установки. Тяжелые орудия, камуфлирующие сооружения, но ни одного солдата.
План Вакселя стал мне теперь ясен. Он провоцировал своим быстрым
броском к возвышенностям немедленное раскручивание циклона. А тайный уход
из низин только что вступившей туда армии гарантировал, что наш метеоудар
принесет кортезам гораздо меньше потерь, чем мы планируем.
Хитроумный расчет Вакселя надо было опередить и потопить его армию до
того, как она выберется из низин. Я приказал Штупе:
- Запускайте бурю!
Прислонившись спиной к валуну, я обводил биноклем небо. Оно в
считанные минуты изменило вид. С востока ринулись тучи, с запада двинулся
встречный облачный фронт. Вдруг на все стороны распростерлась тьма. Ветер
вначале мчался поверху, потом опустился на землю. Встреча двух ураганов -
запущенного Штупой с востока, и западного, энергично вызванного
противником, - произошла над грядой возвышенностей. Воздушный поток
отражался встречным потоком, один облачный фронт яростно напирал на
другой. Битва ветров и туч быстро превратилась в битву огней, линия сшибки
высвечивалась молниями. Сперва они только взрезали толщи облаков, потом их
стало так много и они так непрестанно вспыхивали, что небо превратилось в
огненный купол - пылало от горизонта до горизонта. И горизонт можно было
определить как линию, за какой уже не бушует огонь. Пожар неба освещал
пока еще неподвижную землю.
Небо не только горело, но и грохотало. Как все молнии сливались в
один исполинский пожар, так и небесные электроразряды складывались в один
вселенский грохот. Небо гремело отовсюду, тяжкий гул обрушивался на землю.
Я помнил гром электробатарей нашего корпуса, когда мы прорывали главный
заслон врага при отступлении к своим. Тогда разом ударила сотня
электроорудий. Я думал, что уже никогда не услышу подобного - дрожали руки
и сгибались ноги. Но грохот противоциклонной борьбы столь же превосходил
электробатарейный гром, сколько сама электробатарея превосходит своим
тяжким гулом треск ручного резонатора. Я бросил бинокль на землю, зажал
уши руками. Надо было поскорей уходить в помещение, инстинкт гнал в
укрытие - только напряжением воли, гневным приказом самому себе я заставил
себя остаться у валуна.
А затем опустившаяся буря стала взламывать землю. Мимо валуна
проносились камни величиной с футбольный мяч. Уроненный тяжелый бинокль
вдруг взвился вверх и умчался, не падая. Ветер отрывал меня от валуна,
долго противостоять такой буре я не мог.
И когда я уже терял последние силы, ко мне подобрались метеооператор
и сам Штупа, ухватили за руки и потащили в укрытие.
- Если бы кортезы поднимались сейчас на возвышенность, их сдуло бы
как пушинки, - сказал Штупа.
- Но они не поднимаются на возвышенность, Казимир. Они бегут назад.
Не подошло ли время топить врага?
Штупа показал на обзорный экран. Хотя все небо пылало молниями, все
же в местах противоборства облаков они взрывались ярче. Огненная река
перерезала небо на две неравные половинки, она выгибалась на запад, а не
уходила на север.
- Пока не сломим атмосферного сопротивления кортезов, начинать ливень
опасно. Слишком много воды обрушим на своих.
- А пока отгоняем их противоборствующие тучи, вся армия Вакселя
покинет опасные места. Мы все же на возвышенности - нам ливень не так
опасен. Бросьте потоп вдогонку кортезам.
Штупа отдал приказ операторам и снова подошел к экрану. Огненная
линия противоборства облачных масс все дальше выгибалась на запад. Ветер с
востока пересиливал ветер с запада.
А затем разверзлись хляби небесные. Вода с тяжким гулом обрушивалась
на землю. Я подошел к выходу из командного пункта, прислушивался к шуму
воды. Грохот потопа менялся, сперва он был глухим и рычащим, земля
отвечала на низвергающуюся воду своим негодующим голосом. Потом голоса
земли затихли, звучала одна вода, бьющая по воде. И уже не гудела, а
звенела и шипела. Вода залила сушу, расширилась озерами. А еще спустя
какое-то время озера прорвали свои берега, превратились в потоки, бешеные
ручьи помчались по земле - новый могучий гул перекрыл и заглушил недавний
звон и шипенье. И скоро к общему грохоту мятущейся воды добавился еще
новый гул, самый сильный, - загремели водопады, низвергавшиеся в низины.
Ночь посерела, шло утро, но света не было, свет поглощала водная пелена. И
воздуха не было, вместо воздуха была одна вода, вода вверху, вода внизу,
вода кругом - прутья и стены воды. Возможно, надо бы назвать эту рушащуюся
сверху воду как-то по-другому, а не прутьями и стенами, но я не подберу
других слов для искусственно вызванного потопа. Не выходя наружу, я
всматривался и вслушивался в клокочущий мир. Всматриваться, впрочем, было
не во что, мир пропал, была лишь мутная, непрозрачная пелена. А сквозь
тысячеголосый грохот воды прорывались отдаленные громы молний и уханье
чего-то сбрасываемого с холмов - не то валунов, не то оставленных вне
укрытий машин.
Я соединился с Павлом.
- Ваксель знал, что ему готовим, и постарался обезопасить себя, -
доложил Прищепа. - Датчики фиксируют множество герметизированных автомашин
и амфибий. Противник преодолевает болота и потоки где вплавь, а где по
дну. Много разбитой техники. Наступление кортезов сорвано.
- Не сорвано, а отдалено, Павел. Обычной воды в облаках наготовлено
на неделю потопа, считает наш министр погоды, но энерговоды надолго не
хватит. Двое суток такого ливня - и Штупа выдохнется.
- И, по крайней мере, трое суток, пока почва достаточно просохнет,
чтобы кортезы возобновили наступление. Я информировал Пеано о событиях на
нашем участке. Он усиливает продвижение дивизий. Вряд ли Ваксель сможет
наступать до прихода к нам подмоги.
- Будем надеяться на это, - сказал я.
Ливень продолжался две ночи и два дня. Я держал на связи Забон и
Гамова. Городские власти молили прекратить наводнение - забита ливневая
канализация, улицы превращены в бушующие потоки. Гамов сердился - Ваксель
отошел на безопасное расстояние и хладнокровно поджидал, пока мы
угомонимся: надо перенести ливни и на территорию, куда он отступил. Я
посовещался со Штупой. Он не пожелал тратить страховые резервы сгущенной
воды на такую дорогостоящую операцию, как дальний переброс не
израсходованных на ливень туч.
- Я уже прекращаю контроль над тучами, - сказал он. - И они начинают
рассеиваться по своим естественным законам. Завтра, к сожалению, будет
ясный день.
Ясный день начался с ясного утра. Бледно-голубое небо, такое
прозрачное, словно его тщательно вымыли, засияло над землей. А земля была
исковеркана и залита грязью. На месте массивного валуна, защищавшего меня
во время урагана, виднелась выемка, затянутая уже подсыхающим рыжим
месивом: ливень вытащил валун из земли, в которой он покоился, наверно,
многие тысячелетия, подкатил к обрыву и сбросил. Мой бинокль тоже покоился
где-то внизу, я попросил у Штупы другой. В бинокль открывалась
однообразная картина: поваленные леса, реки, переставшие быть реками и
превратившиеся в болота. Даже показавшемуся летнему солнцу требовалось
основательно поработать, чтобы вернуть в это царство грязи хотя бы подобие
твердости. Нового наступления кортезов можно было не опасаться, по крайней
мере, неделю.
Из командного пункта выскочил метеооператор.
- Генерал, вас к правительственному пульту!
Штупа протянул мне две телеграммы. Гамов требовал, чтобы я немедля
возвратился в столицу. А вторая телеграмма - от Вудворта - разъясняла, что
нам объявил войну Нордаг. Наш северный сосед, сдержанный и в показной
дружбе, и в тайном недоброжелательстве, первый из союзников выступил
против нас открыто. Инициированный нами ураган залил не только Забон, но и
пограничные районы Нордага. Франц Путрамент, президент Нордага, обвинил
нас в метеоагрессии. Я читал и перечитывал телеграмму. Штупа что-то
спросил, я не ответил. Я ненавидел себя. Ведь я же видел на
разведывательных интеграторах Прищепы, какая масса железа перемещается
вдоль границ Нордага! Почему, нет, почему, обнаружив неладное в секторе
"Северо-восток", я так легкомысленно отнесся к грозному признаку? Вудворт
предупреждал нас с Гамовым, что на верность Нордага не положиться, Ваксель
заставил меня служить своему плану. Так ли уж трудно перехитрить неумного
противника, а разве я теперь имею право называть себя по-другому? Сам
полез в расставленную ловушку, сам полез, да еще так энергично!
В помещение быстро вошел Прищепа.
- Слушаю, Павел! - сказал я. - Какие еще несчастья?
- Нордаги большими силами опрокинули нашу пограничную оборону. Они
окружают Забон. Завтра они будут на том месте, где мы сейчас разговариваем
с тобой, Андрей. Какие отдашь приказания?
Я раздумывал, рассеянно глядя на экран. Операторы показывали
северо-восточную окраину Забона. Там уже появились чужие войска. Нордаги
не маскировались, они знали, что серьезного сопротивления не встретят. Мы
все были недопустимо, преступно легкомысленны, и я - первый среди всех!
- Немедленно водолет! - приказал я Штупе. - Временно оставляю вас
вместо себя. Будете оборонять город в окружении. Я с Прищепой лечу в Адан.
8
- В катастрофе виноват я, - сказал я на заседании Ядра. - остальные
лишь выполняли мои приказания. Я позорно позволил Вакселю перехитрить
меня.
Гамов был в состоянии ледяного неистовства - в тот день, признаваясь
в своей неудаче, я впервые увидел его таким. Тогда я не удивился, я был
слишком подавлен, чтобы чему-нибудь удивляться, но впоследствии мне часто
казалось, что оно, это состояние сдержанного исступления, еще страшней
часто овладевавшей Гамовым ярости.
- Семипалов, не преувеличивайте своих ошибок. Мы все повинны в
позорных просчетах. За них придется платить не только нам, но и нашим
противникам. Мы страшно вознаградим их за то, что они обвели нас вокруг
пальца!
Я опасался, что Гамов потребует от меня готового проекта, как
выправить положение, - в голове не было ни одной стоящей мысли. Но он без
подсказок уже придумал план действий - и такой, какими впоследствии часто
сражал противников: до того меняющий обстановку, что по одному этому
принадлежащий к непредсказуемым.
- Полковник Прищепа, - сказал он, - докладывайте.
Павел во время нашего перелета в Адан непрерывно получал донесения от
своих разведчиков. В Адане к ним добавились новые данные. Нордаги
продвигались с вызывающей быстротой. Забон уже окружен. С возвышенностей,
защищавших город, оборона сбита. Армию Вакселя и дивизии нордагов
разделяют лишь те низины, которые Штупа залил и которые пока непроходимы
для машин и для пеших. Нордаги уже захватили продовольственные склады
Забона, расположенные в ущельях вне города. В городе продовольствия хватит
недели на две, потом начнется голод. Франц Путрамент выступил по стерео.
Вот выдержка: "Мы не будем атаковать город. Мы выморим Забон, не тратя ни
одного солдата. Когда улицы этого города усеют трупы погибших от голода,
мы вступим на его проспекты с развернутыми знаменами и устроим на площадях
торжественный парад".
- Мерзавец! - пробормотал побледневший Готлиб Бар.
Гонсалес сделал пометку в своем блокноте. Не сомневаюсь, что он
вписывал в него кары, какие обрушит на Путрамента и его министров, когда
они предстанут - если предстанут - перед Черным судом.
- Предлагаю первоочередные меры, - сказал Гамов. - Продовольственные
нормы в Забоне сокращаются вдвое, мне горько идти на это, но другого
выхода нет. Чтобы все помнили, что происходит в Забоне, вводим у себя в
правительстве нормы этого города.
Готлиб Бар, любитель поесть, горестно вздохнул. Он так же печально
вздыхал, когда Гамов, вводя валютную реформу, объявил нам, что ни один
министр, тем более - член Ядра, не вправе рассчитывать на золото и
банкноты. Ибо, сказал Гамов тогда, валютные товары комплектуются из
резервов, созданных трудом всего народа до нас, а мы, правительство,
ответственны лишь за текущую продукцию, оплачиваемую в калонах. Окружение
Маруцзяна жадно обирало народ, мы же будем первым правительством,
получающим меньше, чем средний труженик.
- Бар, доложите о производстве энерговоды и строительстве водолетов,
- приказал Гамов.
Производство сгущенной воды увеличивалось. Четыре новых завода
сгущенной воды уже в строю, на подходе еще двенадцать, развернулось
строительство тридцати одного. Через год будет работать около шестидесяти
энергозаводов.
С водолетами хуже. Одна Кортезия накопила опыт производства этих
капризных летательных аппаратов. И одна создала боевой флот таких машин. У
нас до переворота имелся лишь пяток водолетов, они обслуживали
правительство, а в боях не участвовали. Уже изготовлено два десятка
водолетов, к весне будем иметь несколько сотен.
- До будущей весны ждать не будем, - сказал Гамов. - Используем
построенные водолеты немедленно.
И он объявил свой план вызволения Забона. Военные операции на западе
прекращаются. Пеано оставляет здесь прочную оборону, а все высвободившиеся
силы направляет на север. Задача перебрасываемой на север армии - в
течение трех-четырех недель отогнать нордагов от Забона и перенести войну
на их территорию.
- Невозможно, - сказал Пеано, - шесть недель - вот минимум времени
для переброски армии с запада на север.
- Продовольствия в Забоне хватит по урезанной вдвое норме лишь на
четыре недели. На пятой неделе начнется вымирание.
Был один из тех редких случаев, когда даже тени улыбки не появилось
на лице Пеано. Он рассчитывал точно - даже за четыре недели не перебросить
и не изготовить к бою целую армию. Я мог подтвердить это с такой же
убежденностью, как Пеано. Я молчал. Гамов требовал того, чего и я
потребовал бы на его месте.
- Вы сказали, что есть два десятка водолетов, - вдруг подал голос
Пустовойт. - Может, перевозить на них продовольствие в осажденный город?
Для министра Милосердия было естественно изыскивать пути спасения
людей, но даже непрерывные полеты двух десятков водолетов не сумели бы
продлить больше, чем на часы, существование огромного города.
- Водолеты предназначены для диверсии в тылу врага, - ответил Гамов.
Штаб нордагов, сказал далее Гамов, расположен в лесу недалеко от
столицы этой страны. Штаб охраняется надежно - по сухопутным дорогам к
нему не добраться. Но почему не напасть на него с воздуха? Выбросить
десант и захватить в плен командование. Если повезет, заполучим самого
Путрамента. Когда командование нордагов будет в наших руках, все течение
войны с ними переменится.
- Ваше мнение, Семипалов?
У меня были возражения. Я не против диверсии, ее удача могла спасти
Забон. Но использование водолетов я одобрить не мог. С первого дня нашей
власти мы условились, что водолеты - самое секретное наше оружие. О том,
что мы так расширяем их производство, враг и догадываться не должен.
Небольшая воздушная диверсия раскрывала этот план. Ради спасения города мы
снижали шансы на победу в войне.
- Понимаю вас, Семипалов, - с волнением сказал Гамов. - Но ни вы, ни
я никогда не простим себе, если в Забоне от голода хоть один человек
умрет. Ведь это мы с вами, в первую очередь мы двое, своими ошибками
поставили город перед страшной опасностью. Помню, помню, вы возражали мне,
когда решалась северная операция, но ведь не настояли на своем, Семипалов!
Не опровергли меня,...
