Сергей Снегов. Диктатор
сторінка №15
...лла? У негообнаружено много склянок крови.
- Он говорил, что всю кровь тратит.
- По документам вашей палаты, вы произвели на десяток инъекций крови
больше, чем получили ее. Откуда избыток?
- Я воспользовался собственной кровью. Некоторым больным требовалось
крови больше, чем я мог официально отпустить.
- Вы могли воспользоваться кровью других пленных.
- Я не мог ею воспользоваться. Все пленные прибывали очень слабыми.
Каждая капля их крови была на вес их жизни.
- Почему вы не записывали, что вводите собственную кровь?
- Это вызвало бы выговоры. Я не хотел, чтобы меня выгнали.
В допрос вмешался молчавший до того Белый судья:
- Сколько вы отпустили больным своей крови в динах?
- Примерно две дины. Некоторым моя кровь помогла, двух спасти не
удалось.
После врачей допрашивали охранников, вещевых и продовольственных
каптеров, стражников карцера, похоронную команду. Лагерь был как лагерь -
отвратительное учреждение, куда людей привозили страдать и где охрана
прирабатывала тем, что принуждала пленных страдать сверх узаконенной нормы
мучений. Этот лагерный процесс был первым, переданным на весь мир, -
Гонсалес постарался ужаснуть зрителей. Он предварил приговор личным
появлением на экране и предупредил охранников всех еще не захваченных нами
лагерей наших пленных, что сейчас они увидят собственное будущее - пусть
сообразовывают отныне свое поведение с тем, какую оно заслужит кару. Еще
недавно по велению Гамова штабист Аркадий Гонсалес расписывал "Ценник
подвигов" в сражениях, сейчас со зловещим увлечением творил ценник кар за
воинские преступления, цена теперь обозначалась не в деньгах, а в казнях,
унижениях и страданиях. Древнего принципа "Око за око, зуб за зуб" министр
Террора не признавал, у него кары десятикратно умножались: все страдания,
причиненные военным преступником многим людям, суммировались, и страшная
их сумма обрушивалась на него самого. Какая б ни была вина, ужасно было
наказанье! Иного от Гонсалеса я не ждал, но для вражеских стран его
предваряющая приговор речь прозвучала вряд ли приятней похоронного звона.
Оба офицера и врач приговаривались к публичной казни, издевательски
повторявшей их преступления: коменданту лагеря Ишиму Самино насильно
вбивать в желудок деньги, украденные у пленных, пока он не задохнется; его
помощника Пурпа Горгона, истязавшего плеткой потерявших силы на лагерных
работах, бить его же плеткой на площади, пока он не испустит дух; врачу
Попу Барвеллу, воровавшему лекарства, ввести их все: мучительная смерть от
лекарств, ставших в таком количестве ядами, была гарантирована. Палачами
назначались охранники - и если кто отказывался, сам приговаривался к
немедленной казни. Впрочем, отказников не было, охранники, приученные к
исполнительству, не нарушили дисциплину.
Зато неожиданно прозвучало постановление Белого судьи о враче Габле
Хоте. Судья Милосердия, не показавший и тени милосердия к трем
приговоренным, высказался о враче так, что я должен привести его речь: она
прорезонировала в мире гораздо громче приговора о казни.
- Врач Габл Хота исполнял свой профессиональный долг так тщательно и
благородно, что я освобождаю его от плена и разрешаю свободно удалиться,
куда он пожелает. Особо отмечаю великодушие Хоты, добровольно, к тому же
тайно, отдававшего собственную кровь больным военнопленным. Всего он
пожертвовал около двух дин своей крови, то есть треть количества,
содержавшегося в его теле. Две дины - это две тысячи кор, каждая кора
содержит двадцать капель, каждая капля - сияющая красная жемчужина в венке
благородства, отныне украшающем голову врача Габла Хота. Оцениваю каждую
каплю его крови в один золотой лат. Итого объявляю награду подвигу врача
Габла Хоты - два миллиона лат. Врач Габл Хота может получить их в золоте
либо в банкнотах.
Наверно, не один я ахнул, услышав, какая награда присуждена врачу. Я
пошел к Гамову, он сидел перед стереовизором. Давно я не видел его в таком
великолепном настроении. Я показал на экран.
- Вам это нравится, Гамов?
- Восхищен! То самое, что нужно.
- И все эти неслыханные формы казни - убийство деньгами, избиение
собственной плеткой, отравление украденными лекарствами - придумали вы
сами?
- У меня не хватило бы фантазии на подобные изобретения. Вам не
кажется, что Гонсалес больше всех наших министров отвечает избранной для
него роли?
- Да, не простой палач, а изощренный, палач с фантазией.
Я мог наговорить Гамову и побольше того, что сказал. И не сделал
этого потому, что знал: горячее осуждение Гонсалеса вызовет у Гамова лишь
удовлетворение. Он скажет мне: "Отлично, Семипалов! Если у вас эти казни
вызывают такой ужас и отвращение, какой же силой ужаса, какой мерой
отвращения они подействуют на врагов. Уверен, в лагерях, которые мы еще не
захватили, коменданты и врачи теперь поостерегутся наживаться на краже
продуктов и утаивании лекарств". И нечего возразить! Гамов вел свою линию
и не стеснялся показывать, что Гонсалес - только орудие его воли. Впрочем,
и я, и Пустовойт, разрешивший исполинские награды за акт нормального
благородства, и все остальные министры были не больше чем исполнителями.
- Семипалов, вам нужно легализоваться. - сказал Гамов.
- Разве я еще не воротился в должность?
- Об этом знают несколько человек. А должен знать весь мир. Пусть
Аментола убедится, что его не только заставили бегством спасаться из
Фермора, но и провели перед этим за нос, заставив поверить, что он нашел в
нашей среде влиятельного предателя. Пусть у самоуверенного президента
убудет самоуверенности, а его поклонники обнаружат, что поклонялись
напыщенному трусу и чурбану, а не проницательному политику, каким он
казался. Сегодня вечером вдвоем покажемся на стерео.
- Кстати, что с моим помощником по шпионажу Войтюком?
- Мерзавцу удалось сбежать. И так ловко укрылся, что сыщики Прищепы
не могут обнаружить его убежище.
- Вы не арестовали его жену Анну Курсай? Он, кажется, сильно любит
ее. Если он узнает, что ей грозит жестокое наказание, а его явка с
повинной может ее вызволить, он сдастся добровольно.
- Отличная идея, Семипалов. Нет, Анну мы не арестовывали. И не
арестуем. Войтюк - слишком мелкая сошка, чтобы выманивать его из норы
таким сильнодействующим средством. Но вашу идею мы реализуем в случае
более важном, чем арест Войтюка.
Уверен, что и тогда он уже провидел, как применить придуманный мной
шантаж для реализации важного политического замысла.
Мое появление на экране Омар Исиро подал торжественно. Сперва
появился Гамов. Я уже говорил, что каждое выступление Гамова по стерео
становилось значительным государственным событием. Он счел мое возвращение
к власти заслуживавшим его речи к народу. Он рассказал о Войтюке и о том,
как успешно проходил обман шпиона, и о том, как президент Кортезии
поддался на обман и ассигновал огромные деньги на подрывные действия
против самого себя. Не скрыл Гамов и того, что противник Аментолы сенатор
Леонард Бернулли вовсе не был платным агентом Латании, а, напротив,
яростно боролся против нас. И эта его опасная борьба, грозившая
разоблачением наших секретных планов, заставила похитить сенатора и
объявить нашим агентом, чтобы опорочить все его высказывания и
предложения. Но скоро стало ясно, что далеко не все, знающие Бернулли,
верят в его предательство, как поверил сам президент Кортезии. И, чтобы
большой стратегический обман стал неотвергаемым, Семипалов предложил,
чтобы и с ним сыграли ту же обманную игру, что была разыграна с сенатором:
объявить всему миру, что он, Андрей Семипалов, второе лицо в
правительстве, является скрытым врагом диктатора, что он надеялся
захватить власть, что ради этого пошел на сговор с врагами и что измена
его была оплачена огромной суммой правительством Кортезии. Семипалова
осудили и публично повесили. И теперь я, продолжал Гамов, счастлив
сообщить миру, что казни не было и быть не могло, а сам Семипалов после
хорошо разыгранного спектакля жил в отведенной ему резиденции, отдыхал и
лечился. И все, чего мы ждали от мнимого предательства, точно исполнилось
- враги поверили во все, в чем их уверяли, совершали одно за другим
подсказанные им действия - и теперь пожинают плоды своей слепоты.
- И я бесконечно рад, что Семипалов воротился в Адан и возобновил
работу, - так закончил Гамов свою речь. - Под его председательством прошли
очередные заседания Ядра. Он организовал захват маршала Вакселя и его
генералов, освобождение наших военнопленных, арест конференции в Ферморе.
Великий водолетный флот, любимое детище генерала Семипалова, поднялся в
воздух по его команде и совершил великий поворот в войне. А теперь я
попрошу творца нашей водолетной мощи, организатора наших военных побед,
моего друга Андрея Семипалова показаться перед вами.
Я бы жестоко соврал, если бы сказал, что слушал Гамова спокойно. Он с
такой искренностью, так горячо говорил обо мне, что я разволновался до
потери голоса. Еще долго потом обсуждалось, почему после приглашения мне
появиться на экране, экран вдруг погас и минут пять ничего не показывал. И
я начал именно с этого, всякое другое начало было бы неискренним.
- Друзья мои, простите, что заставил вас ждать, нужно было
успокоиться. И не сердитесь, что не произнесу даже малой речи, еще не
могу. Одно скажу: спасибо всем тем, кто радуется моему воскрешению из
небытия. Сейчас я снова в строю - для вас, вместе с вами.
Павел Прищепа попенял мне потом, что надо было выступить посолидней -
не просто эмоционально, а политически весомо. У Гамова эмоции всегда
сопровождают политику - было с кого брать пример.
Впрочем, и Прищепа понимал, что подражать Гамову можно, а равняться с
ним трудно - даже при кратковременном появлении на экране.
7
Кортезы оправились от удара быстрей, чем мы рассчитывали. Появился
новый командующий армией кортезов и примкнувшими к ней войсками родеров,
ламаров и патинов. Им стал не кортез, а родер - корпусной генерал Март
Троншке. Он соединил в своих руках общее командование союзными армиями. Он
сразу понял, что нельзя рассчитывать ни на нашу слабость, ни, тем более,
на нашу глупость, и начал с того, чем закончил Ваксель. Он испугался нас.
Он понял, что если не принять чрезвычайных мер, то и ему уготована участь
предшественника. А когда пугается умный и храбрый генерал, то никакое
действие ему не кажется чрезвычайным. Март Троншке внезапно обрушил на нас
сосредоточенный удар своих объединенных армий.
И нанес его не нашим основным силам, не по фронту, оттесненному в
глубь страны, а по собственному тылу, где мы концентрировали освобожденных
военнопленных, превращая их беспорядочные толпы в боевую силу. Троншке
понял, почему мы не стремимся перебросить на родину освобожденных солдат и
вывозим лишь больных и раненых, а в бывшие лагеря доставляем одежду и
оружие. Он хорошо изучил нашу боевую биографию, этот новый
главнокомандующий, корпусной генерал Март Троншке. Он запомнил, как мы -
всего две дивизии - свирепствовали в тылу у тех же кортезов, как заставили
целую их армию принять сражение повернутым фронтом и прорезали ту армию,
как острый нож прорезает парусину. Троншке понимал, что если промедлит, то
скоро на него навалятся и с фронта, и с тыла - и натиск с обеих сторон
будет тысячекратно жесточе того, какой когда-то помог нам вырваться из
окружения. И оставив на фронте лишь оборону, он быстро двигался назад, в
захваченные нами с воздуха районы - на центры создаваемой нами новой
армии.
Пеано потребовал срочного созыва Ядра.
- Наша разведка оскандалилась, нашему штабу отказала
проницательность. Наше командование показало нерасторопность! - так сурово
оценил все наши действия - и свои в первую очередь - наш обычно улыбчивый
командующий: даже тень улыбки не озаряла его посуровевшего лица. Был тот
редчайший случай, когда Пеано считал недопустимым скрывать свое плохое
настроение. - Без немедленных энергичных действий создание в тылу врага
боеспособной армии обречено на провал.
- Откроем наступление на фронте? - спросил Гамов.
- Троншке учитывает такую возможность. Он будет отчаянно обороняться
на фронте, но не снимет ни одной дивизии из тех, что движутся на повторный
захват освобожденных пленных.
- Надо вывозить пленных, - подал голос Пустовойт.
- Самое неудачное решение! - отрезал Пеано - и опять без своей
обычной вежливости. - Равносильное отказу от создания в тылу врага
боеспособной армии.
- Согласен, Пеано, - сказал я. - Наши освобожденные пленные страшны
Троншке в его тылу, а на родине они лишь немного увеличат число
мобилизованных в армию.
- Вы говорили, Пеано, о действиях чрезвычайной энергичности? - сказал
Гамов.
- Да, энергичных и решительных. Я наметил шесть городов для
сосредоточения бывших пленных. В каждый направляются освобожденные из
ближних лагерей, продовольствие и снаряжение с захваченных баз, по воздуху
к ним перебрасывают оружие и боевые пополнения. "Закольцеваться!"- вот
единственная команда, которую я отдаю нашим войскам в тылу врага.
Преимущество в воздухе у нас абсолютное. Мы сможем непрерывно усиливать
оборону этих центров - до поры, пока они сами не смогут выйти в поле как
мобильная армия. Это произойдет в день, когда мы двинем на врага весь
западный фронт.
- Разведку сегодня критиковали справедливо, - сказал Гамов. - Но я
хотел бы посмотреть на нового командующего вражескими войсками. У вас нет
фотографии Троншке, Прищепа?
На фотографии корпусной генерал Март Троншке выглядел точно таким,
какими рисуют родеров: худой, голубоглазый, носатый, тонкогубый. Я мог бы
поручиться, что у этого человека резкий, металлического звона, чуть-чуть с
хрипинкой, очень повелительный голос - нечто громкое, без полутонов и
обертонов. Он и был таким, это я узнал потом. В общем, голос для
командования, а не для дружеских споров, тем более - не для интимных
объяснений с женщинами. Люди с такими обличьями и голосами хорошо воюют.
- Этот орешек будет потверже Вакселя, - сказал я Пеано, когда мы
расходились.
Пеано рассеянно посмотрел на меня.
- Да нет, мы хорошо закольцуемся, - ответил он своим мыслям, а не
мне. И поправился: - Буду исходить из того, что в любой ситуации Троншке
примет самое разумное решение. Он предельно насторожен.
У выхода меня задержал Прищепа.
- Ты приказал секретарю не соединять тебя ни с кем?
- К тебе это не относится, Павел. Для тебя я всегда открыт.
- Я говорю не о себе. После появления на экране тебе уже не надо
таиться от тех, кому нужно с тобой встретиться.
- Буду и дальше таиться, Павел. Военная обстановка не дает
отвлекаться на иные дела. За кого ты ходатайствуешь?
- Твоя жена бесконечно счастлива, что не было никакой измены и казни,
что ты жив и здоров и снова ведешь государственные дела. Она должна
высказать тебе свою радость, но секретари отказывают ей в свидании. Она
мучается, Андрей!
Я ответил не сразу. Павла нельзя было резко отстранять от моих личных
дел. Когда-то он казался влюбленным в Елену, но она предпочла меня, а не
его. Он не показывал, глубока ли рана у него в сердце либо ее вовсе нет.
Он был ровен с нами - истинный друг. Не заведя себе подруги, он часто
подшучивал, что не создан для семейной жизни. Впрочем, не созданными для
семьи были и сам Гамов, и Пеано с Гонсалесом, Павел не составлял в нашем
кругу исключения. Исключением был я, меня связывало с Еленой не только то,
что она скоро двенадцать лет моя жена, с женами часто расстаются, к женам
охладевают, - тут была связь крепче супружеской.
- Нет, Павел, - сказал я. - Не могу сейчас встречаться с Еленой. Ты
не знаешь, какой у нас был разговор в камере.
- Елена мне рассказала после твоей казни, что произошло в камере
смертников. И она уже тогда раскаивалась в своей резкости.
- А ты не объяснил ей, что реально происходит совсем не то, что ей...
- Разве я имел право выдавать такие тайны? Ее горе от твоей гибели,
негодование на твою измену были рассчитанными элементами нашей игры. Но
можешь быть уверен: если бы мне предложили отдать год жизни...
- То ты отдал бы год жизни, даже пять, чтобы иметь возможность
сказать ей правду. Но сейчас она знает правду, ей стало легче. Павел,
пойми меня, я не могу, не хочу, не должен сейчас с ней встречаться!
Поговори с Еленой. Успокой ее. Можешь говорить все, что захочешь, заранее
одобряю каждое твое слово.
Он долго не отрывал от меня хмурого взгляда.
- Ты очень переменился, Андрей.
Я пытался закончить разговор шуткой:
- Переменишься, если повесят... Считай, что я возродился ко второй
жизни несколько ушибленным или покореженным... Все же побыл на том свете,
без последствий это не обходится.
Он не поддержал шутки.
Я немного поработал в своем кабинете, потом пошел к Пеано.
Он сидел на своем обычном месте под аппаратами связи и экраном. Его
вызывали коменданты захваченных во вражеском тылу городов. Я не всегда
отчетливо слышал, что они докладывают и чего просят. Но его ответную на
все просьбы категорическую команду: "Закольцуйтесь! Немедленно
закольцуйтесь! Самым крепким, самым надежным способом - закольцуйтесь!" и
сейчас отчетливо слышу, как будто она долго продолжается. А на экране
сменялись однообразные картины. К захваченным городам по всем дорогам
двигались освобожденные пленные, уже в новой форме, с оружием в руках и
боеприпасами в ящиках на спине. Их обгоняли тяжелые водоходы с
электроорудиями и стационарными вибраторами, снарядами и взрывчаткой,
мешками с мукой, ящиками с консервами, тушами быков и свиней - со всем
тем, что нельзя таскать на плечах и держать в руках. На площадях
опускались водолеты, из них выпрыгивали наши солдаты, переброшенные через
фронт, выгружались механизмы переносных метеогенераторов. На глазах,
буквально на глазах мирные тыловые городки ламаров и родеров превращались
в оснащенные крепости.
- Этот долговязый голубоглазый Троншке непременно разобьет свою
белокурую голову о ваши заслоны, Пеано, - сказал я.
Пеано вздохнул и осветился радостной улыбкой, Это новое сочетание
было забавным - унылый вздох и сияющая улыбка одновременно.
- Надеюсь на это. Но он слишком быстро движется, проклятый Троншке.
Он может приблизиться раньше, чем мы закончим оборону.
- Он не только быстро движется, но и далеко отходит от фронта. Надо
наказать его за такую оперативность. Этим займусь я.
У себя я вызвал Готлиба Бара. Отступление наших войск на фронте было
прекращено, на огромной линии, прорезавшей всю страну с юга на север,
установилось спокойствие.
- Готлиб, будешь теперь показывать, чего реально стоишь. В смысле,
соответствуешь ли своему высокому посту, - приветствовал я старого друга.
В отсутствие Гамова с Готлибом, как и с Павлом, я не соблюдал предписанной
чинности.
- Вполне соответствую и стою не меньше, чем заплатил за тебя
одураченный Аментола, - весело отпарировал Готлиб. Он узнал об игре с
Войтюком только из речи Гамова по стерео и не переставал удивляться, что
хитрая операция прошла в тайне от него. Не меньше он удивлялся и тому, что
я не был казнен, очень уж правдоподобно выглядела сцена повешения. И
сказал мне об этом при первой же встрече на Ядре не только с радостью, но
и с некоторой завистью - министра организации восхитила блестящая
организация спектакля казни. Готлиб положил передо мной схемы, чертежи с
колонками цифр. - Можешь сам убедиться в моей реальной цене.
Он, конечно, был на своем месте и стоил даже больше того, во что сам
оценил себя. На душе у меня становилось легче. Все, что мы предварительно
намечали, планируя поворот от отступления к атаке, было выполнено с
превышением. Я боялся, что, форсируя производство сгущенной воды для
большого метеонаступления и флота, Бар ослабит производство на других
военных заводах - возможности его небеспредельны. К тому же пришли к концу
запасы, созданные Маруцзяном. И хотя золотая валюта выдавалась, валютные
магазины уже не соблазняли роскошью редких товаров. Готлиб Бар справился с
затруднениями. Документы показывали, что поток снаряжения не только не
ослабел с началом воздушной войны, но даже усилился.
- Через неделю развернем наступление, - сказал я.
Он с нарочитым сокрушением пожал плечами.
- Удивляюсь вам, великие военачальники. Внутри ваших смелых ударов
всегда затаенная трусость. Наступление можно начинать уже завтра - людей и
боеприпасов хватит. Нет, вы все колеблетесь.
Он был превосходным организатором промышленности, но в стратегии не
разбирался.
- Можем ударить и завтра, ты прав. Но глупо, Готлиб. Генерал Троншке
разделил армию на две части. Если мы начнем завтра, он успеет воротить
ушедшие войска и будет отбиваться сосредоточенной массой - зачем нам это?
Пусть он ввяжется в бой с нашей новой армией в своем тылу, а мы тогда
грянем на фронте.
Март Троншке в несколько дней достиг первого из наших тыловых "колец"
и ударил по нему с такой силой, что сразу овладел всеми наружными
укреплениями. Но в городе его натиск ослаб - завяз в уличных схватках,
распылился в боях за дома. Вероятно, ни в одной из прежних битв не было
такой концентрации людей и оружия на малой площади, как в сражении у этого
первого из шести "колец". И если бы мы не обладали абсолютным
превосходством в воздухе, Троншке выбил бы нас из города - и вторичный
плен для тех, кто остался в живых, стал бы неизбежен. Но десанты с
водолетов снова захватывали укрепления, оставляемые нами, - битва для
каждого отряда Троншке шла впереди и позади, справа и слева, боевые уставы
кортезов и родеров таких хаотических сражений не предусматривали, воины им
не обучались: Пеано мастерски использовал затруднения противника. И это
дало возможность подготовить большое наступление.
Теперь всем известно, что разведка кортезов не смогла даже
приблизительно оценить реальную мощь наших сил. Уже в первый день фронт
противника был прорван в двух местах, а потом весь покатился на запад.
Территория, с таким трудом завоеванная Вакселем за год войны, возвращалась
за дни. Март Троншке срочно снял осаду "колец" и погнал войска назад, на
поддержку рушащемуся фронту. И тут ему пришлось до дна выпить горькую
чашу, приготовленную для него Альбертом Пеано: все шесть "колец"
одновременно раскрылись, из каждого выступили заново оснащенные дивизии
бывших пленных, усиленные по воздуху пополнениями. Дивизии на марше
соединялись в корпуса - новая армия, стремящаяся к отмщению за пережитые
унижения и страдания, яростно бросилась на повернувшие на восток вражеские
войска. О том, чтобы выдержать битву с повернутым фронтом, не могло быть и
речи. Лучше всех это понимал сам Троншке. Прищепа перехватил его отчаянную
радиограмму Аментоле. Президент Кортезии вновь возник из небытия -
подхалимы уже славили Аментолу за очень предусмотрительное, очень удачное
бегство от хищных вражеских рук, - так вот, Аментола, к чести его скажу,
понимал, что поражение Троншке равнозначно катастрофе. Он потребовал от
Клура и Корины, еще не участвовавших в сражениях, срочного выступления.
Оба союзных государства отреагировали - Корина собрала небольшую армию и
перебросила ее на материк, Клур вторгся несколькими дивизиями в Родер и
преследовал наши войска, оставившие свои "кольца". Я смотрел на карту и
пожимал плечами, так невероятна была картина. Дивизии Клура наступали на
восток, навязывая битву нашим отступающим "кольцевикам", дивизии Троншке,
отбиваясь от наших главных сил, отступали на запад, навстречу своим же
дивизиям, сражавшимся с "кольцевиками".
Финал мог быть только один, и он закономерно совершался. Разрозненные
дивизии Троншке соединялись, но теперь сами были в жестком кольце. Клуров,
уставших от маршброска через весь Родер и добрую половину Ламарии, легко
отбросили назад. Пеано послал Троншке ультиматум. Заранее оговариваюсь,
что к тексту ультиматума я руки не приложил, его сочинил сам Гамов.
Вот точный текст:
"Генералу Марту Троншке, командующему соединенными армиями Кортезии,
Родера, Ламарии и Патины.
Ваше положение безнадежно. Вы окружены и отрезаны от баз снабжения.
Три четверти боеприпасов вами израсходовано, число раненых и больных почти
равно числу еще боеспособных. Ни один водолет не может прорваться к вам,
наше господство в воздухе абсолютно. Дальнейшее сопротивление
самоистребительно.
Наши предложения:
1. Вы отдаете приказ своим армиям сложить оружие и сдаться в плен.
Срок - 24 часа с момента объявления настоящего ультиматума.
В случае капитуляции все пленные солдаты и офицеры поселяются в
специальных лагерях, где им обеспечат благоприятный быт, не идущий ни в
какое сравнение с трагическими условиями жизни военнопленных в ваших
лагерях.
2. В случае продолжения войны все военнопленные, захваченные в ходе
последующих битв, будут содержаться в лагерях карательного режима,
ухудшенного даже по сравнению с вашими лагерями для военнопленных.
3. Если какие-то соединения ваших армий, отчетливо сознавая свое
безнадежное положение, будут исступленно сражаться ради накопления трупов
и лживых традиций "воинской доблести", офицеры и солдаты, виновные в таком
преступлении, по захвате их будут предаваться суду Священного Террора для
выполнения унизительно-позорной их казни, без права апелляции к суду
Милосердия.
Командующий армией Латании
Альберт Пеано"
Разведчикам Прищепы удалось раздобыть стереозапись кортезов,
изображавшую, как в штабе Троншке отнеслись к ультиматуму Пеано. Я впервые
- и в последний раз - увидел живого Троншке, нервно шагающего по комнате,
нервно разговаривающего со своими генералами - голос то повышался до
крика, то спадал до шепота:
- Картина ясна, - говорил Троншке. Генералов собралось в небольшой
комнате до двух десятков. - Проклятый Пеано точно описывает ситуацию.
Возможно, какая-то наша часть прорвется на запад, но с чудовищными
потерями. Всей армии не прорваться. Маршал Ваксель совершил непоправимый
просчет, преуменьшив реальные силы противника, и позором плена заплатил за
свою ошибку. Наша разведка катастрофически проглядела создание вражеского
огромного водолетного флота. Нас не только обманули. Нас пересилили. За
это надо платить. Хорошие военные платят за ошибки собственными головами.
Мы доказали, что плохие военные, поэтому не требую в уплату ваших голов.
Даю вам свободу командовать собой. Противник предоставил нам выбор:
бесчестье и премия за него; воинская доблесть и отвратительная казнь за
верность воинским традициям. Есть еще третий выход, я воспользуюсь им. Я
написал завещание. Прощайте! Выхожу из борьбы, которую дальше не вправе
вести!
Вот такую речь произнес Март Троншке перед своими генералами. А затем
удалился в другую комнату и прошил свое сердце молнией из ручного
импульсатора. Пеано распорядился похоронить Троншке с музыкой, играли
сдавшиеся в плен родеры, в традициях этого народа все события жизни
сопровождать хорошей музыкой.
А после смерти командующего началась капитуляция его армии. Я сказал
"началась", а не "совершилась", потому что она стала процессом, а не
одновременным актом. Никто из вражеских генералов не последовал - с
помощью карманного импульсатора - за Троншке. Зато несколько командиров
продолжали бессмысленное сопротивление. Понадобилось две недели жестоких
боев, чтобы и этих строптивых генералов привести в смирение.
Клуры, оставшись в одиночестве в Родере и Ламарии - дальше они не
продвинулись, - с неделю топтались на месте. А потом повернули назад.
Не прошло и месяца после водолетного рейда на Фермор, как наши войска
остановились на границе Клура и Родера. Вторгаться в Клур Гамов не
захотел. Кроме Клура на западе и Корины с Нордагом на севере, все соседние
державы были завоеваны - Патина, Ламария и Родер. Надо было позаботиться
хотя бы о временном успокоении этой территории.
Приближалась зима. Война на полях замерла до весны, так мы
планировали. Действительность, как всегда, оказалась сложней нашего
представления о ней.
8
Осень выдалась отменная. Война отдыхала после диких вспышек огня и
ливней. Это открыло возможность отдохнуть и природе. Океан, безмерно
обираемый кортезами и нами, замер, ни одна искусственная буря не
вздыбливала его. Даже естественных больше не было. Боевые циклоны, свирепо
раздиравшие атмосферу, прекратили не только мы, но и кортезы - каждая
враждующая сторона накапливала энерговоду для грядущих схваток. И
оказалось - ни один ученый метеоролог не предвидел этого, - что природа,
освобожденная от искусственных ураганов, так устала от них, что уже
неспособна была породить свои собственные. По обе стороны океана
установилась давно не виданная - Фагуста написал даже в своем злом листке
"неслыханная" - тишина. На сбор урожая это уже повлиять не могло, урожай у
нас и воюющих соседей практически погиб, зато население этих стран, не
только мы в Латании, снова могло без опасения выходить из домов, снова
могло любоваться безоблачным небом.
А в Латанию возвращались военнопленные. Они ехали в поездах, шли
строем по городам, растекались мелкими группами по районам. Население
высыпало на улицы - кричали, обнимались, целовались... Еще в лагерях, где
томились военнопленные, расписали, куда каждому возвращаться. И каждый
эшелон имел свой особый маршрут, пленные получили свою особую форму,
свидетельство перенесенных страданий. И в кармане у каждого лежало сто
золотых лат и разрешение на отпуск от военной службы - праздник свободы в
тридцать радостных дней.
Но одновременно с эшелонами освобожденных по тем же дорогам, в таких
же вагонах, в таком же пешем строю двигались и пленные - кортезы и родеры,
ламары и патины. Этих не встречали криками радости, всюду, где они
появлялись, устанавливалось ненавидящее безмолвие. На них только смотрели
- и если бы гневными взглядами убивали, половина не добрела бы до конечной
цели своего пути - заблаговременно выстроенных лагерей в далеком тылу. До
самого прихода в те лагеря эшелоны находились в бесконтрольном
распоряжении Бара, а на месте их принимала новая охрана - министерства
Милосердия. Я долго не понимал, почему Гамов так распорядился, ведь охрана
врагов, даже захваченных в плен, отнюдь не милосердная операция. Но смысл
в таком повелении Гамова имелся, позже я это понял - и не я один.
В мой кабинет вошел Павел Прищепа.
- Есть важные новости, Павел? - полюбопытствовал я.
Он ответил с холодностью, еще не случавшейся между нами.
- Когда выполнишь свое обещание? Ты знаешь, о чем я говорю.
- Знаю! Я обещал встретиться с Еленой, когда на фронте полегчает.
- Она в твоей приемной. Что ты ей скажешь?
- Что я могу сказать? Пусть входит.
Павел ушел, и появилась Елена. Я пошел навстречу. Вид ее поразил
меня. Вероятно, и мой вид показался ей неожиданным. Мы одновременно
сказали одно и то же:
- Ты очень переменилась, Елена, - сказал я.
- Ты очень переменился, Андрей, - сказала она.
Я засмеялся, так было удивительно, что мы одинаково увидели изменения
друг в друге и сказали о них одинаковыми словами. Она сделала порывистое
движение, я испугался, что она бросится мне на шею, и поспешно показал на
кресло. Она села. Я сел напротив.
- Я думала, наша встреча будет иной, - сказала она с болью.
Я знал, что она начнет не с поздравлений, что я не казнен, а жив и
здоров, а с жалобы на холодность, и подготовил ответ.
- Встреча соответствует расставанию, - я даже улыбнулся.
Она всматривалась в меня большими глазами. Она как бы не верила, что
это я.
- Так и будем молчать, Елена? - сказал я мягко.
Она встрепенулась и притушила распахнутые глаза.
- Андрей, ты уже много дней на свободе... то есть на прежней работе,
а мне хоть бы слово, хоть бы намек! Павел сказал, что ты запретил говорить
мне, что воротился в Адан. Даже что ты жив, что сцена твоей казни была
выдумкой - даже это запретил сказать!
- Никто до поры не должен был знать, что казни не было.
- Никто - да! Но я, я!
- И ты, Елена! Я не мог сделать для тебя исключения.
- Для Павла сделал! Для Бара, для Штупы, для какого-то Исиро! Только
не для меня.
- Они - мои сотрудники. Я не мог оставаться для них бестелесной
тенью.
- Для меня, значит, мог оставаться тенью? Больше, чем тенью! Страшным
воспоминанием об изменнике, казненном за преступления! Почему такая
безжалостность? Со своей женой ты обошелся суровей, чем с сослуживцами!
- Бывшей женой, Елена, - сказал я.
У нее перехватило дух. Она страшно побледнела. "Держи себя в руках!"
- мысленно приказал я себе.
- Ты сказал: "бывшей женой", Андрей?
- Я сказал - бывшей женой, Елена.
Она прижала руки к лицу, на висках пульсировали жилки.
- Прости, я не поняла. Разве мы уже не супруги?
- Мы были ими до моей казни...
- Но ведь не было казни! Ты ведь не умер, Андрей!
- В каком-то смысле все-таки умер.
- В каком-то смысле? В каком же? Больше не любишь меня? Почему ты
опускаешь лицо? Ты не любишь меня? Говори всю правду!
Я не мог сказать ей всю правду. Я любил ее - так же крепко, как любил
прежде, еще крепче. В далеком изгнании, в домике по соседству с двумя
физиками, я часто вспоминал об Елене, но охладевшей памятью. Она ушла не
от меня, но из меня, она была в постороннем мире, тот мир больше не
соприкасался со мной. И, воротившись, я не пожелал ее видеть. Меня
волновала удача военных действий, а не встреча с ней. Я морщился и
поеживался, воображая, как она будет оправдываться в недоверии ко мне, как
будет радоваться, что никакой казни не было, как будет ласкаться, какие
строить надежды на будущую жизнь...
Но вот она не оправдывается в нанесенных мне оскорблениях, не уверяет
в неизменности своей любви, только допытывается, люблю ли я ее. Какой
удачный случай для последней фразы задуманного расставания. "Да, не
люблю!", либо: "Нет, не люблю!" - и все завершено. Но именно эти два
слова: "не люблю" - были единственными, какие я не мог произнести.
- Ты спрашиваешь о любви, - сказал я горько. - А кто бросил мне в
лицо: "Ненавижу тебя! Боже, как я ненавижу тебя!.." Любить ненавидящего
тебя! Не слишком ли многого ты требуешь от меня?
- Нет! - крикнула она. - Это ложь! Я не говорила, что ненавижу...
- Не говорила? Придется обратиться к Павлу. Наверно, он поставил в
моей камере регистрирующие аппараты. Может, услышав свой голос, ты
перестанешь отрицать, что этот голос говорил.
- И тогда буду отрицать! Тысячу раз услышу свой голос, тысячу раз
услышу слова о ненависти к тебе, все равно буду отрицать, что говорила их.
Не было этих слов, Андрей!
- Не было, хотя были? Повторяю: ты слишком многого требуешь от меня!
Я все-таки еще в добром сознании. И в роду моем, ты это знаешь, не
водились сумасшедшие.
- И в моем роду тоже их не водилось. И я, как и ты, в ясном сознании.
Именно потому, что ты в ясном сознании и способен понять правду, как бы
неправдоподобно она ни выглядела, я и говорю тебе: не было этих слов о
ненависти к тебе!
- Елена! Я потребую у Павла пленку!..
- Пленка меня не опровергнет. Слушай меня, а не пленку.
Я сделал усилие, чтобы не дать вырваться негодованию. Гамов временами
впадал в ярость. Нечто похожее могло произойти и со мной.
- В школах Корины есть забавный обычай, Елена. Учитель за проступок
ученика может его высечь в классе, но потом должен получить у попечителя
школ официальное подтверждение порки. И вот однажды учитель с огорчением
сказал ученику: "Питер, я на прошлой неделе вздул тебя за нехорошие слова.
Наказание не утверждено, так что можешь считать себя несеченным. Но
поскольку твой проступок остается, то в следующий раз, когда нужно будет
тебя пороть за другую вину, я добавлю к новым розгам и эти,
неутвержденные, и высеку вдвойне!"
- Не понимаю, что ты хочешь этим сказать.
- Только то, что сказал. Ты безжалостно выпорола меня словами, а
теперь просишь считать порку как бы не бывшей.
Она опять прижала пальцы к вискам.
- Не так, Андрей, совсем не так! Я не отрекаюсь от тех слов о
ненависти. И если бы создалась та страшная ситуация, что была в тюрьме, я
снова и снова повторила бы их без колебаний. Те слова были, все так. Но
тебе я их не говорила. Они были адресованы другому человеку.
- В тюрьме был один я!..
- Нет! Тебя не было! Был изменивший родине государственный деятель,
был предатель, променявший честь на деньги, благородство на мечту об
единоличной власти, был актер, мастерски разыгравший комедию, гениальный
фигляр в отвратительной маске. К ним, предателю и актеру, я обращала слова
ненависти, не к тебе!
- На мне была маска, но под маской оставался я.
- Я видела лишь маску, а не тебя. Я забыла о тебе, такой была маска!
Актер гениально разыграл свою роль, я ненавидела того, кого он играл.
Зритель негодует, когда видит злодея на сцене, но, встретив актера на
улице, он с уважением, с благодарностью за игру кланяется, а не кидается
на него. Почему ты требуешь от меня другого отношения, чем актер от
зрителя? Ты разыгрывал роль преступника - и великой твоей неудачей,
человеческой и государственной, было бы, если бы я не поверила. Ты не
простил бы самому себе, если бы не убедил меня, что ты негодяй. Зачем же
теперь укоряешь меня за то, что ты сам самозабвенно внушал мне? Я поверила
твоей игре, поддалась твоему внушению! Себя вини, себя, не меня!
У нее снова перехватило дух, она замолкла. У меня не было защиты ни
от ее слов, ни от молящих глаз, ни от страстного голоса, вторгающегося в
глубь души. Я не мог опровергнуть ни одного ее слова. Я только сказал:
- Логика, Елена! Все так стройно в словах... А чувства? А та любовь,
которая связывала нас двоих в одно целое?
- Любовь, ты сказал? Ты сомневаешься в моей любви? А что ты знаешь о
моих чувствах после казни? О том, как я рыдала дома, как целовала подушку,
на которой лежала твоя голова, как в ярости била ее кулаками, потому что
это была голова предателя? О том, как я ненавидела себя за то, что любила
тебя, как в неистовстве мечтала отомстить тебе, уже не существующему, за
то, что ты был мне так бесконечно дорог и так осквернил мое поклонение
перед тобой, самой себе отомстить, памяти нашей любви отомстить, так
горько было вспоминать, что она была, наша любовь! Я думала о
самоубийстве, вот так я приняла твои признания в тюрьме, твою публичную
казнь. Мерой моих страданий измерь мою любовь к тебе - это единственная
мера, Андрей! Все остальное - ложь!
Она опустилась на колени, обхватила руками мои ноги, прижалась лицом
к моим коленям. Я хотел оттолкнуть ее, но она не разжала рук.
- А когда я увидела тебя на экране, Андрей, что было со мной, ты
знаешь? Я думала, что умру от радости, что ты жив, что все эти
предательства и казни лишь страшный кошмар. Я повалилась на пол и рыдала.
Я целовала ковер, как будто то был не ковер, а ты сам, твое лицо, твои
руки. Боже мой, боже мой, как я была счастлива, как бесконечно счастлива!
Как бесконечно благодарна тебе за то, что ты не совершал преступлений, что
ты чист и честен, как был раньше, как был всегда, как будешь всегда, ибо
иным ты и не можешь быть. А все иное о тебе - лишь ужасный сон, наваждение
злых демонов политики!
- И тогда ты раскаялась, что говорила мне при расставании те страшные
слова о ненависти, ведь так? - Я еще думал, что вымученной иронией смогу
отстраниться от ее признаний.
- Нет! - закричала она, вскакивая. - Не было этого! Не раскаивалась и
никогда не раскаюсь! Той маске, которую я хлестала ненавистью, я говорила
искренно. И рыдала от счастья я не потому, что раскаялась, а потому, что
ты отделился от своей ужасной маски, что ты жив, истинный, прежний,
неизменный, что я снова могу любить тебя, гордиться тобой. Гордиться
собой, что выпало мне такое счастье - любить тебя, поклоняться тебе!
Она все же не справилась с нервами. Она стояла передо мной и плакала,
закрыв лицо руками. Меня терзало отчаяние. Я сам был готов зарыдать,
кричать и ругаться, а еще лучше схватиться бы с кем-нибудь в дикой драке -
кулаками и зубами. Еще никогда я так не любил Елену, как любил ее сейчас.
И еще никогда между нами не было такого барьера, такой стены непонимания и
ошибок. Я готов был биться головой в эту непроницаемую стену отчуждения,
но голова не могла пробить ее, требовались слова, только я не находил
таких слов. Я был иной, чем всегда думал о себе. Я чувствовал, что если
она не перестанет плакать, я сам упаду перед ней на колени и буду губами
пить ее слезы, и просить прощения, и обещать все, что она пожелает. И с
ужасом понимал, что делать этого нельзя, так бы мог сделать я прежний -
тот человек, каким я ныне стал и какого еще не понимал в себе, ни ей, ни
себе потом не простит такой слабости.
- Садись, Елена! - приказал я. - Не нужно противостояний. Поговорим
спокойно.
- Поговорим спокойно, - покорно повторила она и села. В ней
совершилась перемена. Она слишком много сил отдала борьбе с тем невидимым
барьером, что останавливал меня. Она тоже чувствовала его и тоже не имела
сил преодолеть. А я не знал, о чем говорить. Все, что я мог сказать, было
мало в сравнении с тем единственно важным, о чем говорила она.
Я ухватился за подвернувшуюся мысль.
- Ты хотела мне отомстить, да? Памяти моей отомстить, ибо я уже не
существовал, ты думала так...
- Ах, это! - сказала она устало. - Да, хотела. Памяти о нашей любви
отомстить, вот такое было желание.
- Как же ты намеревалась мстить?
- Ну, как? У женщины есть только один путь. Изменить тебе, предать
тебя, как ты изменил и предал...
- Стать подругой Гамова? - спросил я прямо.
Я знал, что она лгать не умеет. Все же какую-то минуту она
колебалась, прежде чем ответить так же прямо, как спрашивал я.
- Думала и об этом. Возможно, и стала бы его подругой, если бы он
проявил склонность. Но он дал понять, что я ему не нужна. Он не отделял
меня от всех остальных женщин - и ко всем был одинаково равнодушен.
- Он старался ввести тебя в правительство, приблизить к себе...
- Как пешку в политической игре. Я это поняла еще до того, как тебя
казнили. Ты ревновал, я видела это. Я не разубеждала тебя, мне была
приятна твоя ревность.
- Ты могла отомстить с другими мужчинами.
- Андрей! - в ее голосе снова зазвенели слезы. - У тебя есть право
бичевать меня за те слова при прощании, хотя виноват в них ты сам, твой
обман, твоя игра, такая игра, что и теперь - вспомню - сердце
останавливается. Но зачем меня унижать? Все же ты - это ты... Даже
вымышленное тобой предательство... Оно было твоего масштаба... Да, с
Гамовым я могла бы тебе изменить в те дни исступления. Он не захотел... Но
других мужчин я бы сама не захотела - даже ради самой яростной мести. У
меня нет дороги от тебя, Андрей. Одной навсегда остаться - да, могу. Сама
уйти - нет, никогда!
Мы помолчали. Я старался не смотреть на нее. Я знал, что глаза ее
полны слез и она сдерживается, чтобы они не хлынули. Видеть это было свыше
моих сил. Я сказал:
- Поговорили, Елена... Чего ты хочешь?
- Хочу, чтобы ты вернулся ко мне, чтобы простил мне оскорбления,
брошенные актеру в твоем облике... Вот чего я хочу! - И добавила с
горечью: - А ты этого не хочешь.
- Неправда! - Дрожь сводила мне руки. - Я хочу того же, что и ты. Ты
сказала: вернуться, стереть недоразумения и ошибки... Давай изменим
последовательность. Подари мне время, чтобы стерлись во мне и твои, и мои
ошибки. И тогда я вернусь. В наш общий дом вернусь. Повторю твои же слова:
у меня нет пути от тебя, Елена!
Она порывисто схватила руками мои плечи, поцеловала меня в щеку и
молча вышла.
Я не поднялся из кресла, только смотрел ей вслед. Я был так истерзан,
словно меня били палками. Вдруг засветился экран. На экране возник Павел -
он хмуро всматривался в меня. Я ничего ему не сказал, он ничего не
спросил. Экран погас.
9
Гамов созвал Ядро. Проблем накопилось много, одна требовала
немедленного решения. Флория волновалась. Недавно в ней с восторгом
встретили армию Вакселя, а наших отступавших солдат кое-где исподтишка
импульсировали. Пеано требовал от тыловых властей свободных дорог для
войск, в мятежной Флории, крае болотистом и лесистом, обеспечить
надежность было непросто.
- Прищепа, докладывайте обстановку у флоров, - предложил я.
Доклад не утешал. Флоры никогда не дружили с латанами, еще меньше
приязни они испытывают к патинам. Этот замкнутый народец ревниво дорожит
своей особостью, с презрением отвергает все чужое. Хмурые флоры незаурядны
- талантливые поэты, художники, архитекторы, в последние годы появились
неплохие ученые и инженеры, в воинской храбрости тоже не из последних. Но
все достоинства флоров стираются перед их нетерпимостью к другим нациям,
несовместимостью с теми, кто волей истории внедрился в поры их общества.
Раньше это были патины - и распри доходили до войны. Сейчас это латаны - и
вражда перенесена на них. Маруцзян пытался ослабить недовольство флоров
большими подачками из государственного бюджета. Доход флоров мизерен,
земля скудна, и ее не хватает, нет своего угля, нефти, газов,
металлических руд, хлопка и прочего. Только трудолюбие флоров поддерживает
их существование, но до бюджетных подачек Маруцзяна скудость была типична
- деревянные лачуги, свечи, примитивные орудия труда, примитивные
больницы, кустарные мастерские. Сейчас Флория, пожалуй, самый
благоустроенный регион страны, но доброты к латанам государственная
щедрость не добавила, даже наоборот. Раньше они просто недолюбливали
латанов, сейчас исполнены к ним пренебрежения - вот, мол, как мы живем, а
как вы живете? Ибо мы не чета вам! Не благодарность, а высокомерие - такие
черты порождены у флоров щедротами Маруцзяна. Возможны нападения на
дороги, диверсии в городах. Во Флорию нужно ввести охранные войска, чтобы
сохранить спокойствие.
- Флоры - самая малочисленная народность в государстве, - сказал
Аркадий Гонсалес. - Почему бы нам не переселить их всех куда-нибудь
вглубь, а сюда передвинуть верное население? А после войны разрешить
возвращение на родные глины и пески.
- Побойтесь Бога, Гонсалес, если не истории, которая вам не простит
такого самоуправства. Вы не боитесь? - воскликнул Пустовойт. - Выселять
целый народ! И без серьезных причин!
- А что к нам недоброжелательны, это не причина?
- У меня к вам тоже нет доброжелательства, Гонсалес. Достаточно,
чтобы вы меня арестовали и выслали?
- Вы восстания не поднимаете, министр Милосердия. А они могут разжечь
восстание.
- Могут сделать - не значит - "сделают". Ежели бы да кабы, да во рту
бы росли грибы... Охранные войска защитят дороги, это их работа. А если
прохожие бросают на наших солдат недружественные взгляды - переживем.
Возражаю против переселения флоров.
Слово взял я.
- Недобрые взгляды не страшны, вы правы, Пустовойт. Но в них
историческая несправедливость. И она беспокоит меня не меньше, чем
спокойствие на коммуникациях. Ведь мы ведем эту войну во имя
восстановления справедливости во всем человечестве. Мы объявили себя
гонителями неправды, карателями зла, всемирными рыцарями справедливости. Я
верно толкую вашу политическую программу, диктатор?
- Хорошая формула - рыцарь справедливости. - Гамов с интересом ждал
продолжения.
А я говорил о том, что не только отдельные люди эксплуатируют чужой
труд и талант, приписывают себе чужие успехи и находки, но и целые народы
не чужды такого захватничества. И если между людьми единственная мера
справедливости - оценивать каждого по его заслугам, то и для государств
нужно внедрить этот принцип: каждый стоит того, чего он реально стоит.
Сами флоры должны установить для себя, что они заслуживают реально, а что
приписывают себе из бахвальства и высокомерия.
Готлиб Бар не удержался от насмешки:
- Ценник подвигов на войне уже ввели, ценник преступлений используем
в судах, теперь введем ценник стоимости народов и государств. Я правильно
понял, Семипалов?
- Совершенно правильно, - опроверг я его иронию. - Я предлагаю
предоставить Флории быть полностью самой собой.
Джон Вудворт высоко поднял брови.
- Предоставить Флории государственную независимость?
- Именно это - вывести Флорию из состава нашего государства.
- Навеки потерять Флорию?
- Не навеки, а на то время, какое понадобится флорам, чтобы понять,
что их высокомерие держится на даровой помощи всего государства. На время,
за какое они сумеют разобраться в своей реальной величине. А для этого
Флории предоставляется независимость и нейтралитет в схватке мировых
держав. Зато все, что флоры захотят приобрести вне своих границ, они
должны оплачивать своими товарами. Так как их окружаем мы и Патина, в
которой наши войска, то практически только мы сможем продать им все, в чем
они нуждаются, - уголь, нефть, металлы, шерсть, хлопок, лес, энерговоду
для электростанций, даже хлеб, ибо его у них не хватает. Цены на их и наши
товары установим на уровне среднемировых. И если Флория не впадет быстро в
прежнюю бедность, если все в ней не поймут, что высокомерие их создается
не собственным их преимуществом перед нами, а нашим доброхотством, то,
значит, я ничего не понимаю в политике. Они запросятся обратно в нашу
государственную семью, уверен в этом.
- Во Флории проживает много латанов, - сказал Пустовойт. - Флоры
захотят выместить на них падение своего благосостояния.
- Согласен - захотят выместить... Что ж, предложим латанам срочно
пок...