Сергей Снегов. Диктатор
сторінка №21
... страны очень ослабла.- Твое мнение о новой военной кампании? - обратился я к Прищепе.
Он был настроен мрачнее Бара. Военная передышка была выгодней
Аментоле, чем нам. Он быстро оправился от поражения, мы ресурсы потратили
на борьбу с эпидемией. Кортезия все свои возможности подчинила усилению
военной экономики. Сейчас у нее водолетный флот, превосходящий наш. Запасы
энерговоды колоссальны. Оснащенность армий Фердинанда Вакселя и Марта
Троншке покажется просто жалкой в сравнении с тем, как вооружает Кортезия
свои новые армии. Если мы весной ринемся на Клур, чтобы завершить войну на
континенте, мы встретим армию гораздо мощней армии Вакселя.
- А если не ринемся? - спросил я. - Если удовлетворимся тем, что
война замерла без решения в чью-то пользу, как на это надеется Гамов?
- Тогда военные действия начнет Аментола, - ответил Пеано. - И начнет
в Клуре. К весне у него там будут такие силы, что он легко пройдет Родер и
Ламарию и снова захватит Патину. А из Корины, которую мы сейчас спасли,
высадится в Нордаге экспедиционная армия кортезов. Не забывайте, что у нас
нет своего океанского флота, а у кортезов он огромен. Но это еще не все.
Аментола восстановил поставки вооружения отколовшимся от нас союзникам.
Великий Лепинь превращается в первоклассную военную державу. Лона Чудина
вы знаете, Семипалов. Он мечтает о владычестве над половиной континента. А
его братец Кир Кирун дышит гарью сражений, как мы свежим воздухом. Весной
на нас набросятся со всех сторон. Победитель зазнается и успокаивается,
побежденные хорошо учатся. Гамов, боюсь, слишком увлечен величием одной
нашей победы. Мы должны первые начать военные действия. И не весной, а
сейчас. Пока я могу гарантировать известное военное превосходство над
врагом и неожиданность, которая так часто помогала нам. Враги наблюдают
психологические атаки Гамова и уверены, что мы и не помышляем поднять
войска.
Я спросил сразу всех:
- Вы докладывали Гамову о своих оценках положения?
- Только поодиночке - каждый по своему ведомству, - ответил Прищепа.
- Он отвергает наши опасения, даже когда соглашается с оценками. Он
убежден, что война исчерпала себя, что ныне эффективны только сражения в
душах. Меня он уверял, что Аментола склоняется к такому же пониманию, а
нагромождают вооружения его генералы, они ничего другого не умеют.
- Значит, поставить вопрос о возобновлении военных действий на Ядре?
Вы уверены, что нас поддержат все члены Ядра?
- Нет, Андрей, мы уверены в обратном, - сказал Прищепа. - Пустовойт
поддержит Гамова, если тот не согласится с нами. Гонсалес будет за Гамова,
потому что он всегда за него, чтобы наш диктатор ни совершил. Вудворт
будет против нас, ибо мечтает о замирении со своей бывшей родиной. Штупа
израсходовал слишком много средств и потребует отсрочки, чтобы набрать
запасов. Исиро склонится к Гамову, потому что привык перед ним
преклоняться.
- Невеселая раскладка, - сказал я. - Если Гамов не согласится с нами,
то шестеро против четырех. Наше поражение гарантировано.
- Постарайтесь его убедить, - сказал Пеано. - Он считается с вами
больше, чем с любым из нас.
- Это естественно, я его заместитель. Но замещать его я могу, лишь
пока продолжаю его политику. Он не потерпит заместителя, который не
продолжает, а отвергает его. Все должности при Гамове - лишь служебные
функции. Подумайте о другом, друзья. До сих пор мы верной стайкой шли за
ним. Мы воистину были прочным Ядром, в котором он играл роль
одухотворяющего керна. Но если расстроится согласие, то это раскол.
Мы помолчали.
- Хорошо, - сказал я и поправился: - Плохо, а не хорошо. Созываю Ядро
и ставлю наш общий доклад о возобновлении военных действий. Докладывать
буду я, вы меня поддержите.
Я дал себе два дня на размышление и ничего не сказал Гамову до того,
как все заняли свои места за правительственным столом.
Ядро закончилось, как я и предполагал, нашим поражением. Гамов
отказался возобновлять военные действия, его поддержали пятеро.
Предсказанное мной соотношение шести к четырем означало раскол
правительственной верхушки. Гамов перед голосованием произнес очередную
блестящую речь. Передам основные его идеи - они показывают, как мыслилось
в тот день Гамову ближайшее течение мировой политики.
- Мы дошли до такого момента, когда можно избежать войны, если сами
окажемся на достойной нас высоте! - вдохновенно описывал он ближайшие
перспективы. - Война уже исчерпала себя, хотя армии лишь ждут приказа,
чтобы ринуться друг на друга. Я намеренно употребляю формулу "друг на
друга", а не "враг на врага" - и не потому, что таков словесный шаблон, а
по той причине, что в этом сочетании она уже не шаблон, а новое явление,
ныне определяющее весь ход истории. И если продолжится война, то воевать
будут уже не враги, а друзья, ибо мы, еще не заключив мира, уже совершали
акции, немыслимые на войне - помогали своим врагам спасать их детей.
Появились новые органы, пока не оснащенные формальными атрибутами власти,
но уже располагающие властью реальной. Вдумайтесь, друзья, ведь женские
Комитеты Помощи и Спасения - организации национальные, но они возглашают
международное единство. Они не дадут правительствам двинуть на нас весной
свои армии. А вы хотите сами начать военные действия. Вы хотите погубить
все то, что мы с таким трудом растим в душах, - сознание абсолютной
ненужности войны, а это даже больше, чем уже доказанная нами преступность
ее. Нет, друзья, пока вы не лишили меня власти, я не отдам приказа на
военное наступление! Это была бы измена себе, нам всем, всем народам мира.
Вот такая речь - яркая, впечатляющая, как и все вдохновенные речи
Гамова. Она не убедила ни меня, ни Бара, ни Прищепу, ни Пеано, но
остальные проголосовали против нас. Я коротко объявил от имени нашей
группы, что мы остаемся при прежних убеждениях, но покоряемся большинству.
Гамов попросил меня остаться, когда все поднялись со своих мест. Он с
тревогой смотрел на меня.
- Семипалов, вы ничего не хотите сказать мне дополнительно?
- А чего вы ждете, Гамов?
- Опасаюсь... Политики, не получившие поддержки правительства, подают
в отставку.
Я невесело засмеялся.
- Можете этого не опасаться, Гамов. Я ваш ученик - отвергаю
классические методы. Добровольно в отставку не подам.
Он повторил то, что уже говорил мне:
- Не представляю себе, как бы мне работалось без вас.
6
Слишком знойное лето кончилось. Осень пришла естественная, а не
метеогенераторного производства - тучи, холод, дожди. Прищепа, раньше
спешивший с докладами к Гамову, теперь засиживался у меня. Пеано тоже
посещал меня без приглашения. Я с тревогой изучал сводки разведки,
ответные действия Пеано. Гамов - это становилось все очевидней -
переоценивал свое психологическое наступление. Жена Торкина, оправданная
судом присяжных, разъезжала по всей Кортезии, кляла и своего застреленного
мужа, и Аментолу, грозила новыми выстрелами. Но Прищепа докладывал, что ни
одного солдата не добавилось в охрану президента, который игнорировал
угрозы полубезумной женщины. И женские Комитеты, вместо того, чтобы
сталкивать правительства, стали терять популярность. Эпидемия водной
аллергии была задушена. Нужда отталкивать мужчин и брать на себя
государственные заботы у женщин слабела. Женская революция не совершилась.
Зато все очевидней виделось, что после тяжких поражений противники
планируют победу. На всех границах воздвигалась такая сила, что, приди она
разом в движение, противостоять ей мы не сумеем. И не было больше
сомнений, что эта сила ударит не позже весны.
Я сказал Прищепе, Пеано и Бару, что попытаюсь снова убедить Гамова в
том, что немедленные военные действия станут единственной гарантией
сохранения наших побед.
Но в то утро, когда я собрался к Гамову, произошло нечто, изменившее
весь ход событий. Аментола объявил, что прекращает экспорт продовольствия.
Сто лет Кортезия снабжала своими продуктами половину мира. Главная
промышленная держава, она наводняла своими машинами все страны. Но главной
статьей ее экспорта оставались сельскохозяйственные продукты. Село, а не
могучая индустрия образовали благосостояние этой страны, село, а не
заводы, питало ту широкую реку денег, что непрерывно лилась в Кортезию. И
вот Кортезия прекращала этот благотворящий поток - закрывала свои порты
для вывоза продовольствия. И не только для нейтралов, но и для своих
союзников - Корины и Клура.
Омар Исиро через каждые четыре часа передавал обращение Аментолы к
миру.
Он, конечно, обвинил нас во всех своих новых бедах. Это мы принудили
Кортезию сконцентрировать все средства в военной промышленности и на время
ослабить заботы о сельском хозяйстве. Это мы, разрешая помощь попавшим в
плен, грабили три четверти помощи - он не мог противодействовать такому
наглому грабежу, ибо тогда погибли бы от голода и болезней его солдаты.
Это мы, очищая от туч небо над союзниками Кортезии, нагоняли на Кортезию
массу циклонов, и он не мог отбросить их обратно, ибо это привело бы к
ливням в Клуре и Корине и буйству эпидемии, губившей детей. Он, Аментола,
ныне решил остановить разбой, прикрываемый помощью. Знойное лето в Корине
и Клуре наполовину снизило урожай в этом году - такова цена внешне
бескорыстной помощи детям. Дождливое лето в Кортезии на треть уменьшило
хлебные сборы - такова цена Кортезии за непротиводействие метеопиратству
Латании. Дальнейшее пособничество нам способно серьезно ослабить военное
могущество Кортезии. Он понимает, что и Клур, и Корина без энтузиазма
воспримут прекращение экспорта продовольствия. Но они не могут не знать,
что в этом повинно и то, что они поддались на шантаж врага. Война вступила
в окончательный период. Он готовит победу Кортезии и ее союзников. Победа
без жертв не бывает. Надо с жертвами примириться.
Вот такую речь произнес президент Кортезии.
Я поспешил к Гамову. Он был в чрезвычайном волнении, у него даже
нервно дергалась щека - я впервые видел это.
- Аментола признает свое поражение! - чуть не закричал Гамов. - Он
объявил, что силы его слабеют.
- Наоборот, он возвещает, что нанесет удар гораздо мощней прежних. И
что ради такого удара готов кое-чем и пожертвовать. Вижу здесь не
признание в военном поражении, а уверенность в военной победе.
- Я говорю о новом психологическом поражении Аментолы.
- А я говорю о том, что мы в последние месяцы одержали излишне много
психологических побед, но ослабили свои военные возможности. Гамов, мы
упускаем уже завоеванные победы! Аментола прекращает экспорт
продовольствия, но экспорт военной техники не прекратил.
- Вы слишком малое значение придаете борьбе за души, Семипалов.
- А вы слишком малое значение придаете борьбе армий. А ведь вы были
еще недавно первоклассным военным.
- Давайте разберемся в ситуации объективно, Семипалов.
- Только об этом и прошу.
У Гамова была хорошая особенность - приступая к объективному анализу
обстановки, он превращался из оратора в ученого. Никаких воодушевляющих
речей, пафоса и актерства! С Гамовым анализирующим мне было легче, чем с
Гамовым ораторствующим. Оратора Гамова приходилось только слушать, не
споря.
И он начал анализ с повторения, что признание в неурожае не
бахвальство, а жалоба. Прежде Аментола не призывал к жертвам ради победы,
он спокойно уверял свой народ и союзников, что все для окончательного
успеха уже есть - и это даже после гибели армии Вакселя и Троншке.
Упоминание о жертвах - исповедь в слабости. Каковы же эти жертвы? Первая -
предательство военнопленных. Раз экспорт продовольствия запрещен, значит,
они не получат посылок из Кортезии, а живут на нашем пайке. Тут две
возможности: мы не меняем пайка, военнопленные быстро худеют, растет
смертность. Мы терпим материальный убыток от прекращения конфискации части
посылок и несем психологический урон от негодования против нашего
обращения с пленными. Вторая возможность - мы увеличиваем пайки до
международных. Новый материальный урон, зато жестокость Аментолы
противостоит нашему великодушию. Какой вариант выгодней?
- Вы, конечно, выберете увеличение пайка пленным.
- А разве вы сделаете другое? Я продолжаю, Семипалов.
Вторая жертва Аментолы - он предает союзников. У них плохой урожай,
но он отказывает им в продовольствии, которое они всегда получали, а
сейчас должны бы получить в увеличенном объеме. И клуры, и корины
возмущены, они обвиняют кортезов в эгоизме. Тут все политические козыри в
нашу пользу. Но война не прекращена, и слово военных веско. Сейчас военные
за Аментолу - еще больше, чем раньше. Они ощутили силу и подняли голову.
Вот груз на политических качелях - на одном конце негодование на Аментолу
за отказ в продовольствии и благодарность нам за защиту их детей от
эпидемии, а на другом - обвинение, что мы виновны в их неурожае, и
растущая мощь военных, их стремление очистить себя от позора недавнего
поражения. Что пересилит?
- Клуры - воинственный народ, у них и в Корине сильны традиции
воинской чести, - сказал я. - Боюсь, не только у военных, но и у населения
немалая жажда реванша. И они потребуют от Аментолы отменить его запрет.
- Наверное, так. И если Аментола настоящий политик, он восстановит
экспорт продовольствия.
В тот вечер я вызвал к себе Готлиба Бара и Павла Прищепу.
- Второе конфиденциальное совещание, - сказал я. - Мне срочно нужны
две справки: какой точно урожай у нас и какой в Клуре и Корине. Карточная
система там уже введена. Что урожай плох, об этом упомянул и Аментола, но
я не верю его цифрам.
Готлиб Бар принес справку на другой день. Наша сводка показывала
средний урожай. Хотя Штупа энергично отгонял все циклоны с запада, но этим
открыл дорогу северным ветрам, они нагнали достаточно воды, чтобы растения
зрели нормально.
Прищепа принес свои данные только на третий день.
Как я и ожидал, сведения Аментолы были неверны. Он сильно приукрасил
положение союзников. Клур собрал не половину, а только четверть обычного
урожая, в Корине он приближался к трети. Прищепа прибавил еще две сводки -
резервы продовольствия в обеих странах. До войны там склады распирало от
запасов. Война внесла свои жестокие коррективы. Поражения в Патине и
Родере и забота о своих в плену сделали склады в обеих странах почти
пустыми.
- В принципе надо радоваться: раз у врага положение плохо, это на
пользу нам, - сказал Прищепа, но улыбнулся сумрачно, а не радостно.
- Не тот случай, чтобы искать себе выгоду в голоде врага, Павел. Мы
так часто и так крупно играли в неклассические игры, что и сами оказались
в неклассическом положении. Боюсь, нам не придется радоваться беде наших
врагов.
И Клур, и Корина долго не решались признаться в катастрофе. Возможно,
шли тайные переговоры между ними и Кортезией, но даже разведчики Прищепы
ничего не разузнали. И только с приближением зимы в Клуре и Корине в один
и тот же день объявили о снижении карточных выдач, о конфискации всех
частных хлебных запасов, чтобы предотвратить спекуляцию. А на другой день
мы услышали новое извещение обоих правительств: Клур и Корина обращались
ко всем странам мира с просьбой помочь продовольствием - за наличные
деньги либо взаймы.
Гамов созвал Ядро.
- Заметьте, что оба правительства обращаются не к союзникам, а ко
всему миру, то есть также и к воюющим с ними. Еще год назад мы и помыслить
не могли о таком повороте дел.
- Вполне неклассическая ситуация, - согласился я. - Но какая нам
польза от этого? Они ведь не предлагают нам мира. Без предложения о мире
не может быть и разговора о помощи.
- Запросим, не связывают ли они просьбу о помощи с предложением мира?
Вудворт, как это сделать?
Вудворт напомнил, что дипломатических связей с враждебными
государствами у него нет, но можно обратиться к стерео. В этом случае наше
предложение узнает все их население.
- Тогда - по стерео. Подготовьте наш запрос - и в эфир!
Обращение к клурам и коринам передавалось по нескольку раз в день. Из
печати и стерео этих двух стран мы быстро узнали, что оно вызвало большое
волнение. Одни твердили, что пора объявить мир и принять помощь, другие
восставали против измены союзному долгу. Это было то самое, о чем я
говорил Гамову - спасение своих детей клуры и корины приняли сразу, но мир
после тягостного поражения противоречил традициям и национальной гордости.
А затем оба правительства в холодной ноте, одинаковой у обоих,
известили, что предложение о мире должно быть адресовано союзной коалиции,
а не отдельным державам. Сепаратный мир - оскорбление для них. Немедленно
за их нотами Аментола по стерео объявил миру, что противники задумали
расколоть коалицию, шантажируя ее продовольственными трудностями в
некоторых странах. Он согласен на переговоры о мире, если Латания
предварительно объявит себя виновницей кровавой бойни, незамедлительно
выведет войска из оккупированных Родера, Ламарии, Патины и Нордага,
согласится выплатить репарации за разрушения городов и гибель людей и
произведет чистку своего правительства, исключив одиозные фигуры.
С тяжелым чувством выслушали мы ноты Клура и Корины и обращение
Аментолы. Вудворт сказал, что иного ответа от Клура и Корины не ждал и что
Аментола верен себе - наглый, когда ему везет, и вежливый, когда его бьют.
Таким он был в молодости, когда Вудворт общался с ним в Кортезии, характер
его с тех пор не переменился.
- Значит бить его - и покрепче! - подал реплику Пеано.
- Он просто политик классической формации, - сказал я, ирония была
предназначена для Гамова. - Он мыслит силовыми категориями. По части
психологии и нравственности он не мастак. И он согласен проиграть десяток
психологических битв, лишь бы выиграть одну военную схватку. В общем,
просвета к миру мы не увидели. Противники готовы на лишения, лишь бы
одержать военную победу. - И еще добавил для Пеано: - Грохот победы хорошо
заглушает стоны голода. Не берусь исключить и то, что они ринутся на нас
на всех фронтах, не дожидаясь весны.
- Для отпора я предпочитаю зиму, а не весну, - сказал Пеано.
В эти дни мы часто общались с Гамовым - то у него, то у меня. Он
тяжело переживал, что его политические прогнозы не сбылись. Особенно
огорчало затухание женского движения. Комитеты Помощи военнопленным
закрылись сразу же, как Аментола запретил вывоз продовольствия. Комитеты
Спасения рассыпались после подавления эпидемии. Потускнели надежды на
образование неофициального женского правительства, параллельного
законному, но обладающего немалой властью - даже мне такая надежда
виделась почти реальной.
- Мне страшно от мысли, что возобновится истребление людей, -
признался Гамов однажды. - Я ненавижу войну. Я стал руководителем военного
правительства лишь ради того, чтобы побыстрее покончить с войной.
Я не мог его утешить. Про себя я отмечал, что Гамов в депрессии, еще
никогда он не был столь пассивен и вял, как в эти месяцы поздней осени. Он
давно уже взвалил на меня текущие дела, теперь поручал и стратегию. Я
решал за него - в его стиле, разумеется. Лишь потом я понял, что у него не
депрессия духа, а подкрадывающаяся болезнь тела - только причиной ее было
разочарование от политических неудач.
А перед новым годом произошла неожиданность, в которую он втайне
продолжал верить.
Я уже говорил, что политические движения неравномерны, они то
замирают, свиваются в закоснелые узлы, то, словно вырываясь из тенет,
бросаются вскачь. Скажу точней: политический процесс подобен болезни.
Сперва общество чем-то заражается, потом латентная стадия, когда болезнь
незримо зреет, и, наконец, она вырывается наружу тяжкой хворью. Именно так
мне представляется тот процесс, что долго назревал в недрах Кортезии, а
потом взорвался новым пробуждением духовных сил. Объявилась опять Норма
Фриз с ее активистками - возник Комитет "Женщины Кортезии за немедленный
мир", а к нему присоединилась жена Торкина со своим движением: "Президента
Аментолу - на мыло!". До сих пор не понимаю, почему взбалмошная женщина
для выражения ненависти к президенту выбрала этот клич футбольных
фанатиков, требовавших расправы с неугодными им судьями, но на воображение
женщин он действовал не меньше, чем на футбольных хулиганов.
И сразу грянуло событие, вначале тоже показавшееся хулиганской
акцией, но, как мы теперь знаем, повлиявшее на судьбы всего мира. В Клуре
в ответ на женское движение в Кортезии возникло свое. "Мир и помощь!" -
так обозначили свои требования женщины Клура, заполонившие улицы. Это было
стихийное буйство, какая-то дикая волна, вдруг выплеснувшаяся на улицы, -
вождей там не было, главарем становилась всякая женщина, взбиравшаяся на
импровизированные трибуны - крыши уличных ларьков, платформы водоходов, а
одна даже взгромоздилась на электроорудие и оттуда проклинала все орудия
мира. Правительство запретило в столице Клура Ферморе все митинги, но в
ответ женщины хлынули на главную площадь города. В этот день правительство
обнародовало очередной декрет, что продовольственные пайки сокращаются еще
на треть, и тем предрешило свой конец. Разъяренные женщины ворвались во
дворец, министры разбежались кто куда. Женщины двинулись на стереостанцию,
их становилось все больше, они все яростней орали. Мужчины не
присоединялись к ним, только из домов, с тротуаров сочувственно наблюдали
за ошалелым натиском своих подруг.
Но ни один солдат не встал наперерез потоку женщин, ни один офицер не
отдал приказа к сопротивлению. Потом стало известно, что директор станции
кричал начальнику охраны: "Остановите этих безумных! У вас же оружие в
руках!" А начальник охраны презрительно бросил: "Я воюю только с
вооруженными мужчинами, а не с безоружными женщинами!" И приказал своим
солдатам отойти от ворот, чтобы женщины по оплошке сами не набросились на
них.
Толпа ворвалась в операционный зал. Перед камерами одна из женщин
вышла вперед и прокричала:
- Латаны! Вы помогли нам спасти детей. Помогите нам и теперь!
Помогите нам!
Женщины одна за другой взывали перед камерами о помощи. И обращались
только к нам, только к Латании, ни одна не потребовала благодеяний от
кортезов, ни одна не помянула Аментолу. И я с замиранием сердца смотрел на
их исхудавшие лица, на знаки жестокой нужды, сделавшей серыми их щеки,
костлявыми их плечи - еще недавно женщины клуров слыли красавицами! А из
толпы вытолкнули худого мальчишку лет восьми, и мальчик плакал, протягивал
тонкие ручонки и молил:
- Дедушка Гамов, помоги! Дедушка, помоги!
Я уже говорил, что навеки запечатлелся во мне облик несчастной
девочки, погибшей во время нападения воздушных пиратов Кортезии на наш
мирный городок - опрокинутое на спину тельце, ужас в личике, руки,
протянутые к небу, молящие грозное небо о пощаде... Много дней
преследовало меня лицо ребенка, просившего у неба спасения и не
получившего его. И я знаю, что в той жестокой каре, что судили мы
убийцам-пилотам, немаловажную, может быть, даже главную роль сыграл образ
этой молящей о пощаде девчонки, вечно возобновлявшийся в памяти, вечно
пронзавший болью сердце...
И еще не кончил этот плачущий мальчик простирать ко мне с экрана свои
ручонки и взывать со слезами о помощи, как я уже знал, что никогда не
забуду его и никогда не перестанет звучать во мне его милый, его жалкий
голосок. И еще я знал, что на Гамова, смотревшего, как и я, в эти минуты
передачу из Клура, призыв мальчика подействует еще сильнее, ибо обращен
непосредственно к нему. И выбор Гамова уже сделан - он пойдет по
единственно возможному для него пути.
Женщины еще не завершили свои призывы, когда на стереостанцию
ворвались солдаты. И это были не охранные войска, а жандармерия. Солдаты
выбрасывали женщин из зала. И я увидел, как дюжий солдат схватил
мальчишку, умолявшего о помощи, донес его до двери и вышвырнул вон -
оператор заснял эту сценку от начала до конца. Мальчик вырывался, кричал:
"Пустите меня!", а жандарм гоготал, ему было весело оттого, что он
сильней. А затем появились водометы и на толпившихся женщин обрушилась
вода - валила с ног, заставляла бежать не глядя куда...
Всего десять минут понадобилось, чтобы погасить женский бунт...
В завершение на стереоэкране появился командующий столичным корпусом
Арман Плисс. Он объявил, что гражданское правительство страны проявило
полную неспособность справиться с ситуацией. Министры разбежались. Он не
собирается разыскивать этих трусов и возвращать им власть. Армия берет всю
власть в стране. Он назначает себя временным правителем и предупреждает,
что не подумает ограничиваться слюнтяйскими запретами. Воспрещаются всякие
собрания, протесты, митинги, болтовня и выкрики, мешающие порядку. И он
имеет честь сообщить народу очень важную весть. Он только что беседовал по
телефону с Амином Аментолой. Великодушный президент великой Кортезии
возобновляет продовольственную помощь Клуру и Корине. Скоро в наши порты
придут нагруженные доверху суда. В связи с таким поворотом событий всякие
тайные либо публичные обращения за помощью к коварной Латании будут
расцениваться как государственное преступление. Клур никогда не предавал и
не предаст своих союзников. Война с Латанией продолжается до победы.
Он говорил, я рассматривал его. Он был импозантен, этот корпусной
генерал Арман Плисс: высокая фигура, узкие плечи, непомерная голова - если
бы стоячий воротник не подпирал ее, она качалась бы на длинной и тощей
шее, как чугунный шар на резиновой палке. А на краснощеком лице нос такой
величины, что его хватило бы на троих. И в довершение картины мощные усы,
концы их подбирались к мочкам ушей. В общем, фигура и физиономия для
карикатуры. С него и рисовались карикатуры в либеральных газетах, там его
дружно не терпели.
И я знал об Армане Плиссе, что в армии он из самых непримиримых,
воинский долг ставит выше политики. Он возражал и против пропуска наших
водолетов в Кортезию для казни пилотов-пиратов. И даже объявил, что, будь
его власть, он сбил бы наши водолеты еще на подходах к границе, ибо если
при этом погибнет с сотню заложников, то зато не совершится позор
свободного пролета машин над территорией их страны.
Вот таков был этот узкоплечий, большеголовый, усатый корпусной
генерал Арман Плисс. И то, что он пришел к власти в Клуре, меняло всю
ситуацию. Образ молящего о еде ребенка стушевывался перед ликом фанатика
войны. Я думал уже не о мальчике, а о том, какое изменение в нашей
политике вызовет появление этой усатой бестии.
Гамов думал о том же и созвал Ядро. Против обыкновения, он сел за
председательский стол, а я сбоку от него.
- Вы все слушали речь нового правителя Клура, - начал Гамов. -
Аментола согласился на экспорт продовольствия в Клур и Корину. Правда это
или вранье, чтобы успокоить народ? Вы, Прищепа?
- Аментола и вправду отказался от прежнего решения заморозить
экспорт, - сказал Прищепа. В порты уже прибывают товары на вывоз. Плисс не
очень интеллектуален, зато прямолинеен и честен. Он ненавидит ложь и
лжецов. Такого человека Аментола не стал бы обманывать, опытный политик
прекрасно сознает, с кем имеет дело.
- Штупа, какая вероятность, что обещанное продовольствие достигнет
Клура?
- Никакой! - ответил Штупа. - Аментола властен над своими складами,
но не над зимней погодой в океане. Весной и летом мы с двух сторон
насиловали океан, сейчас он временно получил покой. Покой океана зимой -
это бури, дикая круговерть на воде и в воздухе. Там сейчас все ходит
ходуном. Ни одно судно в такую погоду не выйдет на водные просторы.
- Разве Аментола не может метеонасилием принудить океан к спокойствию
и зимой?
- Может. Но тогда израсходуются все запасы энерговоды. С чем он
начнет весеннее наступление?
- Ясно. Продовольствие либо вообще не поступит через океан, либо его
будет так мало, что в голодающих странах ничего не изменится. Третий
вопрос. Как будем действовать мы?
Он не назвал, кому отвечать. Я сказал:
- Гамов, у вас ведь уже есть готовое решение.
- Да, есть. Хочу предложить его на ваше рассмотрение.
Он все же помедлил, - оглядывал нас, молча прикидывал, кто будет
сразу за, кто выскажет сомнения, кто встанет против. Что до меня, то
впервые в нашей совместной работе я решил ему сопротивляться. Он тоже
догадывался об этом и волновался. Даже голос его вдруг стал другим -
глухим и сдавленным.
Потом он сказал, что от того, как мы поведем себя в создавшейся
ситуации, зависит не только перспектива войны, но и дальнейшая жизнь
человечества. Он раньше не прибегал к таким высоким словам, хотя бывали
очень сложные положения и принимались очень трудные решения. Но сегодня
только такие чрезвычайные слова точно отвечают чрезвычайности момента.
Возникла возможность совершить еще не слыханный в истории поступок -
спасти от голода тех, кто держит против нас оружие. Он повторяет - история
еще не знала, чтобы протягивали руку помощи тому, кто поднимает на тебя
меч. Все совершалось по-иному - радовались беде врага, ликовали, когда он
погибал, такова обычность войны. И ему могут сказать - а разве у нас не
война? Так будем действовать по-военному! На войне как на войне! Но он
возразит - а разве обычность войн предотвращала их? Если один пересиливал
и побеждал, то другой замыкался и копил силы для реванша. Всякая война,
даже начавшаяся из-за пустяков, порождает страшное дитя - взаимную
ненависть. Но ненависть - это не только политика государств, это рак души.
Ненависть не рождает дружбы, даже примитивного сотрудничества, даже
равнодушного сосуществования. Ненависть побуждает ненавидящего все снова и
снова бросаться на своего врага. Вдумайтесь, как мы планируем победу в
войне? Мы видим ее в том, чтобы одолеть в новом сражении, в "решающей
битве", так это называется на военном языке. Победа для нас в одном -
настолько ослабить врага, чтобы он поднял руки. Это, конечно, победа, но
настоящая ли? Руки враг поднял, а что творится в его душе? Появилась ли в
ней любовь к нам, нет, не любовь, простая дружба, нет, не дружба, обычное
благожелательство, простенькое добрососедство? Говорю и снова говорю:
ненависть не тот фундамент, на котором строят благополучие! И вот
появилась уникальная возможность нанести удар в глубину души врага, в тот
глухо замурованный тайник, где клокочет ненависть к нам. Ударить по
ненависти любовью, сразить нетерпимость великодушием, преодолеть
отвращение приязнью - да ведь это сражение не в уже возникшей войне, а
сражение с самим понятием войны, выжигание того болота, где кишат и
плодятся, постоянно возобновляясь, отвратительные миазмы вражды,
подозренья, ненависти. Вот такая появилась у нас необыкновенная
возможность! Неужели мы окажемся недостойны великой миссии, открывшейся
нам? Да, мы можем проиграть - и вместо объятий с недавним врагом увидеть у
него, усиленного нашей же помощью, импульсатор, наставленный нам в грудь.
Я и этого варианта не исключаю, я вижу его так же отчетливо, как вы. Но
если ненависть, злое сердце войны, бросит наши армии на взаимное
истребление, то ведь негодование в наших душах на коварство врага не
ослабит, а усилит нас. И при любой черствости граждан его страны, при
любой слепой преданности его солдат приказам своих командиров, какая-то
часть его людей будет все же покорена нашим великодушием, а это не усилит,
а ослабит его армии - тоже факт в нашу пользу. Я предлагаю ответить
согласием на просьбу женщин Клура, захвативших на несколько часов
стереостанцию. Я слышу в их призывах глубинный голос народа этой страны. Я
прошу оказать продовольственную помощь населению Клура и Корины!
Он говорил эту речь стоя, как и почти все свои речи. Когда он сел,
все уставились на меня. И Гамов смотрел на меня и ждал, что я отвечу. И
Пустовойт, и Бар, и Вудворт, и Пеано, и Гонсалес, и Штупа, и Прищепа, и
Исиро не отводили от меня глаз. Я понимал, что должен первый ответить на
призыв Гамова, но мне было трудно. До сих пор, то сразу соглашаясь, то
споря и возражая, в конечном итоге я следовал за Гамовым. Сейчас такому
покорству пришел конец - не один Гамов догадывался, что я скажу.
- Вы объявили, Гамов, что видите неудачу помощи нашим врагам так же
отчетливо, как все мы. Нет, Гамов, вы видите мир по-иному, чем мы. Вы
мерите всех людей по той высокой мерке, какую положили себе, а люди, в
общем, мельче вас. Вы надеетесь, что враги исполнятся благодарностью за
дары, сочтут помощь продовольствием чуть ли не манной небесной, по веленью
Бога внезапно посыпавшейся на них с небес. Нет, Гамов, нет, они решат, что
мы ослабели, что наши дары - это попытка задобрить их, что в предвидении
своей гибели мы уже лебезим перед ними. И военные их сделают такой вывод:
раз уж мы так обессилены, что унижаем себя предварительными дарами, то
надо дожать этих трусов военной мощью. Эти люди, латаны, вероломно
выиграли у нас одно большое сражение, теперь коварной помощью выигрывают
выгодные условия мира. Поиграем в коварство и мы - примем их помощь, а
потом расколотим их. Вы видели нового правителя Клура, Гамов? Он же
солдафон, этот Арман Плисс, он же тупой вояка! Пусть он честный человек,
но еще недавно предлагал пожертвовать заложниками, которых мы собирались
отпускать на свободу, лишь бы оказать видимость сопротивления нашим
водолетам. Он разогнал несчастных женщин, моливших о хлебе. Для него
военная победа - единственный смысл его существования. Вы хотели бы
вытравить ненависть из его души. Но в ней та ее разновидность, гораздо
более страшная, чем простая ненависть, которая не вытравливается никакими
подарками и благодеяниями - воинская честь. Нет, Гамов, только поражение
на поле боя может привести этого человека в нормальное состояние -
поражение ведь не противоречит воинской чести, как это ни парадоксально.
"Все погибло, государыня, кроме чести!"- писал один король королеве после
проигранного сражения. Но если бы он не принял битвы, которую заведомо
должен был проиграть, то он счел бы, что произошло нечто куда страшней
проигранного сражения - потеря его воинской чести.
- Я не отрицаю, что наша помощь может оказаться безрезультатной...
- Нет, почему же безрезультатной? Она будет иметь результат, только
катастрофический для нас. Помощь Клуру и Корине, если мы ее окажем,
совершится не от избытков наших, ибо избытков нет. Готлиб Бар, можем ли мы
выделить продовольствие для двух голодающих стран, не меняя норм снабжения
в собственной стране?
Готлиб Бар встал.
- Ни в коем случае! Вывоз продовольствия в существенных объемах
немыслим без сокращения выдач по карточкам.
- Вы слышали, Гамов? Если помощь Клуру и Корине не приведет к миру, а
весной разразится наступление врага, то следующей зимой мы будем сами
голодать. И люто голодать, враг ведь позаботится о том, чтобы погубить наш
урожай. И на то, чтобы затопить наши хлеба либо сжечь их яростным солнцем,
у него энергоресурсов хватит, не надо хоть в этом заблуждаться. И тогда
наши собственные дети будут простирать к нам ручонки и молить со слезами:
"Кусочек хлеба, я умираю!" Неужели вы ответите такому ребенку: "Ты
умираешь во имя высшей цели, только она не удалась"? Вот какая реальная
перспектива грозит нам, если ваша высокая миссия помощи окажется мыльным
пузырем. Мы станем преступниками перед собственным народом! Вы просите
помощи воюющим с нами странам. На ваше "да" я отвечаю категорически - нет!
Гамов то оглядывал нас всех, то опускал голову и что-то рассеянно
чертил на листке. Мне казалось, что он прикидывает, сколько будет за него,
сколько против. Сейчас я уверен, что он уже не думал о наших голосах, а
шел мыслью дальше - намечал, что делать после того, как мы отвергнем его
предложение. Но молчание становилось нестерпимым, и он прервал его:
- Будем голосовать. Пустовойт, ваше мнение?
- Я говорю - да! - У Пустовойта дрожал голос, тряслись мясистые щеки.
Он понимал, какой страшный риск содержится в этом коротком "да", но
министр Милосердия не мог отвергнуть миссию милосердия.
- Вудворт, вы лучше всех знаете лично наших политических противников,
поэтому ваш ответ особенно важен.
- Именно потому, что я лично знаю многих наших противников, я отвечаю
- нет! - холодно сказал Вудворт.
- Пеано?
- Мое мнение - нет. Могу обосновать свой ответ.
- Не надо. Гонсалес?
- Я отвечаю - да! - Гонсалес бросил это "да", словно пощечину нам.
Милосердие к врагам так не походило на все, что делал Гонсалес, что я
не удержался от иронии:
- Пытаетесь добросердечным поступком замолить грехи перед теми, кто
прошел ваши застенки, Гонсалес?
Его ответ показался мне тогда очень странным.
- Мои грехи не замолить никакими добрыми делами. И я отдам отчет в
своих поступках и попрошу кары за них у высшего суда - самого себя.
- Вы, Бар? - продолжал опрос Гамов.
- Нет, - коротко сказал Готлиб Бар.
- Вы, Штупа?
- Вынужден тоже ответить - нет! Гарантировать хороший урожай при
большом наступлении врага не берусь.
- Прищепа?
- И мое мнение - нет, - сказал Павел Прищепа, не поднимая головы. Он
стыдился, что вынужден выступать против человека, которому во всем верил.
Я сочувствовал ему, я сам испытывал нечто похожее.
- Остаетесь вы, Исиро, - продолжал Гамов. - Вы единственный среди
нас, кто держит руку на пульсе общественного настроения.
Омар Исиро так растерялся, что минуту то открывал, то закрывал рот,
не выдавливая из него ни звука. Вообще, замечу, что для роли министра
информации можно было подобрать человека, лучше владеющего словом. Уж не
знаю, почему Гамов так благоволил к нему. Громогласный Константин Фагуста
подошел бы больше, чем Исиро, на должность министра информации - если бы
не его антигамовские настроения.
Наконец Исиро собрался с силами.
- Конечно, если бы помощь удалась... Но Семипалов так убедительно...
Да, я тоже - нет!
- Подведем итоги, - сказал Гамов. - Три за, семь против. Ядро
отвергает помощь голодающим в Клуре и Корине.
- Можно считать этот проект похороненным? - спросил я.
Гамов зло усмехнулся.
- Нет, почему же? Всего семь человек отвергли помощь голодающим
врагам. Даже не все правительство, а только его часть. Не слишком ли мы
много берем на себя, решая за всю страну? Надо вынести наши разногласия на
суд всего народа.
- Устроить референдум вроде тех, что уже проводили?
- Очень хорошая мысль. Так и поступим.
- И в обращении к народу вы, конечно, скажете о высоком благородстве
помощи врагам, но забудете упомянуть, что враг может не понять нашего
благородства и нам тогда придется расплачиваться страданиями за свое
великодушие.
Гамов долго смотрел на меня. И я снова увидел то, чего не замечал в
толчее ежедневности. Гамов сильно сдал - постарел, осунулся, под глазами
легли черные полукружья, щеки посерели. Он, однако, сказал, не отвечая
язвительностью на язвительность:
- Вы сами напишете обращение к народу, которое я оглашу.
- Тогда записывайте вопрос, выносимый на референдум.
И я громко продиктовал: "Согласны ли вы ценой сокращения своего
продовольственного пайка оказать благородную и великодушную помощь
голодающему населению тех стран, которые воюют с нами и солдаты которых
завтра, возможно, используют эту помощь для того, чтобы нанести нам
поражение в бою?"
Гамов записал и усмехнулся.
- Хитро! Ответ предполагается только один, такова нормальная логика.
Но я принимаю ваш вызов, Семипалов. Именно на такой прямой вопрос нужно
получить прямой ответ. Вскрыть самое глубинное в каждом, не только то
мелкое, то близорукое, что на поверхности.
Я спросил:
- Вы хотите узнать, соответствует ли дух народа вашему высокому духу?
Даже так: достоин ли наш народ своего руководителя?
Гамов не уклонился и от этого удара.
- История навалила на меня груз ответственности. Я могу вытянуть его
только совместно с моим народом. Если между нами возникнет пропасть, мне
нечего делать на моем посту.
Я вдруг сказал то, о чем секунду назад и не думал говорить:
- Гамов, вы плохо выглядите. Вы не заболеваете? Может, отложим
референдум, чтобы вы подлечились? Еще никогда не видел вас таким усталым.
Он покачал головой.
- Еще никогда судьба не ввергала нас в такие сложности. Все мы, от
министров до чистильщиков сапог, должны показать, чего реально стоим. Я
чувствую себя неважно, но мне не до лечения.
7
Нет, не баловала нас судьба в ту осень спокойствием! И если на полях
молчали батареи, то в душах вибрировали страсти не слабей тех, какими
терзали тела электровибраторы. Гамов, заранее все предугадывающий, и
отдаленно не подозревал, как закончится заседание правительства Латании с
правительством наших союзников, руководителями Комитетов Помощи и
Спасения, редакторами газет и стерео.
Заседание открылось в самом обширном зале столицы. Гамов не
поднимался на трибуну, а говорил, лишь незначительно возвышаясь над
столом, - очень невыгодное для оратора положение. На сцену он пригласил
всех членов Ядра, я разместился по правую руку от него, Вудворт - слева.
Гамов говорил, а я рассматривал зал. И я увидал людей, с которыми сто лет
не встречался, даже забыл о существовании многих, а они существовали,
работали, даже занимали видные посты. В первом ряду уселись рядком два
злых врага, всячески поносивших один другого и при встречах взаимно
воротивших носы, - огромный Константин Фагуста и почти пигмей Пимен
Георгиу. Кроме этого противоестественного соседства, все разместились по
строгому чину - отдельной кучкой министры и их заместители, военные
высоких рангов, руководители заводов и институтов. В общем, каждый,
вызванный сюда, теснился к своей группе, заражаясь общим для нее мнением.
Особо во втором ряду сидели женщины - высокая Людмила Милошевская, она, я
догадывался, выбрала это место, чтобы стерео показывало лишь ее лицо, а
сидящие впереди экранировали ноги, отнюдь не бравшие "совершенством
обточки", как называл красивые женские ноги Готлиб Бар в те довоенные
годы, когда слыл остряком и женопоклонником. К Людмиле приткнулась Анна
Курсай - не побоялась показать зрителям свою красоту рядом с красотой
Людмилы. Женщины, сколько я раньше знал, на такие рискованные сравнения не
решаются. Впрочем, теперь они числили себя не так женщинами, как
деятельницами: Людмила появилась в этом зале по праву высокой должности, а
Анна Курсай совершила если и не подвиг, то выдающийся акт: подняла своими
объездами сел и городов всю Флорию, женскую ее часть, естественно, -
выдача целебного молока "на одну женскую голову", как это, наверно,
формулировалось у статистиков, вышла точно такой, как Анна пообещала мне
во время нашего объяснения во взаимной ненависти - выше, чем в других
регионах страны. Не ценить такое старание я не мог и, хотя на всех дорогах
Флории по-прежнему висели красочные плакаты с грозным предупреждением:
"Генералу Семипалову въезд во Флорию воспрещен!", уже не впадал в
раздражение при одном слове "флор".
Но если красавица Анна не побоялась сесть рядом с красавицей
Людмилой, то еще отважней поступила дурнушка Луиза Путрамент. Ее тоже
пригласили на совещание, она активно включилась в "молочную кампанию" в
своей стране и, хоть в Нордаге - вероятно, особенность всех северных стран
- женщины не хвастаются плодовитостью, но выдача молока "на голову"
уступала лишь выдаче во Флории. Так вот, Луиза тоже села рядом с Людмилой,
и сравнение - для мужского глаза - было до того не в ее пользу, что,
уверен, на нее заглядывались даже больше, чем на Людмилу: необычное
покоряет.
И два политических противника, вожди Патины, оптимат Понсий Марквард
и максималист Вилькомир Торба сидели в одном ряду, за женщинами. Но они
все же постарались, чтобы их разделил какой-то мужчина внушительного
телосложения и, вероятно, внушительной должности, иначе не заслужил бы
входа сюда - впрочем, я того мужчину не знал.
А Гамов повторял для правительственного собрания речь, какую уже
произнес на Ядре, но повторял ее более бледно и невыразительно. Нас он
убеждал вдохновенно, в каждом слове звучала страсть, он понимал, какие
необычайные идеи ставит нам в исполнение и, стало быть, надо, чтобы даже
голос подчеркивал эту необычайность: убеждал не только логикой, но и
голосом, и мимикой, и блеском глаз - он это умел, он был мастером на такие
приемы. А сейчас правительственному собранию он докладывал тускло, не
зажигал, а словно бы читал по бумажке скучнейший текст - даже временами
путался в словах, чего с ним еще не бывало.
- Он никого не убедит, - тихо сказал я сидевшему рядом Прищепе. - Мы
выиграем спор с ним без особых усилий.
- Впечатление такое, будто он заранее уверился в поражении, - шепнул
ответно Прищепа. - Но ведь этого не может быть!
- Не может быть, но будет, - предсказал я.
Гамов в это время зачитывал вопрос, вынесенный на референдум, -
сообщил, какие споры были на Ядре, как он оказался в меньшинстве и как без
возражений принял мою формулировку.
- Она составлена так, что предусматривает только один ответ, - сказал
он. - Вы спросите, почему я согласился? Возможно, заподозрите, что
внутренне сам жажду отрицательного ответа. Нет, я жду только
положительного ответа, я верю, что он... И если даже на такой ответ, если
даже... Значит, мой народ способен на самое высокое, на то, что
единственно полно... Ради чего само человечество... Я верю в божественную
миссию человека, я верю...
С ним совершалось что-то необъяснимое: он вдруг стал терять нить
речи, совсем не справлялся с языком. Уже не предложения, а какие-то
вскрики, остановки между словами, много продолжительней самих слов. Я
видел ясней всех - вероятно, единственный ясно видел, ибо сидел рядом, что
он судорожно вцепился руками в край стола, что пальцы его от усилия
побелели, он словно бы почувствовал, что может упасть и силой удерживал
себя на ногах. Я вскочил, отбросил свой стул, метнулся к нему. Он
зашатался, схватил меня за плечо, стал оседать. Зал вскрикнул. Я услышал
единый крик, в нем выделялись женские голоса, тенора и баритоны мужчин,
чьи-то потрясенные басы, но я, повторяю, слышал крик зала, многоголосый,
но единый вопль...
Должен сделать здесь отступление. Уже с первых слов Гамова стало
очевидно, что согласия с собравшимися у него не будет. Мне трудно
объяснить, как возникло такое понимание. Никто не подавал протестующих
реплик, никто даже смутным шумом не нарушал его вялой речи, зал пребывал в
молчании, но то было молчание неодобрения. Наверно, когда-нибудь научно, в
физических величинах, оценят характеристику молчания, как уже умеют
оценивать характеристики шума. Я не знаю таких физических единиц молчания,
но уверен, что оно куда разнообразней шума. Я тысячи раз слышал молчание
пустое и глубоко насыщенное, молчание насмешливое и уважительное,
настороженное и безразличное, молчание сочувствующее и протестующее,
молчание, жадно внимающее слову, и подавленное молчание безнадежности и
отчаяния... Я мог бы далеко продолжить этот список, ибо, повторяю, нет
ничего в мире звуков, что было бы столь разнообразно, как их отсутствие,
как то удивительное явление, что называется молчанием. Один древний поэт
радостно утверждал: "Тишина, ты лучшее из всего, что слышал"- и я понимаю
его, хотя тишина и молчание - явления разные. А другой написал: "Молчание
- всеобщий знак несогласия". До чего же он мало услышал в молчании!
Так вот, зал отвечал на речь Гамова неодобрительным молчанием. Гамов
не мог этого не услышать. Он был чуток на все звуки, а еще больше на их
отсутствие. Он понял, что поддержки здесь не встретит. Если уж я и
Прищепа, Пеано и Вудворт, ученики из вернейших, помощники из активнейших,
если уж мы дружно отринули его, если мы сочли его великодушные планы не
только фантастическими, но и реально опасными, то что он мог встретить от
государственных чиновников, выполнявших практические дела, где заоблачные
полеты благородных идей воспрещены по условиям работы. Не сомневаюсь, что
им овладел внезапный приступ отчаяния - и столь же внезапный сердечный
приступ.
Но сознания он сразу не потерял. Он еще продолжал безнадежную борьбу.
Но уже не агитировал, а приказывал - на это пока хватало сил. Он продолжал
цепляться за мое плечо, я поддерживал его обеими руками. Он отрывисто
выкрикивал, силясь справиться с болью, пронзившей сердце:
- Семипалов, погодите!.. Бар, где вы? Бар, это приказ, надо
немедленно... Пока проголосуем, пока вся страна... Бар, все запасы из
складов на транспорт... И когда референдум... в тот же день эшелоны...
Бар, я не слышу вас, почему вы молчите?
- Слушаюсь, исполню, - отозвался Готлиб Бар, но так тихо, что,
наверно, только Гамов да я услышали его ответ.
Гамов продолжал говорить - боль в сердце столь усилилась, что слова
звучали не государственными приказами диктатора страны, а мучительными
выкриками человека, пораженного острой сердечной схваткой:
- Пеано! Весь транспорт, все вездеходы, все водолеты... Все Бару, все
Бару!.. Подготовиться, чтоб ни одну минуту... Пеано!.. Слышите, в час,
когда референдум... В тот же час... Семипалов, вы здесь?.. Семипалов, в
Клуре умирают дети!.. Прошу, всех прошу!..
На этом силы его пришли к концу. Он рухнул мне на руки. Прищепа, Бар
и Гонсалес подскочили на подмогу. Мы осторожно вынесли его из зала... В
зале стояло мертвое, мучительное молчание - совсем не такое, что
сопровождало речь Гамова. У входа стояла дежурная машина скорой помощи с
врачом. Мы привезли Гамова в овальный зал, внесли в его комнатку, положили
на кровать. Он не приходил в сознание, но врач...