Сергей Снегов. Диктатор
страница №25
...ь не расположены считать приход женщинразвлекательной сценой. Норма Фриз потребовала президента, чтобы вручить
ему заявление о всенародном недоверии. Один офицер взял в руки микрофон,
голос его разнесся по рядам собравшихся.
- Президента не интересуют ваши декларации. Он занят более важными
делами.
- Тогда пусть явится его полномочный представитель - взять у нас
декларацию недоверия президенту! - настаивала Норма Фриз.
Ответ офицера был категоричен:
- Никто к вам не явится. Никто вашей декларации не возьмет.
- И вы не возьмете?
- И я не возьму. Мое дело держать оружие, а не писульки.
Норма Фриз обернулась к своим делегаткам. В толпе оживленных мужчин
вдруг установилось молчание. Мужские шпалеры стали сдвигаться поближе к
женщинам. Норма Фриз с обидой воскликнула:
- Вот как относятся к женщинам военные слуги президента. Даже
говорить с нами не хотят!
Одна из делегаток, высокая красивая девушка с длинными кудрями,
эффектно уложенными на плечи, выдвинулась вперед.
- Мы пройдем силой. Пустите! - крикнула она офицеру.
- Запрещаю! - сказал офицер. - Ни одна не пройдет во дворец. А будете
прорываться, применю силу.
Вот в этот момент в молчаливой толпе мужчин пронесся первый, еще
глухой гул. Шпалеры сдвинулись тесней. Солдаты во дворе стали продвигаться
к воротам. Высокая девушка гневно крикнула:
- Все равно пройдем! Попробуйте применить силу!
Она оттолкнула офицера и шагнула за ворота. За ней метнулось еще
несколько женщин. Офицер схватил девушку за руку, другой дернул ее за
платье. Она рванулась, платье разорвалось. Первый офицер толкнул ее в
грудь. Удар был сильным, она пошатнулась, но устояла. И повернувшись к
толпе, ухватив разорванное на груди платье, с рыданием прокричала кому-то:
- Твою невесту бьют, а ты смотришь!
Из толпы, свирепо расталкивая соседей, вырвался рослый парень с
огромным букетом в руках. Он метнул букет в офицера, порвавшего платье на
его невесте, и сразил кулаком другого. На него навалились набежавшие
солдаты, он разметал их и снова бросился на обидчика невесты. Офицер
выхватил импульсатор. Сухой треск, усиленный микрофоном, отчетливо
разнесся над толпой, парень, уже сраженный, успел выхватить импульсатор и
повернуть его на офицера - оба рухнули под ноги солдат. Женский отчаянный
визг потонул в яростном вопле мужчин. Толпа всей массой бросилась на
солдат.
Женщины, вытесненные на тротуары, с плачем убирались подальше,
озверевшие мужчины сорвали ворота. Солдаты опасались в толчее выхватывать
импульсаторы, да и приказа не было, а оба офицера, бездыханные, попирались
ногами толпы. Разъяренные мужчины брали массой, один за другим солдаты
валились наземь либо бежали в глубину сада и прятались во дворце. Какой-то
мужчина вскочил на садовую скамью перед операторами стерео - те одни не
поддались ни панике, ни ярости - и дико вопил:
- Наших женщин избивают! Мужчины мы или не мужчины? Все прекращайте
работу! На улицу!
Из сада с обеих сторон дворца выползли, натужно ревя, бронированные
водоходы. Ни один не стрелял, на это у правительства хватило ума. Они
напирали на толпу, вытесняя ее наружу. На них карабкались, плевали в
прорези машин, но уже скоро во дворе не осталось ни одного вторгнувшегося
мужчины. Опрокинутые ворота подняли и захлопнули. Солдаты снова высыпали
из помещений. Неподвижные водоходы сторожили ворота, готовые к новой
схватке с толпой. Толпа рассеивалась. Мужчины кучками провожали делегаток,
высокая девушка, первая завязавшая сражение во дворце, шла под охраной
доброго десятка мужчин, и то рыдала, что ее жениха больше нет в живых и
она повинна в его смерти, то громко проклинала солдат президента и его
самого. А тело жениха водрузили на открытую машину, куда забрались еще
несколько раненых, и везли с криками по улицам.
Отчаянный призыв мужчины остановить все работы и выйти на улицы
защищать женщин услышала вся страна. О делегации к президенту оповещали
заранее, о том, что церемония вручения декларации будет показана по
стерео, тоже знали. И еще не завершилась схватка во дворце, как загудели
заводы столицы, и их призывный рев подхватили все сирены, все уличные
гудки, все клаксоны. Не прошло и часа, как вся страна гудела, свистела и
клаксонила. А потом каменное молчание опустилось на города и села. Все
остановилось - производство на заводах, движение на улицах, занятия в
школах, торговля в магазинах.
Великая забастовка сковала Кортезию.
И сразу стало ясно, что простой остановкой работ не ограничится.
Страна созрела для великих перемен - и они приближались.
Прищепа докладывал нам, что президент Аментола непрерывно заседает с
министрами и генералами - вырабатываются решения. Что они будут важными, а
не отвлекающими внимание и не канализирующими общественные страсти на
пустяковые перемены, явствует из того, что помощники президента
запрашивают о настроениях на заводах, в казармах, в клубах; о каждом
сборище на улице, каждом митинге на площадях сообщается правительству. В
армии и на флоте объявлена повышенная готовность.
- Не исключаю, что президент готов подавить народное возмущение
военными средствами, - суммировал свою информацию Прищепа. - Он все же не
из тех, кто пугается женских истерик.
- А если в истерику впадут и мужчины? - спросил я.
Прищепа не исключал такой возможности, но считал ее маловероятной.
Бастуют в Кортезии все, но политической программы не выдвинули.
Господствуют эмоции, а не программы. Женщины негодуют, что правительство
не пожелало с ними считаться, и с прежним жаром требуют отставки недавно
любимого президента. Но кандидатура Нормы не муссируется. Вряд ли ее
поддержат мужчины, если Аментола и уйдет. Забастовщики требуют, чтобы
президент извинился перед женщинами, сам взял из их рук петицию о своей
отставке, а вот уходить ли досрочно, пока его дело. И это нечто совсем
иное, чем требование немедленного мира, пока такое требование остается
только за женским движением.
- Если Аментола наберется ума публично и достаточно искренно
попросить прощения у женщин, то волнение рассосется, - докладывал Прищепа
и добавил: - Он, правда, пока не показывает смирения, а всеобщая
забастовка уже наносит урон самим бастующим - в квартирах не хватает тепла
и света, магазины открылись, товары мгновенно расхватываются. Идет борьба
нервов: у кого крепче, тот и возьмет верх.
В резиденции Нормы Фриз - одна из богатых ее поклонниц предоставила
ей для политики свой особняк - каждый день собираются не только женщины,
но и мужчины: бастующие присылают своих представителей, чтобы выработать
единую линию. Но главенство остается за женщинами, они по-прежнему
заводилы смуты, а от мужчин требуют только поддержки, а не инициативы. На
время пропавшая в тени Радон Торкин снова бесчинствует на ярком свету,
сплачивая вокруг себя все больше женщин. Она требует ни много ни мало, а
смерти президента - в том случае, конечно, если он немедленно не уйдет. И
кликушествует, как уже не раз заявляла, что готова в любой момент
соединить в своей особе функции обвинителя, судьи и палача. Ей нужна
только поддержка - смять охрану президента, чтобы прорваться во дворец, а
уж там, с глазу на глаз с Аментолой, она не потеряет решимости. И она
демонстрирует зрителям крохотный, специально для нее изготовленный
импульсатор и на нем надпись: "Последний аргумент против Аментолы".
- Если еще недавно ее пассажи лишь вызывали усмешки и привлекали
любопытных, - сообщал Прищепа, - то сейчас определяются сторонники,
готовые на все. И это уже не группа, а отряд боевиков, которых прибывает
ежечасно. На последнем митинге она страстно кричала в толпу: "Мужчины, у
вас последний шанс реабилитировать себя - перестаньте трусить и идите за
мной!" И ее поддерживали одобрительными криками.
- Митинг был на улице, Павел?
- У дома, где Норма Фриз устроила свою резиденцию. Кстати, и с ней
перемены. Чувствуется, что она обижена пренебрежением президента. Когда
она возглавляла Администрацию Помощи пленным, он отзывался о ней как о
великой кортезианке, принял во дворце, обнял и пожал руку.
- Тогда она не требовала его отставки. Он тоже чувствует себя
обиженным.
В настроении кортезов перемены совершались по-иному, чем мы ждали.
Негодование против недостойного поведения президента с женщинами оттеснило
политическую суть события. Женщины, забывая, что они требовали мира,
теперь настаивали, чтобы президент извинился перед ними, - и как-то
получилось, что извинение его стало всем важней и его отставки, и отказа
от продолжения войны. Забастовка не прекращалась, но о том, что война идет
и подготавливаются новые грандиозные сражения, как-то перестали говорить.
Личность президента заслонила собой все поля сражений.
Я посовещался с Вудвортом.
- Все идет закономерно, - сказал он. - Вы снова не поняли психологию
моих бывших соотечественников. Кортезы - индивидуалисты. Для вас великие
события истории значительны сами по себе, вы абстрагируетесь от личностей.
А кортезы персонифицируют историю в фигурах ее деятелей. Наберитесь
терпения, Семипалов.
Мне показалось интересным, что в дни всеобщей забастовки вдруг
прекратились все террористические акты. Было впечатление, что добровольные
слуги Гонсалеса забыли о своем выгодном ремесле и дружно присоединились к
общему отказу от работы, заменив импульсаторы и мины на уличный рев против
недостойного обращения Аментолы с женщинами. Логика такого явления не
укладывалась в моем сознании.
Кипение страстей в многочисленных комнатах резиденции Нормы Фриз все
накалялось, толпы у ее дома становились все гуще, мужчин появлялось там
все больше - подходил час разрядки всеобщего напряжения. Норма Фриз
объявила второй поход к президенту. На этот раз не для вручения петиции об
отставке Аментолы, а для реального удаления его из дворца.
Стерео Кортезии передало ее новое обращение - уже не к одним
женщинам, а ко всему народу:
- Мы не знаем, на что решится теряющий спокойствие и разум президент!
Я не исключаю, что нас встретят молнии импульсаторов, что нас пойдут
давить военные водоходы. В прошлый раз Аментола побоялся встретиться с
нами. Сейчас он может набраться храбрости расправиться с нами. Нас это не
остановит. Если иного выхода не будет, мы пойдем на приступ президентского
дворца. Зову всех жителей страны поддержать нас и разделить нашу участь.
Вот такую решительную команду отдала Норма Фриз своим сторонникам. И
уже за день до нового похода в столицу стали прибывать жители других
городов. Радон Торкин, отстраненная от прежней делегации, вышла на
авансцену. Она создала свой особый отряд и поставила его во главе общей
процессии. И один взгляд на ее спутников - не только женщин, но и мужчин -
показывал, что разговорами дело не ограничится. Передовая группа Радон
Торкин была военным отрядом, все носили какое-либо оружие, многие были
даже с армейскими пистолетами-вибраторами старых моделей, в армии уже
списанных, но еще вполне пригодных разлучить душу с телом, если попасть в
тело. Ручной вибратор - штука громоздкая, картина была довольно забавная:
молодые женщины, сгибающиеся под тяжестью боевых аппаратов, - только
сомневаюсь, что даже у тех, кто созерцал эту картину по стерео, возникло
веселье, слишком уж неигрушечными были эти игрушки. Зато в мужской толпе,
заполнившей все подступы к правительственному дворцу, вибраторов я не
увидел - наверное, опасались, что полиция отберет их еще на подходе ко
дворцу, но что половина мужчин вооружена карманным оружием, сомнения не
было: толпа готовилась дать отпор войскам, если они нападут на женщин, в
нестройной схватке карманные импульсаторы еще эффективней вибраторов.
Радон Торкин, артистка не только по недавней профессии, но и по
призванию, постаралась превратить второй поход во дворец в красочное
театральное действие. Она шла впереди колонны, вышедшей из дома Нормы
Фриз, размахивала импульсатором над головой и выкрикивала не то призывы,
не то проклятия - в общем гуле слова пропадали. Вероятно, она
догадывалась, что улица не театральный зал и крики ее разберут только
близкие соседи, и потому дополняла слова еще и командными жестами - все ее
спутники в передовом отряде дружно кричали, когда кричала она, отвечали ей
воплями ненависти к президенту. И она, конечно, позаботилась о своей
внешности - длинные ее волосы были старательно растрепаны, грим на впалых
щеках рисовал мертвенную бледность, наведенные черным глаза свирепо
горели. Если раньше она только походила на ведьму, то сейчас была
подлинной ведьмой, предводительницей бесовского воинства, достойной
подругой Верховного Сатаны на хорошо организованном шабаше.
Отряд ее двигался неистовой орущей толпой, а за ним, держа отчетливую
дистанцию, шествовала Норма Фриз в окружении своих сторонников. Здесь не
раздавалось диких криков, не взметывались на головами руки, никто не
размахивал оружием - Норма помнила, что ее собираются выдвигать в
президенты, надо сохранять чинность, чтобы не умножать противников при
голосовании. Вокруг Нормы Фриз теснились мужчины, я всматривался в них,
стараясь заранее постигнуть, на что они способны. Они способны на все,
показывали их нахмуренные, злые лица и то, что многие не вынимали рук из
карманов - сжимали приготовленные к бою импульсаторы. Они шли не защищать
свою руководительницу от охраны дворца, они готовились требовать, а не
упрашивать. И я, разглядывая их угрюмые лица, предчувствовал, что близится
тот решающий взрыв событий, какой предвещал Джон Вудворт.
А к двум колоннам, шедшим от дома Нормы Фриз, присоединилась уличная
толпа. К отряду Радон Торкин пристало немного, на него больше любовались,
чем стремились влиться в его орущие ряды, но окружение Нормы Фриз
удваивалось с каждым кварталом. Ко дворцу подошли уже не сотня, а тысячи
человек - воинское соединение, готовое к схватке, так показало нам стерео
Кортезии. И колонну, приблизившуюся к воротам, тут же умножила вся
собравшаяся в окрестностях толпа. Я видел, как многие вынимали из карманов
импульсаторы, в последний раз проверяя, правильна ли настройка на разряд,
и снова - до поры - прятали. Не знаю, сознавали ли две руководительницы,
на что ведут толпу, но толпа готовилась к драке за них.
Охрана дворца настроилась на отпор. К вооруженной страже, оснащенной
лишь личным оружием, добавились войска. Два ряда водоходов выстроились на
центральной аллее, нацелив стволы своих вибраторов на дорогу. Из люков
машин выставились их командиры - выжидали приказа из дворца, чтобы нырнуть
вглубь и начать боевой обстрел. У меня стеснилось сердце. Две женщины вели
толпу, распаленную негодованием и жаждой мщения. Их были тысячи, орущих и
кипящих от молчаливой ярости мужчин. А им противостояло два десятка машин
с исполнительными операторами и хладнокровными командирами, послушными
только приказу. Силы были слишком неравны, я лучше всякого другого мог это
понять. И осатанело распатланная старуха Радон Торкин и
исступленно-спокойная Норма Фриз даже и отдаленно не представляли себе
реальной раскладки сил. Одно, только одно еще оставляло надежду на
благоприятный исход. Амина Аментолу до сих пор никто не мог упрекнуть в
глупости, да и в ненужной жестокости его не укоряли. Вся эта масса
прихлынувших ко дворцу людей была обречена на быстрое и беспощадное
уничтожение, но что будет потом? Восстание всего народа, гражданская
война? Аментола не мог допустить такого чудовищного завершения своей
политической карьеры! Но зачем тогда он вызывал во дворец боевые машины?
Толпа могла не ведать, но я-то знал - это была последняя модель, самое
грозное из передвижных средств уничтожения, мы уже встречались с такими
машинами на поле боя - и встреча у самых оснащенных наших войск порождала
на линии их движения завалы трупов.
Последний отряд подошел к воротам. Радон Торкин выдвинулась вперед и
замахала своим ручным импульсатором, как сигнальным флажком. Многотысячная
толпа замерла в грозном молчании. Тишина была настолько полной, что
повелительный крик Радон услышали и в отдалении:
- Отворяйте ворота! Стража, вы слышите меня? Мы идем к президенту.
Немедленно отворяйте.
И словно услышав ее приказ, ворота стали отворяться. Ни одного
человека не виделось за ними в глубине сада, ни один охранник не подошел к
воротам, они раскрывались сами. Дворец не противился толпе, ей разрешали
войти. Какое-то мгновенье Радон Торкин не верила в такой поворот событий и
не решалась на первый шаг, но тут же, справившись с неожиданностью,
двинулась внутрь. Она шла неторопливо, словно возглавляла какое-то
торжественное шествие, и еще выше вздымала над головой свой почти
невидимый в костлявой руке - не длиннее одного из ее длинных пальцев -
карманный импульсатор.
И подчиняясь заданному ею шагу, двигался за ней правильными шеренгами
переставший кричать боевой отряд. А за отрядом Радон Торкин так же
торжественно шествовала группа Нормы Фриз с охраной из мужчин. И ни один
из ее отряда не возвышал голоса, не выкрикивал призывов и угроз - молчание
вдруг стало обязательно для каждого, кто переступал ворота президентского
парка.
И толпа, валившая вслед двум отрядам, так же согласно подчинялась
никем не отданному, но всеми понятому приказу не бесчинствовать, не
нарушать недостойным шумом готовящегося важного события.
А я с волнением глядел на бесконечную колонну - несколько тысяч
человек явились на встречу с президентом - и думал о том, что в момент,
когда вся площадь перед дворцом и вся длинная аллея будут заполнены,
внезапно нырнут в глубину машин их командиры, захлопнутся люки водоходов и
повернувшиеся на людей орудия озарятся вибрационными залпами! И осужденной
на гибель толпе не придется сражаться, ни одного живого человека не видно
вокруг дворца, только могучие железные машины на аллее. Заполнявшие
дворцовую площадь люди готовились к сражению, но сражения не будет, будет
жестокое истребление всех пришедших сражаться.
Радон Торкин подошла к парадному входу во дворец и остановилась.
Остановилась и ведомая ею толпа, второй отряд во главе с Нормой Фриз
пристроился к первому, сама Фриз встала рядом с Торкин. Замерли и плотно
сдвинутые ряды всех идущих за двумя женщинами. Радон Торкин взмахнула
своим импульсатором и прокричала:
- Президента на расправу! Амин Аментола, выходи!
Я не отрывал глаз от водоходов. Если командиры машин нырнут вниз и
задрают люки, ничто не спасет толпу от казни. И самый раз, прикидывал я,
начинать боевые действия. Я чуть не кричал от боли и бессилия - я ничем не
мог помочь безрассудным женщинам и увлеченным ими мужчинам. Они стояли
вплотную перед жерлами своей смерти, а я был слишком далеко!
Ни один командир машин не спускался вниз. Они по-прежнему недвижимо
высились над люками, молча следили за толпой и ожидали команд из дворца.
Радон Торкин снова взмахнула своим крохотным импульсатором и прокричала:
- Аментола, сколько мне ждать? Выходи, я убью тебя!
Створчатые двери дворца медленно раскрылись, из дверей вышел
Аментола. Он шел один - неторопливо приблизился к Радон Торкин, встал
перед ней на первой ступеньке дворцовой лестницы. Он молча смотрел на нее,
его грудь, открытая для удара, была на уровне ее головы - лучшей мишени и
вообразить нельзя было!
Нет, он был все же очень импозантен, Амин Аментола, последний
президент Кортезии. Я много раз видел его на экране, но не любовался его
обликом, не восхищался его мужественной красотой - он был моим врагом,
врагами не восхищаются, их ненавидят. Но сейчас, когда он встал перед
своей убийцей, воспроизведенный десятками тысяч стереоэкранов, я невольно
залюбовался. Высокий, широкоплечий, пропорциональный, с очень умным и
тонким лицом, с ухоженной, кофейного цвета, гривой, он молча возвышался
над распатланной, костлявой, неистовой женщиной и спокойно ждал, что же
она осмелится совершить.
А она с дико перекошенным уродливым лицом какое-то мгновение только
ошеломленно глядела на него, потом подняла руку с импульсатором и снова ее
опустила. Три раза она поднимала на него руку и три раза опускала ее, а он
стоял и ждал, на его лице медленно возникала немного грустная, понимающая
улыбка. В толпе каменело безмолвие.
- Бросайте оружие, Радон! - негромко сказал президент.
Радон Торкин бросила импульсатор на землю и разрыдалась. Президент
поднял руку. Таким жестом показывают, что хотят говорить, и взывают к
молчанию. Молчание уже было, его нарушал только бессильный плач маленькой,
похожей на ведьму, старухи, закрывавшей лицо обеими руками.
Президент сказал, разрывая негромким голосом горячую тишину:
- Друзья мои, спасибо, что вы пришли сюда. Хочу порадовать вас важной
новостью. Только что закончилось последнее заседание правительства. Больше
недели мы взвешивали все возможности международной обстановки. Наши
решение единогласно. Мы отказываемся от дальнейшей войны с Латанией и ее
союзниками. Только что я послал об этом депешу диктатору Гамову.
То, что произошло вслед за последними словами президента, я увидел
только впоследствии и неоднократно потом наслаждался удивительным зрелищем
всеобщего восторга. Амин Аментола долгое время был самым популярным
президентом Кортезии, но неудачной войной и невежливостью с женской
делегацией подорвал свой престиж. И сегодня, в одно мгновение, всего
несколькими словами вернул себе и популярность, и любовь.
А я в то мгновенье, забросив стерео, включил связь с Гамовым. То же
сделал и он. Мы глядели один на другого, и смеялись, и плакали, и
бессвязно орали друг другу:
- Гамов, победа! - кричал я. - Победа! Наконец-то победа, Гамов!
- Семипалов, мир! - орал он. - Дорогой мой Семипалов, мир!
Часть шестая
ОЧИЩЕНИЕ
1
Воистину это был сияющий зенит его политической славы!
Должен сделать важное пояснение.
Весь мир считал, что я замещаю Гамова во всех его делах, то есть что
мне досконально известно о всех его замыслах. Но у него были тайны и от
меня, только сам я не подозревал, что утаивается нечто важное. И когда
Гамов захотел собрать всемирный съезд для учреждения мирового
правительства, я согласился, что наконец-то завоевана возможность
всепланетного государственного единства. Меньше всего я мог предполагать,
что и такое истинно историческое совещание Гамов тоже превратит в
театральный спектакль - к тому же самый блистательный из всех,
поставленных им на мировой сцене. Только два человека понимали его замысел
- Гонсалес и Пустовойт. И не только понимали, но и усердно - каждый в
своей отрасли - способствовали его постановке и блеску. Поэтому буду
описывать увиденное не как активный участник события - так до сих пор я
строил свое повествование - а как зритель, в достаточной мере посторонний,
чтобы искренне поражаться тому, что совершалось.
А реально все происходило так.
В Адан съезжались приглашенные издалека. Список гостей составлял не
я, а Вудворт, ему помогал Гонсалес - кажется, единственный случай, когда
эти два человека сочинили что-то дружески согласованное. Правда, Гонсалес
- и тоже впервые в своей мрачной карьере - не ставил себе цели кого-то
схватить и свирепо наказать. Просто он лучше любого знал, какова
ответственность и истинная роль в войне каждого, кого пригласили, - и
Вудворт не мог не оценить такой помощи. Что же до Павла Прищепы, то наш
блистательный разведчик скромно объяснил мне потом, что считает себя
открывателем тайн, а тайны все же составляют лишь часть мировых событий,
которые относятся к специальности Вудворта и Гонсалеса. Приглашения,
естественно, подписывал не Гонсалес, вряд ли его имя могло вызвать охоту
приехать в Адан - они шли от Гамова и Вудворта, так мы постановили на
Ядре.
Я говорю все это потому, что для меня стало неожиданностью появление
многих людей, а еще больше то, как они держались в Адане. Конечно, я не
удивился, что тощий король Кнурка Девятый всюду выступает в сопровождении
своего министра, посла и разведчика - уж не знаю, какая из профессий была
важнейшей, - толстощекого Ширбая Шара, а тот каждую свободную минутку - об
этом доносил Прищепа - использует для встречи с красавицей Анной Курсай. И
еще меньше удивило меня, что подслеповатый и надменный властитель Великого
Лепиня Лон Чудин ни разу не показывался на людях вместе со своим братом
Киром Кируном: тайные враги, они открыто расплевались после того, как
брат-президент впал в панику, когда эшелоны помощи пошли в Корину и Клур -
властительный чурбан предвидел, что наступает конец войны и Великий Лепинь
вскоре окажется без пособий Кортезии; а свирепый брат-главнокомандующий
доказывал, что самый раз нанести нам удар, ибо щедрые подачки врагам
обессилили нашу армию. Но Гамов с Вудвортом пригласили обоих - и ни один
не осмелился отказаться. Естественным я счел и то, что королева Корины
Агнесса всюду ходит вместе с президентом Нордага Францем Путраментом и его
диким зверьком - дочкой Луизой, тут все же была душевная близость; и даже
то, что блистательная Людмила Милошевская не расстается с двумя взаимными
врагами, Вилькомиром Торбой и Понсием Марквардом: она заставляет обоих
мужчин (каждый почти на голову ниже ее) держать себя под руку, - и оба,
отворачивая один от другого лицо, одновременно преданно прижимаются к ней.
И то не удивило меня, что два других непримиримых врага, скелетообразный
Пимен Георгиу и гориллоподобный Константин Фагуста, еще больше, чем оба
патина, отворачиваясь друг от друга, бдительно держатся вместе - не
проронить бы ни слова из того, что может каждый сказать в любую минуту.
Но что импозантный Амин Аментола тоже будет расхаживать не один, а в
троице, выбрав в сопровождающие величественную Норму Фриз и ведьмообразную
Радон Торкин, больше чем просто удивляло меня. Я ожидал, что два старых
противника, президент и сенатор Леонард Бернулли, радостно пожмут друг
другу руки и дружески поговорят, ведь с Бернулли сняли все обвинения в
предательстве. Но они не захотели встречаться, да и обе женщины, не
отходившие от президента, и не предоставили бы ему времени для общения с
сенатором. А ведь одна недавно провозглашала, что ее жизненной целью
является согнать Аментолу с его правительственного кресла, а другая - тоже
публично, к тому же размахивая миниатюрным импульсатором, свирепо клялась,
что разрядит это оружие в президента при первой же их встрече. А сейчас
они расхаживали втроем, Аментола что-то говорил, улыбаясь, Норма Фриз
подтверждала его слова кивками головы, а Радон Торкин махала костлявыми
руками - тоже, очевидно, в знак согласия.
Впрочем, если бы я подробно описывал все, что показалось мне
невероятным в поведении гостей, пришлось бы заполнить много страниц. И все
это предстало бы ничтожным в сравнении с тем, что совершилось на самой
конференции.
День был как все другие дни в эту пору года - по небу тащились ватные
облака, с утра просеивался дождь, к обеду дождь превратился в снег, и
похолодало. И облака, и дождь, и снег, тем более внезапное похолодание,
были вольным творением самой природы - ни один метеогенератор не
задействовали, так Штупе велел сам Гамов.
За час до открытия конференции все улицы, ведущие ко дворцу,
заполнили любопытствующие, почти половина города захотела посмотреть, как
поедут из гостиниц водоходы с участниками и гостями. К назначенному часу
зал больших заседаний - тот, где с Гамовым недавно случился сердечный
припадок - был уже заполнен. Он показался мне незнакомым: одиноко стоял на
возвышении маленький стол для столь же маленького президиума, а все
кресла, раньше заполонявшие помещение от стены до стены, были вынесены.
Зато, это я тоже отметил, собравшиеся свободно общались друг с другом, кто
теснился к стенам, кто прохаживался, звучало многоголосье - зал смутно
гудел, как большая машина.
- Пора, друзья, - сказал Гамов мне и Вудворту. Все Ядро находилось в
комнатке рядом с залом, но выйти к собравшимся должны были только мы трое,
так решили заранее, остальные же удалились в зал. Гамов был очень бледен,
глаза его лихорадочно блестели. Он волновался, это не одному мне бросилось
в глаза. Я встревожился - мне показалось, что он способен на новый
публичный припадок.
- Идем, конечно, - сказал я и взял его на всякий случай под руку.
Мы трое разместились на возвышении за столом - Гамов в центре, я по
правую его руку, Вудворт по левую. Я увидел в зале дружно соприкасавшихся
плечами Пустовойта и Гонсалеса. И этому тоже удивился - соседство было все
же противоестественное. Что до остальных наших руководителей, то они
затерялись в общей массе, и никто не собирался выделяться.
Я забыл упомянуть еще одно - и достаточно важное обстоятельство.
Перед возвышением выстроилась охрана и оттеснила публику подальше от
стола. Образовалась странная ситуация - трое за крохотным столиком на
возвышении, перед ними пустое пространство с добрую треть зала, а на двух
остальных третях сгустилось человек триста. Мне почудилось, что Гамов
страшится нападения и не хочет, чтобы бывшие враги приблизились к столику.
Помню, как это меня возмутило. Чего-чего, а нападения ожидать было глупо,
такая акция не к моменту. Снова повторяю - я даже не догадывался о
замыслах Гамова.
- Начнем! - Гамов торжественно встал. - Наша тема сегодня -
послевоенное устройство мира.
И хоть было по меньшей мере странно призывать к серьезному обсуждению
серьезнейшей проблемы людей, стоящих на ногах и в сутолоке толкающих друг
друга, никто, и я в том числе, не удивился призыву Гамова. Все мы ожидали
новой большой речи диктатора, речи можно выслушивать и стоя.
Но вдруг впавшая в истерику Радон Торкин не дала Гамову начать речь.
Старая дама стояла впереди с Амином Аментолой и, услышав слова Гамова,
кинулась к нему. Двое охранников задержали ее, она забилась в их дюжих
руках и подняла свой громкий голос до вопля:
- Где моя дочь? Диктатор, что вы сделали с моей дочерью?
Глубоко уверен, что Гамов не планировал заранее внезапного
неистовства бывшей певицы, но мгновенно сообразил, что отчаяние и ярость
Торкин могут принести только пользу его планам. Он мигом преобразился. В
нем сразу пропало все болезненное, на бледные щеки вернулась краска, он
даже как-то вдруг ощутимо вырос. Он сделал резкий жест, даже неистовая
Торкин поняла, что он будет отвечать ей, и так оборвала свой крик, словно
захлебнулась собственным воплем.
- Радон Торкин, - громко произнес Гамов, - разве вы не читали
извещения о казни вашей дочери?
Старая дама снова впала в неистовство:
- Дайте то, что осталось от моей дочери! Будьте вы все прокляты,
будьте вы все прокляты!
Она снова пыталась прорваться сквозь охрану, и снова ее отбросили
назад. Гамов опять поднял руку, призывая к спокойствию. Радон Торкин
больше не пыталась пробиться к столику, только глухо, какими-то собачьими
всхлипами, рыдала. Гамов приказал:
- Комендант! Выдайте матери то, что осталось от ее дочери!
Весь зал вдруг вздохнул единым вздохом. Боковые двери наискосок от
нашего столика распахнулись, в проеме у створок встала стража. Сам я до
того взволновался, что словно бы со стороны услышал тяжкий стук моего
сердца. Радон Торкин, обессилев, повисла на руках охранников, только
глаза, полубезумные, налитые кровью, старались высмотреть, что совершалось
там, у двери. А за дверью кто-то бежал, стуча каблуками по паркету, в зал
ворвалась молодая женщина, охрана расступилась перед ней. Женщина
взмахнула руками и бросилась к Радон Торкин, непрерывно, ликующе крича:
- Мама, это я! Мама, я жива! Мама, мама, я живая!
И на радостный крик дочери Радон Торкин зал ответил ликующим, в
триста глоток, воплем и толкотнею. И сам я тоже что-то кричал, и вскочил
со стула, и махал руками, так это было все неожиданно, так невероятно для
меня. А охрана оттесняла назад нахлынувшую толпу, только двум разрешила
быть в пустом пространстве возле нашего столика - кричащей дочери и Радон
Торкин, рыдающей на ее груди.
Я повернулся к Гамову, хотел и поздравить его, и упрекнуть, что он
таил от меня такое радостное событие, как вызволение дочери Торкин из
жестоких лап Гонсалеса. Но он, не оборачиваясь ко мне, поднял руку,
призывая зал к молчанию, - торжественное действо еще не завершилось.
Не сразу увидели его поднятую руку и не сразу поняли, что готовится
новая неожиданность. А когда установилась тишина, ее снова прервал шум в
коридоре. На этот раз не цокот дамских каблучков, а тяжкий грохот мужских
сапог донесся из дверей - в коридоре шагал строй мужчин, шагал неторопливо
и стройно, шагал военным церемониальным шагом, мощно печатая шаг по
звонкому паркету. Я вскочил, снова сел, на мгновение прикрыл глаза - не
сумел поверить в правду того, что глаза показали.
В зал входили нордаги, те взятые в плен офицеры, о которых я твердо
знал, что они были приговорены к расстрелу Аркадием Гонсалесом и что
слабые увещевания министра Милосердия Пустовойта не смягчили свирепость
приговора. И впереди в парадном обмундировании вышагивали два
генерал-лейтенанта - командующий армией Сума Париона и начальник его штаба
Кинза Вардант. И на оживших мертвецов они не походили, тогда, в Забоне, в
конюшне, превращенной в тюрьму, и в стеклянной клетке, ставшей для них
камерой, я видел их в значительно худшем состоянии.
Они остановились, подняли руки и дружно выкрикнули приветствие.
Я перевел глаза с генералов Нордага на стоявших рядом Гонсалеса и
Пустовойта. И то, что я увидал, тоже отнес к неожиданностям. Они уже не
просто стояли рядом, два старых противника, министр Террора и министр
Милосердия, а обнимались, как друзья. И, обнявшись, смотрели на меня, на
меня одного - ловили и наконец поймали мой взгляд. Гонсалес захохотал и
состроил мне гримасу, Пустовойт погрозил кулаком. И я понял: Гонсалес
упрекает меня в том, что я видел в нем лишь злотворение, а Пустовойт
напоминает, как я жестоко отчитал его, когда он проговорился, что
обеспечит пленным хорошие условия. "Хорошие условия после расстрела? - с
ненавистью сказал я тогда своему другу Николаю Пустовойту. - А есть ли у
тебя хоть понятие о милосердии, министр Милосердия?" Хорошо бы теперь нам
посчитаться, да нельзя, время для торжества, а не для свары, сказал мне
шутливо поднятый кулак. И я чуть не заплакал, так хорош был его запоздалый
упрек за неверие в милосердие.
Франц Путрамент, бросив королеву Агнессу и дочь, кинулся к своим
нежданно воскресшим генералам и жал им руки, и что-то радостно твердил, а
они стали вытирать глаза - так расстрогались. Что до меня, то я на их
месте не тратил бы голоса на хорошие слова, а горько бы упрекнул
президента за то, что в трудную минуту он предал их, отказавшись выручить
из плена. Впрочем, рассуждал я тогда же, сейчас не до укоров, да,
вероятно, и сами генералы не видят ничего зазорного в том, что их бросили
на произвол судьбы: махнуть рукой на попавших в плен - это вполне
согласуется с благородным кодексом воинской чести, в этом смысле Путрамент
не отступал от правил.
А в зал, уже без особых приказаний Гамова, входили, вбегали,
вливались шумными волнами все новые люди, неожиданные люди - из тех, об
аресте и плене которых объявлялось официально, о которых знали, что они
испытали муки свирепых допросов и в завершение получили самую
распространенную кару - пулю в затылок в тайных застенках, либо, для особо
отмеченных, виселицу на городской площади. Я вспомнил о своей мнимой казни
на такой же площади и поразился, до чего же я был наивен. Мне ведь
думалось, что только для меня одного придумывалась техника видимого
умерщвления без реальной смерти, а это была хорошо разработанная практика.
И в доказательство того в зале появлялись люди, приговоренные к смерти до
меня, те самые, за гибель которых я ненавидел черного палача Гонсалеса.
Был момент, когда мне показалось, что все вообще смерти на войне и кары
Черного суда не больше чем огромный обман - так неожиданно, так
невероятно, так чудовищно немыслимо все новые бывшие мертвецы с ликованием
вторгались в зал. Но я одернул себя. Я велел себе вспомнить тысячи трупов,
тысячи разорванных тел, усыпавших поля войны. Только часть людей проходила
через застенки Гонсалеса, только часть этой малой части удостоилась
тайного спасения - вот они и возникают в зале, словно воскресшие из
небытия, можно поражаться, но безмерно радоваться нечему. Но я продолжал
безмерно радоваться. Я вскрикивал при появлении каждого давно засчитанного
в погибшие, до того радостно было само чудо воскрешения, даже если оно
совершалось хоть для одного человека, - а в зал вторгались сотни внезапно
воскресших.
Уже не осталось свободного пространства перед нашим столиком, нас
стали толкать. Гамов не сумел сразу подняться, у него вдруг ослабели ноги.
Мы с Вудвортом взяли его под руки и отвели к стене, там было спокойней.
Гамов вдруг заплакал. Он пытался достать платок из кармана, но не достал и
стал вытирать щеки рукой. Две стереокамеры вмиг нацелились на него, я
погрозил кулаком одной, потом другой, обе отвернули свои раструбы, но
какие-то другие стереокамеры продолжали фиксировать нас троих: уже на
другой день стерео разнесло по всей планете не только торжество в зале, но
и неожиданную слабость Гамова.
- Вам надо уйти, - сказал я. - Вы еще не оправились от болезни.
- Да, я пойду, - сказал он покорно. - Помогите мне.
Мы довели его до выхода из зала, там подскочили Сербин и Варелла. Мы
передали Гамова солдатам и воротились в зал. Вудворту хотелось пообщаться
с Амином Аментолой - все же старые, со студенчества, знакомые. Я спросил,
хочет ли он встретиться с Леонардом Бернулли, ведь не просто знакомые, а
бывшие друзья. Вудворт встречи с Бернулли не искал - непредсказуемо едкий
язык у его старого друга, - но если Бернулли сам отыщет его, то от
разговора Вудворт не откажется. А мне надо было потолкаться в толпе,
поздравить воскресших из небытия с вызволением.
- Какие неожиданности! - сказал я. - Всего мог ожидать, но не
милосердия у Гонсалеса и хитрости у простака Пустовойта. И как умело
скрывали свои секреты!
- Неожиданности еще будут, Семипалов. Душой ощущаю, что придется еще
поражаться.
- О каких новых неожиданностях вы говорите, Джон?
- Не знаю. Но чую, что мы вступили в эру непредсказуемых событий.
2
Утром Гамов созвал Ядро.
Он явился в овальный зал преображенным. Последние остатки болезни,
сказавшейся во время "Марша заведомо погибших" - именно так обозвал эту
акцию Константин Фагуста, - исчезли, словно их и не бывало. И особого
ликования по поводу "воскрешения мертвецов" он не показывал. Он выглядел
энергичным, живым, быстрым в решениях. Можно было не опасаться, что новая
волна болезни опять повалит его в постель. Уверенностью в его здоровье и
был продиктован упрек, которым я открыл Ядро.
- Хочу задать личный вопрос, Гамов. Впрочем, он касается не одного
меня, а всех нас. Мы радуемся, что много людей, которых считали погибшими,
остались в живых. Но почему это надо было скрывать от нас? Камуфляж,
придуманный Гонсалесом и Пустовойтом, был нужен для остального мира -
страх кары действовал на врагов сдерживающе. Но мы? Руководители,
связанные единой целью?
Гамов заранее предвидел мой вопрос.
- Во-первых, не двое, а трое членов Ядра знали секрет, - спокойно
возразил он. - Я придумал эту маскировку, а министры Террора и Милосердия
согласились со мной.
- Хорошо, пусть трое. Но нас остается еще семь. Почему такая
дискриминация семерых?
- Дискриминация семерых была вызвана тем, что требовалось сохранить
тайну от одного. Этот один - вы, Семипалов.
- Вот как? Я всех ненадежней? Такое обидное решение...
Гамов прервал меня:
- Не обидное, а почетное. Мы трое согласно поставили вас в одном
отношении выше себя.
Я вглядывался в Гамова. Он сохранял полное спокойствие. Я сказал:
- В одном отношении выше вас? В каком, разрешите узнать? Видимо, вы
лучше знаете меня, чем я сам себя знаю.
Он подтвердил мои слова кивком.
- Именно так. Каждый из членов Ядра мог быть посвящен в тайну. И она
не сказалась бы на его поведении. Только не вы. Вы неспособны лицемерить
даже во имя государственной необходимости.
- А не припомните ли, Гамов, как я вел себя в игре с Жаном Войтюком?
Если то было не государственное лицемерие...
Он ожидал и напоминания о Войтюке.
- Тогда вспомните, как, убеждая Войтюка, чуть не убедили самого себя!
Чуть сами не поверили в то, что излагали шпиону, Семипалов! Вы рождены для
прямых и открытых ударов, а не для лавирования. И если приходится хитрить,
вы готовы от раскаяния опровергнуть собственные свои ходы. Такова ваша
натура, Семипалов, с этим приходится считаться.
Я сказал угрюмо:
- Итак, я ненормален. И вам приходилось ориентироваться на мою
ненормальность.
Он улыбался.
- Вы слишком нормальны, Семипалов. Мы ориентировались на то, что
любой ваш ход в запутанной ситуации будет самым естественным. А мы втроем,
- он кивнул на Гонсалеса и Пустовойта, - запутывали политическую ситуацию
и придумывали самые неестественные ходы. - Он помолчал, не сводя с меня
глаз, и добавил, как бы забивая по шляпку гвоздь: - Однажды я подтолкнул
вас на политическую хитрость, вы признались, будто предаете нас. Но
сколько стоило труда, чтобы подсказанное решение показалось вам
собственной мыслью! И сколько мук это принесло вашей жене? Вы ей не
открыли, что казни не будет. Вы не поверили в ее способность сохранить
тайну, а ведь ей так бесконечно важно было знать, что вас вовсе не поведут
на реальную виселицу. Вы не пожелали рисковать тем, что кто-нибудь
удивится, что жена предателя вовсе не так уж горюет о смерти любимого мужа
и не так уж возмущается, что этот любимый муж изменник своей страны. Вы не
хотели даже малейшего риска. Как же могли идти на риск мы, зная ваш
характер?
- В чем же мой характер мог сказаться?
- Да хотя бы в том, что вы ненавидели Гонсалеса, и это было известно
не только разведчикам врага, но и любому опытному политику. Эта ненависть
была великой фигурой в политической игре. А смогли бы вы искренно
ненавидеть, если бы узнали о реальных делах в застенках Черного суда?
Дальше спорить не имело смысла. Я буркнул:
- Все ясно. Вопрос к Гонсалесу. Много людей было обманно приговорено
к казням? Только ли припасенные для эффектного показа конференции?
Гонсалес улыбнулся широкой улыбкой - и впервые я воспринял ее без
внутреннего омерзения. Но я не дал себе обмануться этой улыбкой. Парад
воскресших из небытия мог быть незначительным оправдательным покрывалом,
наброшенным на арену страшных дел.
Но Гонсалес ответил:
- Нет, конечно. Появление в зале сотни мнимо приговоренных к казни -
лишь часть всеобщего освобождения таких же людей в других местах. И их
гораздо больше, чем тех, что были в зале.
Тогда я задал второй вопрос. Очень многое зависело от правдивого
ответа на него. Каждый невольно стремится облагородить самые скверные свои
действия. Стремление оправдаться Гонсалесу тоже не чуждо. Так я думал о
нем в ту минуту. Только Гамов знал его досконально и не удивился ни моему
вопросу, ни его ответу.
- Не следует ли так понимать, Гонсалес, что вообще все ваши действия
были лишь политическим камуфляжем и вы не повинны в потоках пролитой
крови?
Он все же с секунду помедлил, прежде чем дал прямой ответ на прямой
вопрос:
- И на это скажу - нет. И министерство Террора, и Черный суд вполне
отвечали своим грозным названиям. Несколько сотен, казнь которых
предотвратили, не снимают моей ответственности за реально казненных.
Может, лишь немного облегчают мою вину - не больше!
Тогда я задал последний вопрос:
- Насколько облегчают, Гонсалес? Не допускаете ли вы, что одна
безвинно снесенная голова на весах справедливости перевесит сотни голов,
оставшихся на своей шее?
Гонсалеса не покидало спокойствие, только голос его стал жестче:
- И это допускаю. Вы сказали - невинно снесенная голова. Но где мера
вины и невиновности? Какому суду поручить решение этой философской
проблемы?
Я зло бросил:
- Во всяком случае, не вашему. Черный суд, сколько помню,
философскими проблемами не занимался.
До сих пор не понимаю: сам ли Гонсалес реально изменился или так
переменилось мое отношение к нему, только я уже по-иному воспринимал
выражение его лица. Он улыбался - хорошей, человечески печальной улыбкой,
она вызывала сочувствие, а не отвращение.
- Вы правы, Семипалов. Большой ошибкой моего суда было то, что
насущные реальности бытия отвращали от великих вопросов сущности этого
бытия. В новом мире все будет по-иному.
- Надеюсь на это. Создаем новый мир мы сами. Начинаем эту работу.
Вудворт, вы просили у меня слова.
Вудворт сообщил, что среди гостей конференции и философ Орест Бибер,
приезжавший вместе со своим другом писателем Арнольдом Фальком в Адан для
дискуссии с Гамовым о проблемах войны и мира. И Бибер, и Фальк попали в
плен во время крушения армии Марта Троншке. В плену Фальк днем трудился на
заводе энерговоды, а вечерами громогласно проклинал среди лагерных друзей
все войны вообще и эту, приведшую его к плену, в особенности. В общем, из
певца сражений стал яростным их хулителем. Зато Бибер не переменился. Он
написал трактат о послевоенном общепланетном устройстве. Вчера он
протолкался к Вудворту и поделился мыслями. Идеи Бибера показались
Вудворту приемлемыми.
- Я хотел бы, чтобы Ядро заслушало Бибера. Он ожидает в соседнем
помещении.
- Пусть входит, - сказал я. - Но ставлю условие - чтобы он не читал
нам всего трактата, а кратко изложил одни основные идеи.
Появление Ореста Бибера на Ядре показало, что плен не изменил его.
- Садитесь, - предложил я. - И прежде всего два вопроса - как
поживает ваш воинственный приятель Фальк? Он тоже здесь?
- Он умчался домой сразу после освобождения, - ответил Бибер. - Он
засел за великий роман, после которого ни одному человеку и мысли такой не
придет - ввязываться в сражения. Люди должны забыть не только о механизмах
уничтожения, но даже о том, что пять пальцев руки можно сжать в кулак. Он
объявил этот роман грандиознейшим своим созданием, хотя пока не написал ни
строчки.
- Второй вопрос. У вас несогласия с Арманом Плиссом. Генерал даже
публично намекнул, что рад вашему пленению, не надо, мол, отвлекаться на
пустые дискуссии. Плисс на конференции. Как прошла ваша встреча?
- Генерал кинулся ко мне с объятиями. Он признался, что никогда не
понимал меня, но теперь, выйдя на пенсию, ведь всех военных оставят без
работы, а он ничего не может, кроме войны... Так вот, он будет изучать мои
книги, по десять страниц каждый день. А когда узнал, что у меня готов
проект послевоенного устройства, то расстрогался до слез, ибо именно о
мирном устройстве мечтал всю свою жизнь.
- Излагайте свой проект, Бибер. Не исключено, что и мы растрогаемся,
как ваш бравый генерал.
Бибер не сказал нам ничего нового. Он повторил нам наши же мысли.
Правда, было важно, что человек, далекий от нас, мыслит, как и мы. Ибо то,
что одновременно является в голову многим людям одинаково, значительно
убедительней откровений гениальных одиночек. И я объявил Биберу, что мы,
правительственное Ядро, без возражений принимаем идеи его проекта.
- На всякий случай, перечисляю главные из этих идей. Единое мировое
правительство, возглавляемое Гамовым, правда уже не диктатором, а главным
президентом мира. И под его началом совет национальных президентов, куда
войдут и нынешние короли, вроде Агнессы из Корины и Кнурки Девятого из
Торбаша. Объявляется вечный мир, армии распускаются, вооружение
уничтожается, за исключением того, какое потребуют полиции в своих
странах. Что еще? Все государственные границы, таможни, визы и паспорта
ликвидируются. Вводится общая для всех стран валюта. Каждый свободно
выбирает для обитания ту страну, что ему больше по душе. Возможно, не
станет нужды и в том, что мы называем дипломатической деятельностью. И
последнее. Кто доложит конференции о проекте мирового жизнеустройства? От
имени нашего правительства предлагаю это вам.
Бибер молча переводил взгляд с меня на Гамова. Гамов улыбался. Я
немного возвысил голос.
- Что означают ваши колебания, Бибер?
Он справился с растерянностью.
- Видите ли, я ожидал, что сам Гамов - как творец новой политики...
Но решаете вы, а не он, это неожиданно...
- Вполне закономерно, Бибер. Гамов творец нашей политики, а мы ее
исполнители. Председательство на заседаниях - организаторская функция, а
не творчество. Это дело лучше выполнять мне. Гамов выступит на конференции
с общей речью, а подробный доклад о новом миропорядке лучше сделать вам, у
вас уже готов целый трактат на эту тему.
Гамов перестал улыбаться и очень серьезно сказал:
- Все верно, Бибер. Поддерживаю Семипалова.
Бибер согласился докладывать, и я его отпустил. Было еще несколько
дел, мы их решили. Я закрыл Ядро. Все пока шло по плану.
3
Я, конечно, понимаю, что надо подробно описать и весь ход, и решения
мирной конференции в Адане. Создавалось новое мироустройство, и я, немало
потрудившийся, чтобы осуществился именно такой поворот истории, ощущал и
свою особую ответственность за него. И если я не вдаюсь в подробности
первых актов миропорядка, то из очень личных причин. Совершились те
драматические неожиданности, наступление которых предвидел Вудворт, и они
заслонили в моих глазах более важные - с позиций мировой истории -
международные события. В старину говорили: "Своя шкура ближе к телу".
Никогда не думал, что мне придется на своей шкуре исп...
