Анатолий Алексеевич Безуглов. Черная вдова
страница №13
... - А как это практически? - спросил Глеб.- Очень просто. Вызывает шеф, говорит, что пригласили на ЦТ. Такая-то
направленность передачи. Я - за газеты. О чем могут спросить? Ну,
подготовишь пятьдесят - шестьдесят ответов. Министр их проштудирует - и...
- А если зададут вопрос, который вы не предусмотрели?
- Нагоняй получу, - улыбнулся Юрий Васильевич. - Шутка ли - министру
оконфузиться! Аудитория - десятки миллионов! Шеф потому и не любит
выступать в таких передачах. Правда, я в последнее время нашел выход. - Он
хитро посмотрел на собеседника. - Подсадку использую. Мои люди задают
нужные вопросы.
- Как в цирке? - засмеялся Ярцев.
- А что делать? - с улыбкой развел руками Юрий Васильевич. - Жизнь
учит, как надо приспосабливаться в стремительно изменяющихся условиях. Но
вообще-то я больше люблю, когда заказывают брошюры, статьи в газеты,
журналы. Шеф не беспокоит. Сиди себе, скрипи перышком.
- А кто получает гонорар?
- Тот, чья фамилия под материалом.
- Но ведь пишете вы!
- У меня - зарплата, - усмехнулся Юрий Васильевич.
- У министра тоже, - сыграл в наивность Глеб. - И куда больше вашей.
Если вдуматься, - а не пахнет ли здесь нетрудовыми доходами? - поддел он
собеседника.
Помощник обошел этот вопрос и сказал:
- Министр всегда берет меня в загранкомандировки. Какой-никакой, а
навар. Компенсация в определенной степени.
За разговором они не заметили, как к ним подошла Вика.
- Ну как тебе, а? - спросила она у Глеба.
- Что? - не понял тот.
- Посмотри, какая красота! - обвела рукой участок Вербицкая.
- Да-да, здорово, - согласился Глеб, который, по существу, так и не
успел хорошо разглядеть его, хотя был несколько удивлен тем, как помощник
министра распорядился землей - большую часть занимал газон.
- Ой, Вика, не надо преувеличивать, ничего особенного, - постарался
предупредить ее восторги Юрий Васильевич.
- Ну-ну, не скромничай, - сказала Вербицкая и потащила Глеба к рядку
штакетника, увитого лозами с... клубникой. - Прелесть, правда?
- Первый раз вижу такую, - признался Ярцев. - Неужели действительно
клубничка?
- "Гора Эверест", - пояснил хозяин. - Ешьте, пожалуйста.
Повторять дважды не пришлось. Гости с удовольствием полакомились
ягодами. Вербицкая на этом не успокоилась, повела Ярцева к теплице.
- А вот дыньками угостить не могу, - сказал Юрий Васильевич. - Рано
еще.
- Дыни?! В Подмосковье?! - поразился Ярцев.
В теплице дозревали на земле круглые плоды. Одни были уже желтоватые,
другие - с зеленоватой кожицей.
- Эти вот - сорта Золотистая, - показал на первые хозяин. - А это -
Грибовская.
- Я смотрю, вы не очень-то жалуете фруктовые деревья, - обратился к
помощнику министра Глеб.
- Знаете, что говорили древние? Зрение ничем так не наслаждается, как
мягкой, тонкой невысокой травой, - сказал Юрий Васильевич. - Я сюда
приезжаю для отдыха, а не для производства овощей и фруктов. Клубника и
дыни - скорее для души, а не для желудка.
Они пошли к дому, и Юрий Васильевич негромко попросил Глеба:
- Мама покажет своих питомцев, вы уж не пожалейте комплиментов,
хорошо?
- Ради бога! - откликнулся Ярцев.
- Уважите ее, а меня тем самым - еще больше.
Вера Марковна - так звали родительницу Юрия Васильевича - только,
казалось, и ждала, чтобы продемонстрировать новому гостю "ферму", как она
выразилась.
В крохотной вольере у сарайчика возились в земле полдюжины молодых
индюшек под присмотром дородной мамаши. Вера Марковна стала объяснять
Глебу, какие это интересные животные, как они любят ее.
- Вы знаете, - уверяла она Ярцева, - мне кажется, что они понимают,
когда я с ними разговариваю. Честное слово.
Глеб подошел поближе к сетке, и индюшка вдруг, растопырив крылья и
распушив хвост, зашипела на него.
- Смотри-ка, бдительная мамаша, - заметил Глеб.
- Папаша, - поправил Юрий Васильевич.
- Да? - удивился Глеб.
- Это индюк, - подтвердила Вера Марковна. - Видите ли, их мать снесла
яйца и померла. Высиживать пришлось отцу...
- Ну, старик, - засмеялась Вика, - спутать индюка с индюшкой...
- То-то, я гляжу, странная индюшка, - смутился Ярцев.
Вика спохватилась: пора было двигаться в Москву. Да и Глеб тоже
спешил. Он договорился в ту ночь, когда бродил с Великановым, поехать с ним
на дачу к Алику Еремееву. Киноартист, оказывается, был хорошо знаком с
начинающим поэтом.
Вера Марковна огорчилась, что гости не смогут остаться подольше: она
затеяла пироги.
Юрий Васильевич проводил Глеба и Вику до участка Вербицких.
- А где Григорий Петрович? - спросила Виктория.
- Уехал, - ответила Татьяна Яковлевна.
- Так быстро?
- На твоего отца ни с того ни с сего напустился, - поджала губы
Вербицкая-старшая.
- Больно ученый, - сердито подхватил подошедший Николай Николаевич. -
Сейчас все в умники лезут! Газет начитались! Им лишь бы покритиканствовать!
Тоже мне, ниспровергатели! Хотят в мгновение ока рай на земле создать.
Посмотрим, что из этого получится.
- Ладно, Коля, не нервничай, - успокаивала его жена. - Тебе
оправдываться, а тем более стыдиться нечего. Ты свое отпахал. Дай бог,
чтобы все так горели на работе!
Вербицкий еще немного поворчал, но скорее для проформы. Слова Татьяны
Яковлевны подействовали на него как лекарство. Он нарвал цветов, овощей и
зелени для дочери, сердечно простился с Глебом, попросив его не забывать
их, стариков.
Когда Вика с Ярцевым отъехали, они долго махали им вслед.
По дороге в Москву говорили мало. Каждый думал о своем. Виктория
подвезла Глеба к памятнику Юрию Долгорукому, где они и расстались до
вечера. Вербицкая пообещала приехать на вокзал проститься.
Артист опоздал на целых полчаса. Глеб уже подумал, что тот не придет,
но тут возле Ярцева остановилось такси.
- Привет! - распахнул дверцу Великанов. - Садись!
Облегченно вздохнув, Глеб плюхнулся на заднее сиденье рядом с
киноартистом, и машина тронулась.
- А я тебе все утро названивал в гостиницу, хотел предупредить, что
задержусь, - вместо оправдания сказал Великанов.
- Ничего, бывает.
- Понимаешь, неожиданно вызвали на пересъемку, - продолжал Великанов.
- Только что закончили.
- Значит, мы сейчас на электричку? - спросил Ярцев.
- Зачем, прямо до места, - откинувшись на спинку, небрежно сказал
Великанов.
- И далеко нам? Я ведь еще плохо ориентируюсь.
- Не очень. Под Звенигородом. Я шефу уже сказал, - кивнул на водителя
Великанов.
Тот повернулся к ним и радостно сообщил:
- Довезу как надо, мужики!
Всем своим видом он давал понять, что считает за честь везти
знаменитого киноартиста.
- Отдыхать на даче у Алика - одно удовольствие! - закатил глаза
артист. - Ты у него бывал?
- Нет, - ответил Глеб. - Я же тебе говорил: дела, диссертация... Это
же мой хлеб!
- Что дает тебе твоя наука! - отмахнулся киноартист. - Если бы я жил
лишь на то, что получаю в театре и кино...
Всю дорогу Великанов говорил о том, что актерский труд оплачивается
несправедливо. И когда такси остановилось возле дачи Еремеева, Ярцев,
наслушавшись жалоб Великанова, хотел оплатить проезд сам.
- Ни в коем случае! - отвел его руку артист и, дав шоферу несколько
купюр, сдачу не взял.
Дачный участок был огромный. Особенно это бросалось в глаза после
крохотных шести соток Вербицкого. Да и сама дача тоже производила
впечатление: солидный двухэтажный дом с эркерами и застекленной верандой.
Старомодное строение, видимо, было сработано еще до войны.
- Вот строили, правда? - заметил Великанов. - В таком доме чувствуешь
себя человеком!
- Не ожидал, что у Алика такая дача, - признался Ярцев.
- У его жены дед был академик, - пояснил артист, заходя во двор. - И
вообще здесь кругом дачи знаменитых ученых.
Во дворе стояли "Жигули"-шестерка и черный приземистый "ситроен",
похожий на хищное чудовище.
- Ба! - провел рукой по его лакированному капоту Великанов. - Наш
Феофан Грек тоже здесь.
- Кто? - не понял Глеб.
- Решилин. Художник.
- Феодот Несторович? Мы знакомы, - сказал Ярцев.
И тут они увидели самого живописца. Он о чем-то разговаривал с
невероятно толстым человеком. Решилин был в светлых хлопчатобумажных брюках
и косоворотке, подпоясанной шнурком с кистями.
- Играет под Толстого, - шепнул на ухо Глебу Великанов.
Не успели они поздороваться с художником, как к даче подъехала белая
"Волга". Водитель вышел из машины, открыл ворота, заехал на участок. И тут
Ярцев увидел, как из автомобиля вместе с шофером вышел Скворцов-Шанявский.
- О, кого я вижу! - кажется, искренне обрадовался профессор, подходя к
Глебу.
Они обнялись как старые друзья. Валерий Платонович, оказывается, был
знаком со всеми. А с толстяком, насколько понял Ярцев, был в особенно
близких отношениях и звал его Степа (полное имя мужчины было Степан
Архипович).
Из-за дома появился наконец Алик Еремеев.
- Прошу всех в баньку! - сказал он торжественно, поздоровавшись с
вновь приехавшими.
- А как же Леонид Анисимович? - спросил профессор. - Он говорил, что
будет непременно.
- Семеро одного не ждут, - заметил Решилин.
- Подъедет, подъедет, - успокоил всех Алик.
Все двинулись за ним. Скворцов-Шанявский и Глеб шли последними.
- Как живешь, что новенького? - спросил профессор.
- В двух словах не расскажешь. По-разному.
- Да, да, - кивнул Валерий Платонович, и его лицо погрустнело. -
Слышал, брат, о твоем горе. Прими соболезнования.
Баня располагалась в углу участка. Возле нее был крохотный
цементированный прудик. Из бани вышел глухонемой муж родственницы Решилина
и жестами что-то показал Еремееву.
- Спасибо, спасибо, Тимофей Карпович, - поблагодарил Алик.
В предбаннике пахло распаренным деревом. Все ввалились в раздевалку.
За ней была чайная.
Вдоль одной ее стены располагался встроенный шкаф. Посреди комнаты
стоял деревянный стол со скамьями. На нем - самовар в окружении чашек. Был
тут и холодильник.
Алик нажал какую-то кнопку. Откуда-то с потолка и боков загремели
невидимые динамики. Певец хриплым голосом - под Высоцкого запел:
Девушек любить, с деньгами надо быть,
А с деньгами быть, значит, вором...
- Ну, предпочитаете русскую баньку или сауну? - обратился к гостям
Алик. - Готовы обе.
- Конечно, русскую, - сказал Решилин, все так же окая. - Тимофей в
этом деле толк знает.
Возражать никто не стал. Хозяин выдал каждому комплект для бани -
чистую простынь, огромное махровое полотенце, в которое можно было
завернуться с ног до головы, и полотенце поменьше.
Когда Степан Архипович взял в руки полотенце-гигант,
Скворцов-Шанявский, не удержавшись, сострил:
- Да, Степа, тебе оно, конечно, маловато. Могу одолжить "облепиховому
королю" еще и свое.
- Боишься, что король будет голый? - усмехнулся толстяк.
- Э, нет, брат, ты у нас весь в броне, - со смехом продолжал
профессор. - Из купюр.
- Завидуешь? - Степан Архипович разделся, обнажив свои непомерные
телеса.
- Скорее - уважаю, - серьезно сказал Скворцов-Шанявский и обратился ко
всем: - Представляете, был я недавно в командировке. Сунулся в гостиницу -
мест конечно же нет. И каким образом, вы думаете, мне удалось заполучить
номер?
- За соответствующую купюру, вложенную в паспорт? - высказал
предположение Великанов.
- Нет.
- Флакон французских духов? - выдвинул свою версию Глеб.
- Эка невидаль! - хмыкнул профессор. - Ладно, не буду дальше
интриговать. За бутылку облепихового масла! Тут же выделили "люкс"!
Спасибо, Степа надоумил и снабдил поллитровкой столь дефицитного продукта.
- Так вы можете достать? - вдруг загорелся Алик, обращаясь к толстяку.
- Сколько надо? - охотно откликнулся тот.
- Не знаю... Ну, бутылку-две, - сказал Еремеев. - Для сынишки. Врачи
рекомендуют.
- Милый, - засмеялся Скворцов-Шанявский, - Степан Архипович ворочает
тоннами! Причем маслице отменное! Частник делает.
- Вам, Алик, я презентую троечку бутылок. Качество гарантирую. Потому
как отдельные типы мухлюют, подмешивают всякую дрянь, - сказал Степан
Архипович.
Еремеев не знал, как и благодарить гостя.
Зашли в парную. В ней было все как надо: и шайки с водой, и полки из
липы, и березовые веники. Аромат стоял удивительный - с медом и пряными
травами.
Феодот Несторович залез на самый верх, где погорячее, и буквально
блаженствовал, когда его принялся охаживать веником глухонемой родственник.
Остальные гости лупцевали друг друга.
- Хорошо-то как, ах, хорошо! - стонал Решилин. - Знаете, как раньше
банщики говорили: ваш пот, наши старанья!
- Слышь, Степа, потей! - продолжал подтрунивать над толстяком
профессор. - Глядишь - десять кило долой! Тогда сможешь усыновить
какую-нибудь сироту. А то куда свою мошну девать будешь?
- При чем тут усыновить? - не понял приятеля "король", кряхтя под
ударами веника, которым ловко орудовал Алик, отрабатывая, видимо, обещанное
масло.
- А при том. В Австралии, например, очень толстым людям отказывают в
усыновлении, - пояснил Скворцов-Шанявский. - Дело в том, что чрезмерная
полнота указывает на возможное нездоровье человека.
- У нас не Австралия, - откликнулся Степан Архипович. И блаженно
заметил: - Да, кто придумал баньку, тому нужно памятник поставить. Словно
десять лет сбрасываешь с плеч!
- Это еще древние римляне поняли, - сказал Глеб. - Их знаменитый врач
Гелен рекомендовал париться. Особенно старикам, у которых с возрастом кожа
становится плотной, поры сужаются, а это затрудняет потоотделение. Вот баня
и помогает порам открыться... Между прочим, встречая друг друга на улице,
римляне говорили: "Как потеешь?"
- Русские тоже оценили баню по заслугам, - раздался сверху голос
Решилина. - Когда хан Батый впервые увидел ее, спросил у своего толмача,
что это такое. Тот ответил, что, мол, русские моются в бане горячей водой и
квасом, бьют себя березовым веником, затем окунаются в прорубь. Оттого они
такие сильные... Для здоровья, конечно, это первое дело.
- Вон Суворов хиляк был от рождения, - снова проявил свои познания
Ярцев. - А баней закалил себя.
- Ну а финны вообще свою сауну считают панацеей от всех болезней, -
сказал Великанов. - Я там снимался в одном фильме, видел. Почти в каждом
доме своя сауна. Они так и говорят: сауной может пользоваться каждый, кто
способен до нее дойти.
Напарившись, хозяин и гости выбегали во двор и бросались в прудик.
Затем все, укутанные в полотенца, уселись за стол в чайной. Еремеев достал
из холодильника западногерманское пиво в банках и блюдо вареных раков.
Вкусы разделились: Решилин, Скворцов-Шанявский и "облепиховый король"
предпочли чай, остальные с удовольствием пили пиво. Хозяин снова включил
магнитофонную запись. Все тот же певец затянул:
От звонка до звонка я свой срок отсидел,
Отмотал по таежным делянкам
Снег щипал мне лицо, ветер вальсы мне пел
Мы с судьбою играли в орлянку.
- Алик, дорогой, - не выдержал Скворцов-Шанявский, - что у тебя за
вкус!
У остальных гостей тоже были кислые лица.
- Понял, Валерий Платонович, понял! - остановил запись Еремеев и начал
манипулировать кнопками.
В баню ворвалась бодрая мелодия с одесским уклоном.
Решилин снисходительно улыбнулся, но Валерий Платонович морщился, как
от зубной боли, и качал головой.
- И это вам не по душе, - огорчился Еремеев, останавливая музыку.
- "Тишина - лучшее, что я слышал", - с улыбкой произнес Великанов. -
Борис Пастернак.
- Да, - согласился профессор.
Раздался телефонный звонок.
- Уверен: Жоголь, - обрадовался Алик, снова нажимая какую-то кнопку.
Из столешницы выдвинулся телефонный аппарат. Он взял трубку. - Слушаю...
Наконец-то, Леонид Анисимович! - радостно проговорил Еремеев. Но постепенно
его лицо становилось все озабоченнее, а когда разговор окончился, он и
вовсе помрачнел. - Но вы уж так не расстраивайтесь. Может, обойдется...
Ладно, до свидания.
- Что случилось? - спросил Скворцов-Шанявский, когда Еремеев положил
трубку.
- Не приедет. С Мишей, с сыном, какая-то беда стряслась, - ответил
Алик. - Оставил жуткую записку... Словом, кошмар! С женой Леонида
Анисимовича припадок, сейчас там врачи.
В комнате воцарилась тишина.
- Довели-таки парня! - Решилин стукнул кулаком по столу.
- Миша - это сын Жоголя? - уточнил Степан Архипович.
- Да, - кивнул художник и коротко рассказал, что произошло в
"Аукционе" и реакцию на это Жоголя-младшего.
- Парня, конечно, жалко, - сказал "облепиховый король". - И надо было
ему рисовать церковнослужителей... Что, мало других тем? Зачем дразнить
гусей? Хотел, наверное, удивить, а вышло себе дороже.
- Почему - удивить? - нахмурился Феодот Несторович. - Михаил стремился
показать историческую правду! Просто мы забыли, что раньше религиозные идеи
были тесно переплетены с вопросами государственной политики на Руси,
национального престижа. Даже в конце прошлого века такие художники, как
Васнецов, Нестеров, Врубель, не стыдились оформлять храмы. Наоборот! Это
был их вклад в воспитание гражданственности и патриотизма людей.
- Возможно, возможно, - поспешил согласиться с художником Степан
Архипович. - Дай бог, чтобы с Мишкой все обошлось. - Он расстроенно покачал
головой. - Конечно, Леониду Анисимовичу теперь не до меня. А ведь это он
назначил мне здесь встречу.
- Что-нибудь обещал? - поинтересовался Решилин.
- Да есть одно дело, - кивнул толстяк.
- У Степы проблема, - ответил за него Скворцов-Шанявский. - Хочет
усыновить ребенка.
- Больше не я, а моя благоверная.
- Неужели это так сложно? - удивился Великанов.
- Понимаете, раз уж брать в семью чужое дитя, так чтобы у него все
было в порядке, - пояснил Степан Архипович. - Здоровье, наследственность...
А вдруг родители алкоголики или психи? Короче, не хочется получить кота в
мешке. А без протекции, как сами понимаете, у нас ничего нельзя сделать.
Вот Жоголь и взялся устроить.
- Леня сделает, - успокоил его Решилин.
- Так что не переживай, - сказал толстому приятелю Скворцов-Шанявский
и перевел разговор на другую тему.
И без Жоголя компания отлично провела время.
Глеб досидел до последнего. Хорошо, была под рукой машина:
Скворцов-Шанявский дал задание своему шоферу Вадиму отвезти Глеба на
вокзал.
Ярцев простился со всеми, провожать до авто его пошел хозяин.
- Рад был с тобой пообщаться, - сказал Еремеев. - Когда снова думаешь
объявиться в Москве?
- Сам пока не знаю, - ответил Глеб.
- Но в Южноморск приедешь, как договорились?
- Непременно, - пообещал Глеб. - Так что в любом случае встретимся не
позже осени...
На вокзал он прибыл за двадцать пять минут до отправления поезда. А
когда составу оставалось стоять минут десять, у вагона появились Вика и
Феликс, сопровождаемые носильщиком. В купе были занесены картонные коробки
с японским телевизором и видеоприставкой. В отдельной упаковке находились
кассеты с фильмами. Прощание вышло сухое, деловое. А Глебу так хотелось
побыть с Викой хоть две минуты без свидетелей, прояснить наконец, как же
она к нему относится.
И вот поезд медленно отошел от перрона. Глеб оказался в своем
двухместном купе один - значит, второй билет не продали.
"Непостижимая штука - железная дорога, - удивлялся он. - Люди спят на
вокзале, согласны хоть на верхнюю полку в общем вагоне, а тут свободное
место... Хорошо, что я взял обратный билет в Средневолжске".
От чая, предложенного проводником, Ярцев отказался. И, запершись,
повалился спать.
Но сон долго не шел. Перед глазами плыли яркие картинки - московские
впечатления. Он вспоминал дачу Решилина, солнечные блики на гребешках волн,
поднятых "Ракетами" на глади водохранилища, студию-ателье художника и
небольшую икону стоимостью в полмиллиона рублей. И почему-то те зайчики на
воде представились Глебу в виде купюр...
"Да, живет же человек", - вспыхнула горячая зависть в душе Ярцева.
Потом в его памяти возник странный дом Феликса, где деньги тесно
переплетались с сексом.
"И этот тоже гребет деньги лопатой!" - подумал Глеб о сыне
внешторговца.
При воспоминании о той ночи в сердце шевельнулась жалость к совсем еще
молоденькой девчонке с пожилым ловеласом. Ярцеву пятидесятилетние мужчины
казались глубокими стариками.
"Как это можно, - с тоской пронеслось у Глеба, - ведь ей вряд ли
больше семнадцати! Совсем еще юная! Едва-едва распустившийся цветок... А
кто же он, тот кобель?"
Сами по себе возникли в голове слова песни: "Девушек любить, с
деньгами надо быть, а с деньгами быть, значит, вором..."
Стучали колеса, и в их стуке скоро стало слышаться Глебу другое: "Эх,
червончики, мои червончики... Эх, червончики, мои червончики"... Отвязаться
от этих слов было невозможно.
"Будут у меня червончики, будут, родимые! - неожиданно решил Глеб. -
Много! Как листьев на деревьях".
Эта мысль была последней перед тем, как Ярцев погрузился в блаженный
сон.
Часть пятая
До чего же это удивительное, нарядное дерево - хурма. На фоне
густо-зеленой листвы яркими пятнами выделялись золотистые с багрянцем,
словно светящиеся изнутри, шары плодов! Каждый раз выходя в сад, Орыся
Сторожук не могла наглядеться на это чудо. Хозяйка, Элефтерия
Константиновна, сказала, что хурма у нее самого лучшего сорта - "королек".
Мякоть сочная, красноватая, с терпко-сладким вкусом.
Вот и сегодня, сойдя с крыльца, Орыся невольно залюбовалась
экзотическими деревьями. А за ними виднелось море. Оно было чуть-чуть
голубоватое, с перламутровым отливом. Нарушая законы перспективы, море не
опускалось к горизонту, а как бы вздувалось вверх, терялось вдалеке,
сливаясь с бледным утренним небом.
Море... Увидев его две недели назад, Орыся сразу влюбилась в него.
Может, оттого, что эта была первая в ее жизни встреча с необъятным водным
пространством. И еще, наверное, потому, что слишком контрастен был переход
от серой осенней Москвы к здешней природе. Выехали они со
Скворцовым-Шанявским из столицы в начале октября, выдавшегося в этом году
на редкость неуютным и промозглым. С неба сыпалась колючая крупа, вокруг
стояли унылые леса и поля. Но по мере приближения к югу краски все теплели
и теплели, оживали, а когда они прибыли в Южноморск, Орысю буквально
ослепила здешняя красота. Большой город-курорт расположился между морем и
горным хребтом, покрытым по-летнему еще сочной растительностью. Да и сам
Южноморск утопал в зелени. Она тоже казалась Орысе сказочной: пальмы,
кипарисовые аллеи, олеандры, осыпанные нежно-розовыми гроздьями цветов,
издающих миндальный аромат. Даже сосны тут были необычные - с длинной
свисающей хвоей.
Было странное время года - не лето, но и не осень, какая-то мягкость и
умиротворенность таилась в природе. Что называлось словами, в которых
ощущался уют и нега, - бархатный сезон.
Приехали они на машине Валерия Платоновича. Хозяева уже ждали, были
извещены заранее из Москвы. Профессор постоянно снимал у Элефтерии
Константиновны Александропулос небольшой домик с тремя комнатками и
крошечной верандой. Сами хозяева, а вернее вдова и две взрослые ее дочери,
жили в доме побольше. Сад был разгорожен невысоким забором, так что
постояльцы чувствовали себя вполне самостоятельно. Вход был тоже отдельный.
Имелся во флигельке и телефон, чем, вероятно, особенно привлекало Валерия
Платоновича это жилье.
С хозяйской стороны все время доносились аппетитные запахи. Казалось,
что пожилая Александропулос не отходит от плиты в летней кухне,
расположенной во дворе. Признаться, готовила она вкусно, употребляла много
пряностей и зелени: укроп, шафран, кинза, тархун. Но особенно упирала она
на чеснок. И когда Орыся спросила, не слишком ли та увлекается им,
Александропулос сказала:
- Так ведь он очень полезный! Вот, я читала, что в одном испанском
городе даже устраивают каждый год праздник чеснока. Слагают в честь него
песни и кладут буквально во все кушанья. Разве что кроме кулича и
мороженого.
По договоренности стряпала Элефтерия Константиновна и для московских
постояльцев. Правда, профессору все больше вареное или на пару, так как
Скворцов-Шанявский предельно щадил свой желчный пузырь. Но зато Орыся и
шофер профессора Вадим предпочитали жирные и жареные блюда вдовы.
И вообще это была удивительно работящая женщина. Дочери ее,
темноволосые и востроглазые, работали, а все хозяйство лежало на ее плечах.
Нужно сказать, хозяйство немалое: сад, огород, домашняя птица. Откармливала
она и двух кабанчиков. Имелось в погребе свое домашнее вино "изабелла".
Графинчик духмяной "изабеллы" Александропулос непременно подавала к столу
постояльцев. Валерий Платонович к нему не прикасался из-за болезни, Вадим
не мог - за рулем, а вот Орыся позволяла себе выпить стаканчик-другой.
Конечно, это была не та оголтелая пьянка, в которую ее частенько ввергал в
Трускавце Сергей, но отказаться от этого небольшого удовольствия Орыся уже
не могла. Скворцов-Шанявский, конечно, делал ей замечания, однако, поняв,
что Орыся "не зарывается", перестал обращать внимание...
- Доброе утро! - раздалось из-за ограды с хозяйской стороны.
Александропулос рвала хурму, чтобы успеть с утра продать на рынке.
- Здравствуйте, Элефтерия Константиновна, - приветливо ответила Орыся.
- Позавтракаешь? Хачапури свеженькие, только с огня...
Сторожук прошла через маленькую калиточку в заборе. Она любила
завтракать с хозяйкой прямо во дворе, болтая о том, о сем.
Вдова подала на стол только что сорванную зелень, нарезала помидоров,
выставила тарелку дымящихся хачапури.
- Твои еще спят? - спросила она.
- Десятый сон видят, - сказала Орыся с полным ртом.
Хотя, если говорить правду, дома был только Вадим. Когда он вернулся
ночью, Орыся не слышала. А Скворцов-Шанявский еще не вернулся. Однако про
то хозяйке знать было не обязательно.
Элефтерия Константиновна завела разговор о шофере профессора. И по
тому пристрастию, с каким она расспрашивала о Вадиме, было легко
догадаться: вдова прощупывала, сгодится ли он в суженые одной из дочерей.
Вопрос этот был наболевшим: девицы находились в критическом возрасте, и
мать боялась, как бы они не остались в старых девах.
После завтрака хозяйка засобиралась на рынок, а Орыся - на море.
Прихватив пляжные принадлежности, она отправилась на пристань. Оттуда на
маленьком теплоходике можно было добраться до уютных бухточек, где нет
такой толчеи, как на городских пляжах. Да и песок там, а не противная
галька.
Купалась и загорала Орыся дважды в день. Утром и после обеда. Иногда
вместе с профессором, но чаще - с Викой Вербицкой. Та тоже была не одна, с
Жоголем.
Викторию Орыся увидела еще издали: она стояла у кассы с ярко-желтой
спортивной сумкой через плечо.
- Что, сегодня без Леонида Анисимовича? - спросила Сторожук после
взаимных приветствий.
- Без, - коротко ответила Вербицкая.
Орыся едва успела взять билет, на судно они вбежали последними.
Теплоходик тут же отошел от причала.
- Ну, что у него слышно? - поинтересовалась Орыся, которая была в
курсе несчастья Жоголя.
Сын его, Михаил, пропал куда-то еще летом. Семья не знала, жив он или
нет. Подали заявление в милицию, но розыски пока ничего не дали.
Исчезновение сына явилось страшным ударом для жены Леонида Анисимовича:
несчастную женщину положили в больницу с психическим расстройством.
Однако на этом неприятности Жоголя не исчерпывались. Недаром говорят,
что беда не ходит одна. В то же самое время, когда произошла история с
Михаилом, был арестован Цареградский, директор магазина, где работал Леонид
Анисимович. Арестовали за взятки с работников вверенного ему предприятия.
Но Цареградский упорно отрицает свою вину, хотя его уличают в поборах
заведующие отделами и продавцы. Даже старший товаровед, через которого
действовал взяточник, и тот сознался в передаче денег директору. А тот
твердит, что это вовсе не взятка, а всего лишь возврат долга. Но кто
поверит этим сказкам!
- Опять звонил вчера в Москву, - сказала Вика. - Ничего утешительного.
Измучился - прямо страшно на него смотреть! О Мише я уж не говорю. За
магазин душа болит. Ведь Леонид Анисимович один тащит воз - за директора и
за себя как заместителя.
- А почему его не назначают директором? - спросила Орыся.
- Жоголь не особенно и рвется. И потом, ведь следствие еще не
окончено. Начальство, видимо, ждет, когда прояснится: кто есть кто? Слава
богу, что мне удалось вырвать его из Москвы, немного передохнуть от всего
этого кошмара.
- Что же он сегодня не поехал с нами?
- Сказал, что нужно опять связаться с Москвой, - ответила Вербицкая. -
А может, просто хочет побыть один... Я уж стараюсь ему не надоедать.
Теплоход вышел в море. Южноморск с его суперсовременными гостиницами,
пансионатами, парками, дендрарием и улицами-аллеями разворачивался во всем
своем великолепии. Вышедшее из-за гор солнце играло в окнах зданий.
Пассажиры были буквально заворожены захватывающей панорамой города.
Наблюдая за спутницей, Сторожук в который раз пыталась разобраться,
что же на самом деле у нее с Жоголем? Вика ей все уши прожужжала, что
дружит с Михаилом. Если это так, почему здесь, на курорте, она почти все
время с Леонидом Анисимовичем?
"А может, между ними ничего и нет? - думала Орыся. - Стала бы она
кокетничать с Глебом Ярцевым..."
При воспоминании о Ярцеве кольнуло сердце. Глеб ассоциировался у нее
со Средневолжском. А там - Димка. Ее Димка, сыночек...
"Господи, не видела его целую вечность!" - с невероятной тоской
вспыхнуло в душе.
- Какая-то ты сегодня мечтательная, - заметила Вербицкая.
- Что? - очнулась от своих невеселых дум Орыся и заставила себя
улыбнуться. - Просто любуюсь, - кивнула она на прекрасный вид Южноморска.
- Не туда смотришь, - усмехнулась Вика и краешком глаза показала в
сторонку.
У борта среди пассажиров выделялся черноволосый высокий парень южного
типа в яркой рубашке и кожаных брюках. Он не отрываясь смотрел на Орысю. Их
взгляды встретились. Южанин, словно ожидая этого, расплылся в улыбке.
"Начнет сейчас цепляться", - подумала Орыся, поспешно отворачиваясь.
Тут, на юге, ее снова постигла та же участь, как и в Трускавце: от
ухажеров не было отбоя. И даже когда они были рядом с Викой, почему-то
мужчины предпочитали ее, а не Вербицкую. А ведь Орыся старше лет на шесть -
восемь!
За почти полугодовое пребывание в Москве Орысе показалось, что там на
женщин обращают меньше внимания, чем в ее родном городе. Мужики вечно
куда-то спешат, мучаются своими проблемами. И ее, избалованную вниманием,
это удивляло. Она даже думала, что причина тому - ее провинциальность.
Особенно почувствовала это Орыся, познакомившись с Викой. Та сразу поразила
ее своей раскованностью, умением вести себя свободно и легко в любой
компании, говорить на любую тему. Орыся втайне завидовала ей и поймала себя
на том, что где-то подражает Вербицкой.
И вот надо же, в Южноморске Орыся пользуется большим успехом, чем
столичная художница.
"Может быть, и я уже стала настоящей москвичкой?" - не без гордости
подумала она.
Вообще Орыся заметила, что по-другому говорит, да и манеры изменились.
В Южноморске же она посвежела, загорела, что, естественно, не могло не
сказаться на внешнем облике. Мужчины это здорово замечают. Вот и этот
кавказец...
Стоило Орысе еще раз бросить взгляд в его сторону, как он тут же
подскочил к ним.
- Такая хорошая погода, а девушки скучают! - темпераментно начал он.
- Не скучаем, не скучаем, - пресекла его попытки приударить Орыся.
Южанин подлаживался и так и этак, но, получив решительный отпор,
отошел, хотя было видно, что успокаиваться он не собирается.
Теплоход пришвартовался к пристани "Солнечные пески". Здесь сошли
почти все пассажиры, потому что неподалеку находился один из самых лучших
пляжей в округе. Но у Вербицкой и Сторожук было свое облюбованное местечко.
Правда, надо было протопать километра два по берегу, зато уголок для
купания - сказка! Уютная бухточка, закрытая для посторонних глаз розовыми
скалами. Песок - нежнее шелка. Можно было купаться нагишом - сюда никто не
забредал.
Скинув с себя всю одежду, они с удовольствием бросились в море. Оно
было совершенно спокойным. Вода прозрачная, как стекло. Потом лежали на
песке, подставив тела ласковому солнцу. Никто их не тревожил. Только
изредка промелькнет над водой белокрылая стремительная чайка, да вылезет
поглазеть на свет божий колченогий крабик и бочком, бочком проползет
стороной...
- Ой, умереть можно от счастья, - не выдержав, поднялась Орыся.
И вдруг она запела украинскую песню. Запела от всей души, словно
переполнявшая ее радость вырвалась наконец наружу.
Вика, пораженная силой и красотой ее голоса, села и уставилась на
Сторожук. И, когда та окончила песню, восхищенно произнесла:
- Откуда, Орыся, как?! Ну и ну!
- Понравилось, да? - Орыся была взбудоражена, взволнована.
- Да тебе хоть сейчас в Большой театр! Почему я в Москве никогда не
слышала?
- А, где уж там! - махнула в сердцах рукой Орыся. - Вот в Трускавце я
почти каждый день пела.
Похвала Вербицкой, ее искреннее восхищение сжали горло. Орыся чуть не
расплакалась. Ей вдруг показалось, что судьба к ней несправедлива до
жестокости. Захотелось открыть перед Викой душу, рассказать о мечте и
надежде, с которыми она ехала в столицу, а там ее...
- Ой! - вдруг вскрикнула Вербицкая, хватаясь за платье и прижимая к
себе.
Сторожук обернулась и обомлела: у скалы стоял тот самый настырный
парень с теплохода. Зрелище двух прекрасных обнаженных женских тел
настолько парализовало его, что он не мог даже пошевелиться. Орыся кинулась
к своей одежде, прикрылась, и ее прорвало: бухточка, только что бывшая
свидетелем прекрасного пения, огласилась потоком бранных слов. Южанин в
мгновение ока исчез, словно испарился.
- Дубина, весь кайф испортил! - сказала возмущенная Вика, когда они
пришли в себя.
- Надо сматываться. - Орыся стала одеваться. - Этот кретин не
отстанет, вот увидишь. Выждет немного и снова появится.
Они с сожалением покинули уютное местечко. На "Солнечных песках"
валяться тоже не решились, опасаясь преследования незнакомца в кожаных
брюках. Теплоход доставил приятельниц в Южноморск. Там они первым делом
пошли на рынок и нос к носу столкнулись с Глебом Ярцевым и Степаном
Архиповичем. Глеб был в странном одеянии: свободные белые штаны и
просторная косоворотка, подпоясанная шнурком с кистями и застегнутая
наглухо. Скворцов-Шанявский потом объяснил Орысе, что парень совсем
свихнулся на увлечении всем древнерусским и подражает художнику Решилину.
Вообще она заметила, что профессор недолюбливает Глеба, хотя раньше, она
слышала, они были большими друзьями. Все знавшие Ярцева говорили, что он
неожиданно пополнел. Глеб жаловался, что это у него от болезни. Поэтому он
даже не может купаться.
Вот и теперь Вербицкая стала подтрунивать над своим земляком.
- Опять ты в своих холщовых портках? - усмехнулась Виктория,
поздоровавшись.
- Старушка, ты ведь не средневековый правитель, чтобы диктовать мне,
что носить, а что нет, - раздраженно произнес Глеб.
- А что, диктовали? - спросила Орыся, чтобы предотвратить перепалку.
- Еще как! - ответил Ярцев. - Понимаешь ли, одежда должна была
соответствовать общественному положению человека. И несдобровать было тому,
кто нарушал запрет. Наказывали вплоть до смертной казни... В Венеции,
например, в шестнадцатом веке была специальная служба надзора за одеждой.
На правильные, так сказать, костюмы ставили особую печать. А неуставные
конфисковывали, это в лучшем случае. Английский король Генрих Тринадцатый
даже придворным не разрешал носить меха, парчу, красный и синий бархат.
Чтобы выделяться среди них.
- Ладно, - смягчилась Виктория, - не хочу быть узурпатором, носи, что
хочешь. Но хоть на пляж пойдешь?
- Дорогуша, я ведь тебе говорил: щи-то-вид-ка! - Глеб зачем-то вынул
из кармана какую-то бумажку. - Вот даже врачи...
- Щитовидка, - фыркнула Вербицкая. - А вчера я видела, как ты выходил
из моря.
- Попробовал, а потом пожалел, - хмуро произнес Ярцев. - Тахикардия
мучила всю ночь. А ведь меня предупреждали: нельзя ни в коем случае!
Проклятые эндокринные железы! И лишний вес от них!
- Виктория, возьмите на пляж меня, - расплылся в улыбке "облепиховый
король". - Представляете, сбросил за полмесяца двенадцать килограммов! А
все почему? Вода, солнце, волейбол! Хочу, как тот певец из Греции... Ну,
эстрадный... - Он пощелкал пальцами, вспоминая фамилию.
- Демис Русос, - подсказала Вербицкая.
- Во, он самый, - кивнул Степан Архипович. - Как прочитал, что он
сбросил пятьдесят килограммов, так и подумал: а я что, хуже? Правда, как бы
узнать точно, как он этого добился?
- Скоро Русое приедет в Москву на гастроли, вот и поинтересуйтесь, -
посоветовала Вика.
- Да? Вы так считаете? - Толстяк вертел головой, переводя взгляд с
одного на другого и не понимая, шутит девушка или же говорит всерьез.
- Виктория запросто устроит вам эту встречу, - поддел, в свою очередь,
Вербицкую Глеб. - Она знакома со всеми, разве что не представлена еще
римскому папе.
Вербицкая поджала губы и бросила на Ярцева холодный взгляд.
"Тоже непонятная парочка, - подумала Сторожук. - То перемигиваются, то
скубутся".
Она увлекла компанию в рыбный ряд, где купила два маленьких акуленка -
катрана.
- Как, их можно есть? - поморщился "облепиховый король". - Они же...
- Зря вы так, - сказала Орыся. - Очень даже вкусно! А Валерий
Платонович считает, что похоже на отварную севрюгу.
- Я предпочитаю натуральную севрюжку, - осклабился Степан Архипович.
Расстались у автобусной остановки. Орыся поехала домой. Ни машины, ни
Вадима не было. Валерия Платоновича тоже. Спрашивать у хозяйки, появлялся
ли профессор, она не стала. Отдала катранов и попросила приготовить к
обеду, к которому Скворцов-Шанявский обычно не опаздывал. Но сегодня
почему-то задерживался. Элефтерия Константиновна дважды докладывала, что
еда готова, а профессор все не шел и не шел.
Когда он наконец приехал, Орыся была удивлена: за все время пребывания
в Южноморске у Валерия Платоновича ни разу не было такого дурного
настроения. За стол он сел мрачнее тучи, своего любимого разварного катрана
почти не ел - так, ковырнул пару раз вилкой, и все.
Встав из-за стола, профессор достал из чемодана аккредитив, сунул
Орысе:
- Сходи в сберкассу. Срочно!
Сторожук поразилась еще больше: буквально вчера у Валерия Платоновича
денег было - не сосчитать. Приходил всегда с набитыми карманами. Настроение
- лучше некуда, даже напевал. И вдруг...
- Значит, снять? - все еще не веря своим ушам, переспросила Орыся.
- До чего же ты бестолковая! - взорвался профессор. - Если даю
аккредитив!.. Должен срочно отдать двадцать пять кусков.
- Значит, снять двадцать пять тысяч? - уточнила Орыся.
- Возьми все, до копейки, - приказал Валерий Платонович. - Понимаешь,
Эрик предлагает одну прелестную вещицу...
Эрик Бухарцев, бывший шофер Валерия Платоновича, появился в Южноморске
неделю назад. Орыся встретила его случайно. Он куда-то спешил. Сторожук
поинтересовалась, почему его мать не приезжала в этом году лечиться в
Трускавец, ведь место в доме Орыси ей всегда обеспечено. Бухарцев ответил,
что его родительница собирается на воды где-то в начале ноября. На том и
расстались.
- Так, значит, Эрик продолжает спускать свои золотые цацки? - спросила
Орыся.
- И еще как! Представляешь, вчера продал Решилину перстень. Жаль, что
меня при этом не было, непременно бы перехватил! И как только не стыдно
этому богомазу! Облапошил парня, как младенца! Перстень стоит раз в пять
дороже, чем отвалил денег Решилин.
Скворцов-Шанявский постепенно успокоился. И поторопил Орысю:
- Давай, давай за денежками!
Орыся стала одеваться. Кто-то позвонил Скворцову-Шанявскому, и тот
срочно уехал. Орыся взяла хозяйственную сумку - профессор наказал купить к
ужину ряженку, так как расшалился его желчный пузырь, - в нее она положила
изящную индийскую сумочку из змеиной кожи, в которой находились паспорт и
аккредитив.
До сберкассы было три остановки на автобусе. Орыся сошла на одну
раньше, забежала в молочный магазин. И уже после этого отправилась за
деньгами.
В кассе народу было немного. Почти все стояли к окошечку, где
принималась плата за коммунальные услуги.
Когда контролерша услышала, какую сумму снимает с аккредитива Орыся -
пятьдесят тысяч - она с любопытством глянула на нее, но ничего не сказала.
Но вот взгляд кассирши, отсчитывающей ей деньги, Орысе не очень понравился.
Кассирша была не то грузинка, не то армянка, с большими выпученными
глазами. Они словно гипнотизировали.
Все деньги были сотенными купюрами и в банковской упаковке. Орыся
спрятала их в индийскую сумочку, а вот в хозяйственную класть не решилась.
Так и села в автобус: в одной руке хозяйственная сумка, в другой - с
деньгами. Опустив пять копеек в кассу, оторвала билет. Через остановку
кто-то передал мелочь за проезд. Орыся находилась ближе всех к кассе. Чтобы
было удобнее действовать, она опустила сумочку с деньгами в хозяйственную.
И уже не вынимала ее оттуда: ехать оставалось всего одну остановку.
Дома она вынула ряженку, а хозяйственную сумку поставила в комнату
профессора, для спокойствия проверив индийскую сумочку. Все на месте, замок
защелкнут.
Потянуло в сон. Такая уж появилась у нее привычка в Южноморске:
обязательно прикорнуть днем часика полтора-два.
Тут приехал Вадим.
- Умираю от голода! - объявил он прямо с порога. - Давай что-нибудь
посущественнее.
- Надо было есть вовремя, - поворчала скорее для порядка Орыся.
- Вовремя! - хмыкнул шофер. - Шеф посылал в одно место...
- Ладно, сейчас.
Орыся пошла на хозяйскую половину. Элефтерия Константиновна разогрела
голубцы. Когда Орыся принесла их Вадиму, тот вмиг разделался с ними и снова
куда-то умчался.
И только она прилегла, в дверь постучали. Пришел Жоголь. Вид у него
был до крайности озабоченный.
- Прости, Орысенька, что беспокою тебя, но позарез нужно позвонить в
Москву, - сказал он.
- Ради бога, - кивнула Орыся на телефон.
- Понимаешь, с переговорной звонить - как на улице, - продолжал
оправдываться Леонид Анисимович, набирая код и номер Москвы.
Орыся поняла, что он хотел бы поговорить без свидетелей, и, найдя
какой-то предлог, вышла в сад.
Жоголь говорил минут пятнадцать. Появился он на крыльце какой-то
странный, с растерянной улыбкой на лице.
- Ну, слава богу, слава богу, - проговорил Леонид Анисимович,
прислоняясь к косяку.
- Добрые вести? - встрепенулась Орыся.
- Боюсь даже поверить, - ответил Жоголь. - Понимаешь, дома, в почтовом
ящике, нашли записку от Михаила.
- Жив, значит? - обрадовалась за Жоголя Орыся.
- Жив, жив, и это самое главное, - вздохнул он. - А остальное -
непонятно...
- Что именно?
- Записка странная. Дословно пишет: "Дорогая мама, не переживай, я
здоров. Но не ищи меня. Твой любящий сын". - Жоголь сдавил пальцами лоб. -
Хоть бы дал знать, где он, почему не хочет объявиться? Может, ему очень
худо, может, нужна моя помощь!
- А из-за чего Миша сбежал? - осторожно спросила Орыся. - Ссоры
никакой не было?
- Какая там ссора! - отмахнулся Леонид Анисимович. - Голоса на него
никогда не повысил!
- Тогда что же? - допытывалась Сторожук.
- Этого, милая Орыся, я и сам не пойму. Все пытался разобраться, но...
Наверное, трудно понять их, молодых. - Жоголь хрустнул суставами пальцев. -
Ладно, будем надеяться, что благоразумие возьмет верх. Я вот думаю, как
воспримет эту весточку от сына жена. Конечно, обрадуется, но, с другой
стороны, почему Миша запрещает его искать? Может, попал в руки каких-нибудь
страшных людей? - Он с грустью посмотрел куда-то вдаль. - Вот так расти
ребенка, заботься, а что тебе уготовила судьба - бог весть...
Орыся постаралась успокоить Леонида Анисимовича, что, мол, обойдется.
Он простился с ней все еще озабоченный и печальный, даже забыл прихватить
клетчатую сумку на колесиках, с которой пришел. Орыся напомнила ему о
сумке, оставленной в комнате. Жоголь забрал ее и вышел со двора.
Орыся снова прилегла, заснула наконец. Ей приснился нехороший сон.
Неведомо, в каком городе - то ли в Трускавце, то ли в Средневолжске, а
возможно и в Южноморске - она увидела на улице в толпе своего Димку.
Бросилась к нему, но сын затерялся среди людей. Сколько она его ни искала,
нигде не могла обнаружить. И вдруг отчетливо и безнадежно, как это может
быть только в сновидении, Орыся поняла: утрата ее окончательна. Ей
захотелось плакать, но слезы не шли. Отчаяние перехватило горло. Кто-то
тронул ее за плечо и спросил:
- Где?
- Не знаю, - пробормотала она.
- Где деньги? - снова прозвучал голос Скворцова-Шанявского.
Орыся с трудом расклеила веки, все еще не понимая, что с ней
происходит. Явь медленно входила в сознание.
- Ты что, не ходила в сберкассу? - стоя над ней, спросил Валерий
Платонович.
Тут только она окончательно проснулась, тяжело вздохнула, стряхивая с
себя дурной сон, и сказала:
- Была, была... Там, в индийской сумочке, в твоей комнате. За шкафом.
Профессор вышел. Сторожук поднялась с постели, поправила прическу.
Скворцов-Шанявский вернулся через минуту. В руках у него была сумочка из
змеиной кожи.
- Что это? - зловеще спросил он, показывая какие-то пачки.
- Как что - деньги, - ответила Орыся.
В комнате был полумрак - днем Орыся зашторивала окна для прохлады.
- Не могла найти другое время для шуток? - вскипел профессор.
- Какие шутки? - удивилась Орыся. - В банковской упаковке,
сторублевки...
- Сторублевки?! - завопил Скворцов-Шанявский, швырнув в нее сумочку с
пачками.
Сумка шлепнулась на пол, и бумажки разлетелись по комнате. Сторожук
невольно нагнулась, подняла несколько штук и обомлела.
Это были листки перекидного календаря.
- А где... где деньги? - заикаясь, спросила Орыся.
Она ничего не понимала.
- Да, где? - сложив, как Наполеон, руки на груди, Скворцов-Шанявский
смерил ее презрительно-уничтожающим взглядом.
- Я же сама, своими руками... - лепетала Орыся, лихорадочно осматривая
внутренности сумочки. - Два раза пересчитывала...
Кроме календарей, бог весть каким путем оказавшихся, в ней не было ни
рубля.
Сбивчиво, находясь почти в истерике, Орыся стала объяснять, что
действительно ходила в сберкассу и сняла с аккредитива все деньги.
- Давай подробно: как ты туда добралась, что именно делала и каким
образом вернулась домой! - потребовал грозно профессор.
Он восседал на стуле в позе беспощадного судьи.
Орыся попыталась восстановить в мельчайших деталях свой поход за
деньгами.
- А, может, это - кассирша? - высказала она свое предположение.
- Что - кассирша? - с сарказмом спросил Валерий Платонович.
- Ну, понимаешь, я сразу заметила: глаза у нее странные. Прямо как у
гипнотизера! Может, она того, загипнотизировала меня и вместо настоящих
денег подсунула вот это? - схватилась за последнюю соломинку Сторожук,
потому что совершенно не могла себе представить, каким образом радужные
сторублевые банковские билеты могли превратиться в ничего не стоящие
бумажки.
- Нет, ты понимаешь, что ты говоришь? - покачал головой профессор. -
Это ведь полная чушь! Ребенок, и тот не додумался бы до такой глупости!
- Но куда же они могли деться?! - Орыся в отчаянии заломила руки.
Скворцов-Шанявский встал, прошелся по комнате.
- Кто-нибудь заходил к нам? - остановился он возле Сторожук.
- Никого посторонних, - заверила она. - Вадим приезжал обедать. Я
пошла к Элефтерии Константиновне, принесла ему голубцов.
- Та-ак, - протянул Валерий Платонович. - Значит, какое-то время Вадим
находился в доме один. - Он помолчал, подумал. - Ты говорила ему о деньгах?
- Зачем? - вопросом на вопрос ответила Орыся и, вспомнив, добавила: -
Да, потом заходил Жоголь. Попросил разрешения позвонить в Москву. Чтобы не
мешать, я вышла в сад.
Услышав имя Жоголя, Скворцов-Шанявский помрачнел.
"А может быть, пропажа этих пятидесяти тысяч сродни тому, как исчезли
в Средневолжске наследственные драгоценности ярцевской жены?" - мелькнуло у
него в голове.
- Значит, Ленечка тебя навещал, - процедил сквозь зубы
Скворцов-Шанявский, чувствуя, что внутри у него все закипает. - И опять в
мое отсутствие... Ну-ну! Вот кобелина! Впрочем, ты не лучше! Сука!
Орысе показалось, что профессор замахнулся. Резко оттолкнувшись от
пола, она вместе со стулом отскочила назад. Стул упал. У Орыси потемнело в
глазах - не дай бог ударит, тогда...
- Ты сам... сам! - гневно бросила она в лицо профессору. - Кто
заставлял меня крутить шуры-амуры с твоим Жоголем? Кто?! Чуть ли не
укладывал к нему в постель! Между прочим, твой ...
