Анатолий Алексеевич Безуглов. Черная вдова
страница №6
... испытательным сроком.Было интересно, потому что внове. Хотя и уставала с непривычки от
тяжелых подносов и постоянного пребывания на ногах. Потом освоилась. Режим
работы вполне подходящий: день в ресторане, другой - на отдых.
Вполне возможно, что Орыся и прижилась бы в "Старом дубе", если бы...
Это произошло, когда ее испытательный срок подходил к концу. Был
будничный вечер, ресторан заполнен наполовину. Появление трех новых
посетителей обратило на себя внимание всего зала, а метрдотель бросился к
ним навстречу и лично проводил до столика Орыси. С первого же взгляда она
поняла: цыгане. Двое мужчин и женщина, одетая в кричащее платье и увешанная
драгоценностями. На мужчине помоложе был синий бархатный костюм, красная
рубашка с люрексом, а на руке сверкал огромный золотой перстень. Второй
мужчина и вовсе будто бы только что сошел с экрана кинофильма о давно
забытых временах: надраенные хромовые сапоги, галифе и рубаха наподобие
черкески, но без газырей, подпоясанная широченным ремнем с тяжелыми
серебряными накладками. Лицо у него было смуглое, со сросшимися густыми
черными бровями и лихими усами, а от всей фигуры веяло уверенностью и
властностью.
Усаживая посетителей, метрдотель прямо-таки пропел:
- Орысенька, голубушка, обслужи Сергея Касьяновича с друзьями
наилучшим образом. - И отвесил в сторону мужчины в галифе низкий
подобострастный поклон.
Тот небрежно сунул в нагрудный кармашек метрдотеля крупную денежную
купюру и получил в ответ новый поклон, чуть ли не до земли.
Сергей Касьянович поманил пальцем руководителя оркестра, который
словно ждал этого момента.
- Весь вечер только мои любимые песни, - сказал цыган подбежавшему
музыканту, сопровождая просьбу (она выглядела как приказ) солидной пачкой
денег.
Затем Сергей Касьянович сделал заказ: деликатесы, фирменные блюда,
шампанское, самый дорогой коньяк и фрукты, причем все в таких количествах,
что хватило бы на огромную компанию.
С эстрады полились рыдающие звуки скрипки, и певица запела старинный
душещипательный романс.
- Ну, подружка, тебе крепко подфартило, - не без зависти сказала
Хорунжая, когда встретилась с Орысей у стойки буфета. Считай, сотняга
чаевых у тебя в кармане.
- Ты уж постарайся, - поддакнул буфетчик. - Тогда выложит и двести, а
может, и триста.
- Что-то раньше я его не видела, - сказала Орыся.
- Верно, давненько его не было, - кивнула Клара. - Раньше чаще
захаживал... Барон...
- В каком смысле? - не поняла Орыся.
- Цыганский, - пояснил буфетчик. - Не слыхала, что ли? У них так
называют самого главного!
- А я думала, что такое бывает разве что в кино... И не боится же
швырять деньгами, - покачала головой Орыся.
- А Барону все нипочем! - сказала Хорунжая. - Когда был у нас
последний раз, такую гулянку закатил - до самого утра! Наш директор тоже
веселился вместе с Сергеем Касьяновичем.
- Что же он за птица, если ему даже ОБХСС не страшен? -
поинтересовалась Орыся.
- А может, ОБХСС его самого боится, - пожала плечами Клара. - И не
только ОБХСС, но и прокурор...
- Точно, - подтвердил буфетчик. - Пансионат "Сокол" знаешь? -
почему-то оглядываясь, негромко спросил он. - Ну, недалеко от рынка?
- Конечно, - кивнула Орыся. - Там с другого входа помещается городская
прокуратура.
- Во-во, - еще больше понизил голос буфетчик. - Говорят, здание
строили под тем видом, что якобы только под прокуратуру, а потом уж большую
часть отвели под пансионат. И вроде бы Барон эту уловку знает и держит
кое-кого вот так. - Он показал крепко сжатый кулак.
- А я слышала, что Сергей Касьянович огромное наследство получил, -
сказала Хорунжая. - Из заграницы. Ведь их племя по всему свету рассеяно...
И поэтому у Барона полные карманы чеков. Вещи он только в "Березке"
покупает.
- Галифе и сапоги тоже? - прыснула Орыся.
- У него имеется для этого индивидуальный портной и сапожник, - не
отреагировала на юмор Клара. - И еще, он в Афганистане воевал. Метрдотель
говорит, что самолично видел у Барона не то боевой орден, не то медаль.
- Значит, точно Афганистан, - глубокомысленно кивнул буфетчик. - В
Отечественную не мог, под стол пешком еще ходил.
Вернувшись в зал, Орыся пригляделась к Барону. Ему действительно было
не больше сорока лет.
И вдруг почувствовала, что он тоже внимательно наблюдает за ней. В
каком бы уголке она ни находилась, глаза Барона были устремлены в ее
сторону. И от этого взгляда Орысе почему-то было не по себе.
В груди смутно шевельнулось что-то тревожное...
А оркестр не переставал тешить публику цыганскими мелодиями, то
грустными, то задорными. Одна из них, зажигательная, огневая, подняла с
места друзей Барона, и они пустились в пляс под одобрительные возгласы
присутствующих. Вскоре к танцующим присоединились другие посетители
ресторана.
Лишь один Барон невозмутимо сидел за столом, глуша бокалами шампанское
да время от времени бросая на Орысю свой прямо-таки завораживающий взгляд.
Улучив момент, она сообщила об этом Кларе.
- Смотри, - шутливо погрозила пальцем Хорунжая. - От Барона просто так
не отвертишься. На кого положит глаз - ни перед чем не остановится. - И уже
серьезно продолжила: - Помнишь, у нас была официантка Зофья?
- Светленькая такая, кудрявенькая?
- Да, между прочим, натуральная блондинка, не крашеная... Барон увидел
и как солома загорелся. С ходу предложил встретиться после работы. А Зофья
только-только замуж вышла, и за красивого парня. Зофья отказала Барону, да
еще, дурища, мужу проговорилась.
- А почему дурища? - поинтересовалась Орыся.
- Потому, - вздохнула Клара. - Муж заревновал, пришел к Барону, стал
угрожать ему. А на следующий день Зофьиного супруга так обработали -
страшно смотреть! Неделю валялся в больнице без сознания. Череп проломили,
ребра переломали. Короче, калекой сделали.
- Кто? Барон? - округлила глаза Орыся.
- Нет. А тех, кто напал, до сих пор не нашли.
- Ну а Зофья?
- Как только муж встал на ноги, уехали из Трускавца. Подальше от
греха.
- А может, Сергей Касьянович тут вообще ни при чем?
Хорунжая пожала плечами и сказала:
- Он никогда не бывает один. Обязательно рядом кто-нибудь на подхвате.
Как этот, - она скосила глаза на спутника Барона, только что усевшегося за
стол после пляски. - Да еще на улице дежурят.
- А это что за краля с ними? - полюбопытствовала Орыся. - Любовница
Барона?
- Райка? С тем дружком Барона. Она с разными приходит - Клара вдруг
прыснула в кулак.
- Ты чего? - удивилась Орыся.
- Представляешь, даже в зубы вставила бриллианты!
- Ну да? - вытаращила глаза Орыся. - Шутишь?
- А ты присмотрись, сама убедишься.
- Неловко как-то.
- Рассказывают, грызла как-то Райка орех и сломала зуб. Очередной
хахаль повез ее к дантисту и вставил золотую фиксу с бриллиантом. Райке это
так понравилось, что она вырвала здоровый зуб с другой стороны и вставила
золотой с бриллиантом. Для симметрии... Ну не чокнутая?
Подойдя в очередной раз к столу Барона, Орыся мельком кинула взгляд на
рот хохочущей Райки, потому что не могла все-таки до конца поверить в
рассказ Клары Хорунжей. Ну возможно ли такое? Но у Райки, когда она
смеялась, действительно, в двух боковых золотых зубах пускали разноцветные
лучики бриллианты. Прямо чертовщина какая-то!
- Садись, Орыся, - неожиданно сказал ей Барон, выдвигая четвертый стул
и наливая в бокал шампанское.
Орыся растерялась.
- Спасибо. Не могу... Понимаете, нельзя нам на работе, - пролепетала
она и для убедительности добавила: - Честное слово!
- Садись, садись, - властно произнес Сергей Касьянович. - За
знакомство. - Он протянул свой фужер, чтобы чокнуться, ожидая, пока она
возьмет налитый ей.
Орыся невольно оглянулась, ища глазами метрдотеля. Но Сергей
Касьянович опередил ее, щелкнул в воздухе пальцами, и через мгновение тот
стоял рядом, как послушная собачонка.
- Давай, Петя, и ты, - налил ему полный бокал коньяка Барон.
К удивлению Орыси, метрдотель залпом осушил бокал.
- Ну? - нетерпеливо сказал Барон, обращаясь к Орысе.
Метрдотель согласно кивнул ей, мол, не отказывайся.
Пришлось и чокнуться, и выпить, и сесть.
Спустя некоторое время Барон налил Орысе второй бокал. Она почему-то
не решилась сказать "нет".
И потом, когда на кухне метрдотель шепнул ей, что Сергей Касьянович
ожидает у входа (о подмене уже позаботились), Орыся тоже не нашла в себе
сил отказаться. Переоделась и вышла на улицу.
У ресторана стояли "Волга" и "жигуленок". Барон, сидевший в "Волге",
открыл дверцу, пригласил Орысю в машину. И, как только она села, резво взял
с места. Тут же, следом за ними, двинулись и "Жигули".
"Как же это он не боится пьяный за рулем? - Орыся краем глаза
посмотрела на Сергея Касьяновича. - Нарвется на гаишников, лишат прав. А то
и вовсе в милицию могут забрать".
Вообще-то он на пьяного не походил, хотя выпил изрядно. Только веки
набрякли да побелели.
Впереди у перекрестка показался милицейский мотоцикл, возле которого
стоял работник ГАИ в белых крагах и шлеме. У Орыси упало сердце: сейчас
поднимет жезл, они остановятся и...
Но Барон, чуть сбавив скорость, приспустил возле себя стекло и
небрежно помахал рукой милиционеру. Тот кивнул и весело улыбнулся в ответ,
как будто увидел самого дорогого друга. Только что не козырнул.
Орыся едва сдержала вздох облегчения.
- Сергей Касьянович, - спросила она, тяготясь молчанием и
неизвестностью, - кто же вы такой, если даже милиция?..
- Ой, дорогая-золотая, - усмехнулся Барон, - поменьше задавай
вопросов. Не люблю.
Орысю несколько обидел такой ответ, но она промолчала.
Однако когда "Волга" и неотступно следующие за ней "Жигули" вылетели
за город, не удержалась:
- Но хоть имею я право узнать, куда мы едем?
- Во Львов, - коротко ответил Сергей Касьянович.
- Как во Львов? - вырвалось у Орыси.
- Отдохнуть надо, - сказал Барон, не объясняя, от чего отдохнуть и
как.
"Господи, а тетя Катя? - подумала она. - Вот уж переволнуется!"
В машине снова воцарилось молчание. Лишь в едва приоткрытое со стороны
водителя окно посвистывал встречный ветер да шуршали шины по асфальту.
Сергей Касьянович управлял машиной уверенно и властно. Впрочем, как и
вел себя с людьми. Эта уверенность почему-то постепенно успокоила Орысю.
Во Львове она не была давно. А город этот очень любила за его
многолюдность, неповторимые старинные улицы, дома, скверы. Там можно
затеряться и в то же время быть среди толпы. Не то что в их игрушечном
маленьком Трускавце!
Одна площадь Рынок чего стоит! А Театр оперы и балета имени Ивана
Франко с его крылатыми фигурами на фронтоне!
- Ты чего Раису обглядывала? - неожиданно задал вопрос Барон.
Орыся обрадовалась: молчание ее тяготило. Она ткнула себя пальцем в
зубы и сказала:
- Что, ей некуда бриллианты девать?
- Понравилось? - не то удивился, не то заинтересовался Барон.
- Эх, кто бы мне подсунул орешек покрепче! - со смехом произнесла
Орыся.
- Подумаешь, - пренебрежительно сказал Барон, - бриллианты по одному
карату! Всего-то двенадцать тысяч... Я могу тебе в каждый из тридцати двух
зубов по два карата!
Сказал так, что она поверила - может.
- Свои как-то лучше, - ушла она от темы.
До Львова домчались менее чем за час. Подкатили к гостинице
"Верховина", что на проспекте Ленина. Лиц людей, сопровождавших их на
"Жигулях", Орыся так и не увидела: Сергей Касьянович сразу повел ее в
вестибюль. А там...
Дежурный администратор вел себя с Бароном так же, как метрдотель
"Старого дуба". Через десять минут Сергей Касьянович уже вводил ее в
роскошный трехкомнатный "люкс" с коврами на полу и цветным телевизором. А
еще через четверть часа им подали в номер царский ужин с черной и красной
икрой, разными копчеными и солеными рыбами, свежими жареными шампиньонами,
неправдоподобно огромными красными вареными раками, коньяком, шампанским и
заморскими фруктами.
Орыся не переставала удивляться могущественности своего "похитителя",
как она мысленно называла Барона. И как ему удалось получить номер без
всяких паспортов? Ведь у нас и шагу нельзя ступить, пока не удостоверятся,
кто ты такой.
В уютный номер не проникал шум с улицы. Мягкий свет торшера освещал
столик, играя в гранях хрусталя и золоте напитков.
Они сидели на диване рядом. Барон взялся за коньяк.
- Нет-нет, - запротестовала Орыся.
- А шампанское?
- Немного.
- Как хочешь, - посмотрел на нее Сергей Касьянович.
И снова у нее от этого взгляда тревожно забилось сердце, как там, в
"Старом дубе".
Выпили. Он - коньяк, она - шампанское.
Ела Орыся с удовольствием: уехала из Трускавца голодная, да еще
дорога.
Наверное, уют и роскошь помещения ее расслабили. Вино, впрочем, тоже.
Она почти не уловила момента, когда сильные, железные руки Барона прижали
ее тело к своему, отыскали грудь, бедра, а губы жадно потянулись к ее
губам.
И тут, словно опомнившись, она резко оттолкнула Барона. Началась
борьба, безмолвная, грубая и жестокая. Пощечина еще больше озлобила Орысю,
и она вцепилась ногтями в его лицо, не чувствуя дальнейших ударов...
Тяжелая золотистая портьера, трюмо с деревянными завитушками,
идиллический пейзаж в багетной рамке на противоположной стене - вот что
увидела Орыся, проснувшись.
И вспомнила.
Ругать она себя не стала: сама отлично знала, зачем привез ее Барон в
эту гостиницу. При воспоминании о нем она зачем-то повыше натянула на себя
одеяло. Прислушалась.
В номере стояла тишина.
"Где же он?" - с каким-то беспокойством подумала она: неизвестность
пугала.
Телу что-то мешало. Комбинация... Вернее, то, что от нее осталось, -
лохмотья.
Орыся откинула одеяло, хотела встать. Что-то упало на коврик возле
кровати.
Два целлофановых пакета. Ярких, с надписью на иностранном языке. В
одном было нижнее белье, в другом - платье. Изумительное, нежно-сиреневое,
с люрексом.
Ее платье валялось на стуле с оторванным рукавом.
Орыся приложила к себе обновку, посмотрелась в зеркало. И цвет и фасон
- все к лицу.
Она пошла в ванную, привела себя в порядок, сделала прическу,
размышляя, куда мог запропаститься Сергей Касьянович. И не успела выйти в
гостиную, как появился он в длинном кожаном пальто и мохнатой лисьей шапке.
На щеке алела царапина - след ее ногтей.
Барон прошелся по ней взглядом, улыбнулся, довольный.
- Я немного погорячился, - сказал он, раздеваясь. - А ты мне такая
бешеная еще больше понравилась.
- Чем? - спросила она немного кокетливо.
Барон хмыкнул и не ответил. Потом уже, когда они сидели за
доставленным из ресторана завтраком, пояснил:
- Запретный плод - он всегда слаще. - И без всякого перехода вдруг
заявил: - В ресторане ты больше работать не будешь.
- Как это? - вырвалось у Орыси.
- Вот так! - коротко бросил он.
Орыся поняла, что спорить бесполезно. И опасно: ей вспомнился рассказ
Хорунжей о том, как поступили с мужем Зофьи.
После завтрака Сергей Касьянович предложил покататься по городу. Когда
вышли на улицу, мела метель, а Орыся была в легком пальто.
- Холодно, - передернула она плечами, поскорее забираясь в машину.
- Согреем, - пообещал Барон.
Орыся не придала значения этому замечанию. Он остановил "Волгу" возле
универмага и попросил немного подождать. Вернулся минут через пятнадцать с
большим свертком. Когда она развернула его в гостинице - ахнула. Это была
норковая шуба...
Во Львове они пробыли три дня. Обошли чуть ли не все рестораны. Орыся
устала от этого загула. Пить она не любила и не умела, а приходилось, хотя
бы понемногу. Хмель был не в радость, только болела голова.
Потом Сергей Касьянович отвез ее в Трускавец и, прощаясь, предупредил:
- Чтобы ни одного мужика! Узнаю - наше следующее свидание будет на том
свете!
Кончался февраль, а зиме, казалось, не будет конца. Обычно в это время
в Трускавце уже сходил снег, а тут морозы доходили до двадцати пяти
градусов, бушевали метели, скреблись в окна сухими снежинками, и под их
шелест сладко спалось в теплой комнате. Как и в тот день, когда прикатила
на собственном "Москвиче" Наталья Шалак - двоюродная сестра Орыси.
- Вставай, барыня! - разбудила она хозяйку и показала на часы: было
около полудня. - Скоро темнеть начнет, а ты еще в кровати.
- Наталка! Ты? - Орыся спросонья протирала глаза, не понимая, наяву
перед ней сестра или снится. - Откуда? Какими судьбами?
- Прямиком из Криницы... По твою душу, - ответила Наталья, расстегивая
пальто, но почему-то не снимая его.
За Натальей стояла тетя Катя и умиленно глядела на Орысю.
- Подымайся, подымайся, милая, - кивала она. - Завтрак уж на столе.
Откушаешь вместе с гостьей.
- Какой там завтрак! - повернулась к ней Шалак. - Нам ехать надо!
- Ехать? - встревожилась Орыся. - Куда? Зачем? - И подумала: неужели
что с дедом? Из Воловичей доходили вести, что он заболел.
- Не волнуйся, - успокоила ее Наталья. - Радость у нас. Нет, ты не
поверишь, ей-богу! Позвонили вчера из Москвы нашей председательше
сельисполкома Павлине Васильевне... Помнишь ее?
- А как же! - ответила Орыся, неохотно покидая нагретую постель.
- И говорят, - продолжала Наталья, - ждите в гости иностранцев.
Павлина Васильевна растерялась: что за иностранцы, почему именно в Криницы?
Ее спрашивают, есть в селе семьи с фамилией Сторожук? Конечно, отвечает
председательша, я сама урожденная Сторожук. Вот и хорошо, через два дня
встречайте туристку из Канады. Она пожелала посетить места, где родилась, и
заодно повидать родственников. Звать ее Миха Стар.
- Так это же!.. - воскликнула Орыся, но Наталья перебила:
- Да-да! Едет тетка Михайлина! Представляешь? Павлина Васильевна так и
сказала: это она по-заграничному Миха Стар, а по-настоящему - Михайлина
Сторожук. Что же, встретим как полагается!
- Но я-то зачем?
- Здрасьте! - удивилась Наталья. - Поможешь. Ты ведь тоже Сторожук,
родственница.
- Седьмая вода на киселе.
Орыся открыла шкаф, выбирая, что надеть для поездки.
- Черт! Куда розовый шарф подевался? Он всегда здесь висел.
Тетя Катя заохала, бросилась к шифоньеру и вынула из нижнего ящика
богатый мохеровый палантин.
- Прости меня, старую, - оправдывалась старуха. - Ты давеча его на
стуле оставила. Вот я и спрятала в ящик.
Наталья смотрела на сестру и недоумевала: неужели это та самая
Орыська, которую она знала с детства? В селе у своих деда с бабкой она и
корову доила, и за свиньями ухаживала, и навоз убирала, и босиком бегала на
речку полоскать белье. Да и когда работала диетсестрой в санатории, о ней
отзывались как о скромнице, готовой и подежурить за другого, и с чужим
ребенком посидеть. А тут завтрак даже себе не приготовит, все тетя Катя.
Однако Шалак промолчала, лишь перед самым выходом спросила:
- Куда думаешь теперь устраиваться?
- А зачем мне работать? - беспечно ответила Орыся.
- Конечно, коровка у тебя щедрая, - не удержалась от шпильки Наталья,
кивнув в сторону особняка. - Даже пасти не надо, знай только... - и она
задвигала руками, словно доила.
- Твоя тоже, кажется, не скупится на молочко, - усмехнулась Орыся.
Наталья поняла, что она имела в виду. Шалаки работали на селе: Наталья
- учительницей, Матей - завклубом. Но имели к зарплате очень хороший
приварок. От теплицы. На дворе зима, а они возили на рынок в Киев свежие
помидоры и огурцы.
- Тоже мне сравнила! - отпарировала Шалак. - Попробуй вырасти рассаду,
удобряй, опрыскивай, поливай! За дитем легче ухаживать!
- Ладно, - недовольно оборвала ее Орыся. - Имеешь и слава богу! - И
дала наказ тете Кате: - Если приедет Сергей Касьянович, скажи, что я в
Криницах. На пару дней, не больше.
- Не-не! - испуганно замахала руками старушка. - Разве он на словах
поверит? Ты уж, голубушка, черкни ему записку.
Орыся набросала пару слов Сергею, и они поехали.
Сельская жизнь не особенно богата на события, тем паче зимой. Поэтому
ожидаемый приезд Михайлины Сторожук взбудоражил не только ее родных, но и
всех криничан. На следующий день (а это была пятница) в селе с утра царило
необычное оживление. Продолжали прибывать Сторожуки из Драгобыча,
Борислава, окрестных селений. Кто на собственных машинах, кто рейсовым
автобусом. Орысины дедушка с бабушкой так и не приехали: видать, старик
действительно захворал.
Больше всех забот было у Василины Ничипоровны, председателя местного
колхоза "Червоный прапор". Ее районное начальство, узнав, что колхоз
посетит канадская туристка, дало указание "показать товар лицом", то есть
не осрамиться перед заграницей. К тому же колхозный голова приходилась тете
Михайлине троюродной племянницей. Вообще-то по части встречи зарубежных
гостей опыт у Василины Ничипоровны имелся. Но одно дело официальная
делегация, а другое - родственница. Как ее принять? У кого поместить? На
это в Криницах претендовало не менее десяти семейств. Обижать никого не
хотелось. Но ведь тетя Михайлина одна! Пришлось выбирать, кто ей ближе по
родству. Таким являлся местный бригадир механизаторов Гринь Петрович
Сторожук, сын единокровного брата гостьи.
Сам Гринь Петрович узнал, что у него в Канаде есть тетя, лишь пять лет
назад, когда умер отец, Петро Остапович. Разбирая после его смерти бумаги,
он обнаружил очень интересное письмо - ответ из Красного Креста. Он касался
сведений о деде Остапе. На запрос Петро Остаповича отвечали, что его отец,
Остап Сторожук, недавно скончался в Канаде. Но у него осталась дочь
Михайлина, проживающая в городе Виннипег.
Гринь Петрович терялся в догадках, почему отец скрывал, что у него
есть сестра. Конечно, в те времена наличие родственников за границей не
афишировали. А Гринь Петрович как раз заканчивал сельхозинститут во Львове,
и скорее всего, отец боялся повредить его карьере.
Как бы там ни было, но Гринь Петрович тут же написал тете Михайлине,
которая сразу ответила. Письмо было грустное и радостное одновременно.
Грустное, потому что она узнала о смерти единокровного брата своего, так и
не повидавшись с ним, а радостное - что объявился племянник. Так у них
наладилась переписка. Потом стали приходить посылки. Шубы из синтетического
меха, пуловеры, свитера, платья и кофточки с люрексом, джинсы и другая
одежда. Гринь Петрович раздавал подарки родственникам.
Вот и выходило: кому как не ему принимать в своем доме гостью из
далекого городе Виннипега. Не было сомнений, что тетя Михайлина останется
довольна: жена Гриня Петровича, Ганна Николаевна, была отличной хозяйкой и
мастерицей стряпать. Хлеб пекла такой (она работала в местной пекарне), что
за ним в Криницы приезжали даже из города. Никакой механизации Ганна
Николаевна не признавала - только своими руками!
Покончив с вопросом, у кого будет жить канадская родственница,
наметили настоящий сценарий ее встречи. Правда, точного времени приезда
тетки Михайлины в Криницы никто не знал: из львовского отделения
"Интуриста" сообщили неопределенно - будет к обеду. Встретить решили
торжественно, у околицы села. Отправились туда в полдень.
Крутила поземка, мороз стоял под двадцать градусов. Согревались на
ледяном ветру притопыванием и прихлопыванием. Кто-то даже предложил разжечь
костер. Но тут на дороге показалась черная "Волга". Не сбавляя хода, она
промчалась мимо встречающих, которые закричали шоферу, замахали руками. Тот
затормозил, подал назад.
И точно, в машине сидела тетя Михайлина. Ее узнали по ранее присланным
фотографиям.
"Волгу" обступили со всех сторон. Какой там сценарий, о нем враз
забыли! Каждому хотелось протиснуться поближе.
Первым из машины выбрался молодой мужчина в короткой дубленке. За ним
вышла гостья, растерянная и взволнованная. Она была в шубе из
искусственного меха, в меховой шапке с козырьком. На груди тети Михайлины
висели фотоаппарат и кинокамера.
- Дорогу!.. Дорогу! - распорядилась Василина Ничипоровна. - Дайте
пройти Гриню Петровичу!
Все расступились. Сторожук, неся на расшитом рушнике каравай и солонку
с солью, подошел к гостье.
- Дорогая тетя Михайлина! - произнес он осевшим от волнения голосом. -
Добро пожаловать на родную землю.
У Михайлины Остаповны задрожали губы, на глазах показались слезы.
- Гринь, неужели!.. - только и проговорила она.
А Сторожук переминался с ноги на ногу, совал тетке каравай. Та наконец
поняла, что от нее требуется, отломила кусочек хлеба, макнула в соль и
положила в рот. Кто-то принял из рук Гриня Петровича символ гостеприимства
и хлебосольства. Тетка бросилась на шею к племяннику и заплакала. Он
совершенно растерялся, гладил ее по спине и приговаривал:
- Ну будет, будет...
- Не верится... - отстранилась от него гостья. - Всю жизнь ждала этого
часа.
Она оглянулась, словно что-то ища, затем опустилась на колени, взяла
горсть снега и приложила ко рту.
И все поняли: будь земля голая, тетя Михайлина поцеловала бы ее.
Женщины зашмыгали, кто-то всхлипнул. Гринь Петрович бережно поднял
тетку и начал было представлять родственников.
- Потом, дома! - остановила его Василина Ничипоровна. - А то совсем
заморозим дорогую гостью.
Та и впрямь здорово озябла в синтетической шубе: губы посинели, пальцы
еле шевелились. И все же, прежде чем сесть в машину, она несколько раз
щелкнула фотоаппаратом, запечатлев на память эту трогательную встречу.
В "Волгу" подсели Гринь Петрович и председатель колхоза.
Молодой человек оказался переводчиком из "Интуриста", звали его Лев
Владимирович. Но его помощь не понадобилась: разговор шел на украинском
языке. Правда, тетя Михайлина изъяснялась довольно старомодно, иногда
вставляя английские слова, которые тут же сама и переводила.
- Ты - вылитый дед Остап! - сказала она, не выпуская из своих рук
ладонь племянника.
Впрочем, Гринь Петрович имел сходство и с тетей: одинаковые разрез
глаз и форма носа.
В машине было жарко. Сторожук расстегнул пальто. На его груди
сверкнуло два ордена, которые заставила надеть жена.
- О! - удивилась гостья. - Ты был на фронте? Почему не писал об этом?
- Да нет, - смутился Гринь Петрович, - не был я на войне. А это, -
дотронулся он до наград, - за другое... - И замолчал, поскольку хвалить
себя было неловко.
- Он воюет на поле! - пришла на выручку Василина Ничипоровна. - За
урожай! Его бригада на всю область гремит! Портрет вашего племянника на
доске Почета в райцентре.
Гостья не поняла, что такое доска Почета и почему Гринь Петрович
"гремит" председательнице пришлось объяснять.
- О'кей! - кивнула довольная тетя Михайлина. - Хорошо! Молодец! А
какой у вас сегодня праздник? - вдруг спросила она.
- Как? - в свою очередь, удивился Гринь Петрович. - Вас встречаем...
- Да? - округлила глаза гостья. - Иа-за меня не вышли на работу,
правильно я поняла? - Племянник согласно кивнул. - А хозяин разрешил?
Убытка не будет?
Гринь Петрович и Василина Ничипоровна не знали, что и сказать. Поймет
ли заокеанская родственница, ведь тут все иначе, чем у них, в Канаде. Как
объяснить наши порядки?
Сегодня им начальство само дало "добро". А сколько не выходят на ферму
или в поле из-за того, что нужно ехать в район за какой-нибудь пустяковой
справкой (порой не раз и не два) или же везти чинить телевизор, стиральную
машину? Не говоря уже о тех, кому важнее продать клубнику или черешню с
приусадебного участка на городском рынке, чем отработать в колхозе. Ну а
убытки?.. Попробуй взыщи!
Разумеется, этого гостье говорить не следовало, особенно после
установки из района "показать товар лицом".
- А мы сами себе хозяева! - бодро ответила голова колхоза.
Тетя Михайлина на секунду задумалась, но больше расспрашивать не
стала, схватившись за кинокамеру: ее внимание привлекли добротные красивые
дома сельчан, расписанные по фасаду картинами в лубочном стиле. Она снимала
до тех пор, пока машина не остановилась у ворот дома Гриня Петровича, где
поджидала огромная толпа кринчан.
- Это тоже ради меня? - снова удивилась гостья и, услышав
утвердительный ответ, заметила: - У нас в Канаде так встречают только
президентов!
Ганна Николаевна, представленная мужем, заключила тетю Михайлину в
могучие объятия и повела в дом. Гостья не удержалась, чтобы не
сфотографировать колодец во дворе - подлинное произведение искусства, хоть
сейчас в музей народного творчества!
Ганна Николаевна отвела тетку в комнату, подготовленную для нее, и
сказала:
- Отдыхайте с дороги... Может, приляжете?
- Нет, нет! - запротестовала гостья. - У меня большие планы. Съездить
в Каменец, посмотреть на дом отца... И в Колгуевичи обязательно. Родина
Ивана Франко!
- Успеется, - уговаривала хозяйка. - Вон откуда ехали, из-за океана! А
в вашем возрасте это нелегко.
- О, я еще совсем молодая, - заулыбалась тетя Михайлина, обнажая ряд
белых, красивых зубов, слишком белых и слишком красивых, чтобы быть своими.
- Мне всего пять лет!
- Пять? - переспросила Ганна Николаевна, подозрительно глянув на
гостью.
- Пять! - не переставала улыбаться та.
"Господи! - подумала хозяйка. - Часом не с приветом тетка-то?"
Гостья, видя замешательство Ганны Николаевны, похлопала ее по плечу.
- Это в шутку. - И пояснила: - Понимаешь, милая Ганна, моя внучка Лайз
отдыхала с мужем летом на одном из островов архипелага Мергуи, в
Андаманском море. Там существует обычай: когда рождается ребенок, то ему
как бы отпускают на жизнь шестьдесят лет. И счет ведется в обратном
направлении... Понятно?
- Не очень, - призналась хозяйка.
- Ну, у нас как? Сначала ребенку год, потом два, три и так далее. А у
них наоборот - шестьдесят, пятьдесят девять, пятьдесят восемь... Ясно?
- Теперь ясно.
- Вэл! Хорошо! - одобрительно кивнула гостья. - А если ты доживешь до
"нуля", то дают еще десять лет. Допустим, человеку шестьдесят пять. Тогда
говорят: ему пять лет во второй жизни. Мне сейчас семьдесят пять, так что
получается: я пятилетняя девочка в третьей жизни...
- Чудно! - покачала головой Ганна Николаевна.
- Но зато удобно для стариков! - засмеялась тетя Михайлина.
- Переодеваться будете? - поинтересовалась хозяйка, оглядев наряд
гостьи - вельветовые брючки и свитер.
- Я так буду, - взяла ее под руку тетка Михайлина. - Ну, пойдем
познакомимся с родными.
"Да, - подавила вздох Ганна Николаевна, - старый як малый".
Зашли в комнату, где был накрыт праздничный стол. Никто не садился -
ждали почетную гостью.
"А наши-то куда наряднее", - с удовлетворением отметила про себя Ганна
Николаевна.
И впрямь, на многих Сторожуках костюмы и платья - даже на прием в
Кремль не стыдно было бы! Ну а насчет угощения хозяйка не беспокоилась:
молочные поросята, индейки, куры, домашняя колбаса и окорок, своего
приготовления маринады и соления, пышные румяные пироги и караваи. Ароматы
и запахи стояли такие, что и у сытого потекли бы слюнки.
Увидев все это великолепие, тетя Михайлина бросилась за фотоаппаратом,
влезла на стул, щелкнула затвором. И тут же, к удивлению присутствующих,
извлекла из камеры... готовый цветной отпечаток.
Всем хотелось посмотреть фото. Орыся тоже разглядывала его, как чудо.
Стоявший рядом Лев Владимирович тихо пояснил, что аппарат - системы
"Полароид".
- У меня в Москве такой же. Правда, трудно с фотоматериалами к нему,
но на вас я не пожалел бы... - многозначительно добавил он.
Переводчик, как только зашел в дом Сторожуков, сразу "прилип" к Орысе
и не отходил от нее ни на шаг. И когда наконец сели за стол, устроился
рядом.
Поднялась Василина Ничипоровна и произнесла в честь гостьи целую речь.
Лев Владимирович шепнул на ухо соседке:
- Выручайте, Орыся, по-украински я ни бум-бум.
Она хихикнула и тоже шепотом спросила:
- Зачем же вас послали с тетей Михайлиной?
- Положено, вот и поехал, - усмехнувшись, ответил работник
"Интуриста".
Орысе пришлось переводить ему с украинского языка на русский. Лев
Владимирович под этим предлогом придвинулся к ней еще ближе.
Угощение шло на "ура". Еще бы, все здорово нагуляли аппетит на морозе.
Гринь Петрович, сидящий по правую руку тетки Михайлины, предлагал ей то
кусок поросятины, то ломоть окорока, то индюшачью ножку. Но старушка от
всего отказывалась. Она положила себе на тарелку куриное крылышко и пару
кружочков свежего огурца. К знаменитому хлебу Ганны Николаевны она даже не
прикоснулась.
- Хоть пирога отведайте, - попросила Ганна Николаевна, сидевшая по
левую сторону тети Михайлины. - Слоеный...
- Нет! Нет! - замахала руками гостья. - Вредно!
- Как? - растерялась хозяйка. - Аль хвораете чем?
И на самом деле, тетя Михайлина выглядела такой тощенькой по сравнению
с упитанными, что говорится, кровь с молоком, представительницами среднего
и старшего возраста Сторожуков.
- Совсем наоборот! - возразила тетя Михайлина. - Я здорова! Но не хочу
заболеть. У нас это слишком дорогое удовольствие.
- От чего тут заболеешь? - встревожилась Ганна Николаевна. - Все
свежее, свое. Яички, мясо, масло...
- Да разве можно есть вместе мясо, яйца, картошку, хлеб? - ужаснулась
старушка.
- А кто ест мясо без гарнира да еще без хлеба? - вытаращилась на нее
Ганна Николаевна.
- Нет, белки надо есть раздельно с углеводами, а крахмал отдельно с
белками! - заявила гостья. - Белки с белками тоже вредно! По системе
Шелтона!
- Кого-кого? - переспросила Ганна Николаевна.
- Неужели вы не слышали о нем? - удивилась тетя Михайлина, - Шелтон -
знаменитый американский врач! Благодаря его системе я не знаю теперь, что
такое обращаться в больницу.
- Да разве худой человек - здоровый? - не выдержав, со вздохом
заметила Ганна Николаевна, которая была задета за живое.
- А как же, - закивала гостья, смотревшаяся рядом с Ганной Николаевной
невзрачной пичужкой. - Надо избавляться от лишнего веса.
- Пусть уж молодые думают о фигуре, - отмахнулась та, - а в мои
годы...
- О чем ты говоришь! Вот моему зятю пятьдесят два года. В прошлом году
он весил восемьдесят килограммов, а в этом - семьдесят пять! Так что он
получил прибавку к жалованью пятьдесят долларов.
- А при чем тут жалованье? - удивился Гринь Петрович.
- На фирме, где он работает, такой порядок: за каждый килограмм
сброшенного веса прибавляют десять долларов.
- Ну а фирме какой резон в этом? - еще больше удивился Гринь Петрович.
- О, большой! Выгодно! Худые болеют меньше. Они всегда бодрые,
энергичные...
- Сало, значит, тоже не употребляете? - спросила Ганна Николаевна.
- Избави боже! - ужаснулась тетя Михайлина.
- А твой зятек тоже не ест мясо и сало? - встряла в разговор бабка
Явдоха, самая старая из Сторожуков.
- Конечно.
- А как же он с жинкой? - покачала головой местная старейшина. - Я б
такого мужика на ночь не пускала...
Слова бабки Явдохи потонули в хохоте. А когда смех утих, поднялась
председатель сельисполкома и стала говорить о родной земле, которая всегда
остается родной для украинцев, где бы они ни были.
- Дорогая Павлина сказала верно, - сказала старушка. - Мы там, в
Канаде, не забываем о родине! О, вы представить себе не можете, сколько
народу каждый год приезжает в Виннипег на фестиваль украинского искусства в
день рождения Тараса Шевченко! Стихи его читают! - Она вздохнула. - Увы, к
сожалению, чаще в переводе на английский. А вот песни поем на родном,
украинском!
И посетовала, что ее поколение еще помнит и чтит национальные
традиции, а вот молодежь...
- Наши, думаешь, лучше? - показала на девчат и парней за столом бабка
Явдоха. - Попроси их спеть добрую старую песню - куда там! Эх, жаль Анна не
приехала, ее бабушка, - кивнула она на Орысю. - Столько знает песен!
- А почему она не приехала? - поинтересовалась гостья.
- Старик у ней хворает. Спина, плечи... Согнуться-разогнуться не
может.
- Надо было написать мне в Канаду, я бы помогла ему. Подруга моей
старшей дочери работает по контракту в Китае. Ее отец тоже страдает
воспалением суставов, так она прислала ему жилет. Теплый и в то же время
лечит. Понимаете, в жилет этот вшита целебная трава, действует через кожу.
- Ишь, до чего додумались, - покачала головой бабка Явдоха. - Ну что
ж, уважь, милая... Ну а насчет того, что нет Анны - ладно, не беда. Мы
Орысю попросим спеть. Хорошо девка спивае.
- А ты только что ругала молодежь, - улыбнулся Гринь Петрович.
Он встал и сказал тост за молодое поколение Сторожуков, пожелав им
быть всегда и везде первыми, присовокупив, естественно, и внуков тети
Михайлины.
Старушка расчувствовалась, принесла фотографии. У нее было семь
внуков.
- А это моя любимица, Мэри, Машенька, - она с любовью погладила рукой
снимок загорелой девчонки в костюме для тенниса.
Фотографии стали переходить из рук в руки.
Здравицы следовали одна за другой. Глядя на гостей, Ганна Николаевна
радовалась: уплетали ее стряпню за обе щеки вопреки всяким там заокеанским
умникам, вроде этого Шелтона.
Лев Владимирович тоже ел и нахваливал, уверяя Орысю, что такой
вкусной, истинно украинской кухни нигде не пробовал, хотя ему приходилось
бывать в самых лучших ресторанах в различных городах страны, в том числе и
в Киеве. Услышав, что Орыся хорошо поет, он шепнул ей:
- Это уж слишком.
- Что слишком? - не поняла Орыся.
- Понимаете, когда я увидел вас, просто не поверил: такой цветок! И
где? В провинции! - Он отстранился, чуть прикрыл темные глаза, потом снова
приблизился. - Изыск! Какой элегант! И оказывается, ко всем вашим
совершенствам - еще голос! Жажду услышать.
- Смотрите не разочаруйтесь, - с улыбкой ответила Орыся. - Небось там,
в Москве, в театрах наслушались...
- Сказать честно, даже надоело. "Пиковую даму" в Большом слушал раз
двадцать, не меньше. Куда прежде всего бегут иностранцы? В Большой театр!
- А я как-то хотела пойти, но не смогла достать билеты.
- Бог мой, я бы устроил это в пять минут! Для "Интуриста" - не
проблема! Куда хотите: самая лучшая гостиница, ресторан "Седьмое небо" на
Останкинской башне, Алмазный фонд, Театр на Таганке!.. - Переводчик достал
из бумажника свою визитную карточку и торжественно протянул Орысе. - Ваш
покорный слуга!
- Даже не знаю, когда выберусь в Москву, - сказала Орыся, беря
визитку.
- По первому звонку - у ваших ног! - заверил Лев Владимирович и еще
тише добавил: - А если вас интересует "Березка", ну, там, что-нибудь
такое-этакое, могу помочь с чеками.
- Это как раз меня не интересует, - небрежно ответила Орыся.
И сказала правду.
- Да вы, вероятно, не знаете, что там можно купить то, чего больше
нигде не достанешь!
Орыся, вспомнив Сергея, его подарки, загадочно улыбнулась. Льва
Владимировича это задело.
- Ну, например, косметику от Диора.
- У меня есть, - спокойно сказала молодая женщина и, чтобы не быть
голословной, открыла сумочку и продемонстрировала флакончик духов, губную
помаду, набор теней, тушь и пудру этой знаменитой французской фирмы.
У переводчика даже челюсть слегка отвисла: сколько стоил косметический
набор Орыси, Лев Владимирович знал.
- Были бы деньги, - усмехнулась она, потом уже серьезно сказала: - А
насчет гостиницы я, возможно, обращусь к вам. Поможете?
- Да-да, - закивал работник "Интуриста", приходя в себя. - Какую
пожелаете.
- Где-нибудь в центре. Получше, подороже...
Раньше, когда она задерживалась в столице проездом из Средневолжска,
то радовалась койке где-нибудь в "Заре" или "Останкино" за ВДНХ. Но Сергей
приучил ее к роскошным номерам, и на другое теперь Орыся не согласилась бы.
- Непременно сделаю! - уважительно произнес Лев Владимирович. - И
лучше, если вы дадите знать заблаговременно. Я бы вас встретил. В моем
распоряжении очень часто бывает авто, когда обслуживаю какого-нибудь
бизнесмена или зарубежного общественного деятеля.
- А вот встречать не надо, - решительно отвергла предложение Орыся. -
Тачка - самое милое дело. Ни от кого не зависишь.
Так называть такси приучил ее тоже Сергей. Это слово, сказанное
небрежно, также произвело впечатление на переводчика. Он склонил голову и
развел руками: как, мол, будет угодно.
За светской беседой с Львом Владимировичем Орыся не заметила, что тетя
Михайлина, показав на нее, негромко спросила Гриня Петровича:
- Она что, артистка?
Сторожук затруднился с ответом. Зато Наталья Шалак с улыбкой сказала:
- Орыся у нас безработная.
Тетя Михайлина изменилась в лице, поохала и незаметно вышла.
Слово "безработная" Орыся услышала, но не знала, что оно относится к
ее персоне. Лев Владимирович увлек ее историей о том, как был переводчиком
одного отпрыска короля с Востока, приехавшего к нам туристом. Малый замучил
его, требуя повести в злачные места: дом свиданий, порнокинотеатры, на
худой конец - бары со стриптизом.
- Я ему объясняю, что у нас нет подобных заведений, - рассказывал
работник "Интуриста". - Предлагаю балет на льду, Театр кукол Образцова,
Музей Пушкина. Третьяковка закрыта на реконструкцию... А он уперся, малинки
хочет. Скандалист, грозится прервать поездку... Представляете мое
положение?
- Вполне, - кивнула со смехом Орыся.
- Так вот... - хотел было продолжить переводчик.
Но как он выкрутился из щекотливого положения, Орыся так и не узнала.
На ее плечо легла рука тети Михайлины.
- Прости, дочка, можно тебя на минутку, - наклонилась она к Орысе.
- Да, конечно, - поднялась та.
Тетя Михайлина как-то нежно, по-матерински обняла ее за талию, повела
в соседнюю комнату через дверь, которая находилась рядом со стулом Орыси.
Лев Владимирович, Наталья и еще несколько человек невольно обернулись
вслед.
Как только они переступили порог, канадская родственница горячо
заговорила:
- Орысенька, милая, вот, прими от меня! - И старушка вручила ей точно
такую же шубу, в какой приехала сама.
- Зачем? - удивилась Орыся.
- Я знаю, что такое быть без работы! Не дай бог! Продашь, это тебе
немного поможет, - продолжала старушка с выражением искреннего сочувствия.
Орыся увидела в проеме двери любопытные лица переводчика, Наталки.
Вспомнилось вдруг слово "безработная", сказанное сестрой.
"Какой позор!" - ударило в голову. К щекам прилила кровь, и Орыся
буквально лишилась дара речи.
- Я понимаю, это мало, - засуетилась тетя Михайлина. - Погоди... У
меня есть...
Она достала откуда-то доллары и стала совать в руки "бедной
родственницы". Орыся машинально отстранилась, оглянулась. Ей показалось,
что Лев Владимирович саркастически усмехнулся.
Орыся смутно помнила, что было дальше. Как она отшвырнула шубу,
пробежала через комнату, сопровождаемая удивленными взглядами, как сорвала
в прихожей дубленку с вешалки, схватила шапку, мохеровый шарф и выскочила
на улицу...
По дороге ехал самосвал. Она подняла руку. Шофер, молоденький парень,
тут же тормознул, проскользив юзом мимо. Орыся подбежала к машине, влезла в
кабину. Видя, что на ней прямо-таки нет лица, шофер испуганно спросил:
- Что с вами?
Орыся не ответила, неслушающимися пальцами расстегнула сумочку, вынула
первую попавшуюся купюру - четвертной - и протянула парню:
- В Трускавец!
Он нахмурился, передернул рычаг скоростей.
- Спрячьте деньги. Так отвезу. Все равно по дороге.
Орыся кусала губы, глядела на проплывающие мимо нарядные дома и ничего
не видела.
"Старуха спятила, что ли! - бушевало у нее все внутри. - Предлагать
барахло, как какой-то нищенке! И кому - мне! Да я сама могу купить ей сто
таких шуб!"
Но еще больше злости было у Орыси на Наталку, что ляпнула про
безработную.
Она вспомнила Льва Владимировича, их разговор и ужаснулась: что он
теперь подумает о ней?!
Водитель, краем глаза наблюдавший за пассажиркой, осторожно спросил:
- Может, поделитесь, какая у вас беда?
Орыся молча помотала головой. И тут весь позор и стыд пережитого
вылился истерикой. Слезы полились из глаз, смывая с ресниц тушь.
Когда она вышла из машины в Трускавце, шофер проводил ее таким
жалостливым взглядом, будто она была тяжело больна.
Тетя Катя, увидев зареванную хозяйку, всполошилась, бросилась
раздевать.
- Оставьте меня в покое! - выплеснула на нее свою злость Орыся.
Зайдя в комнату, она громко хлопнула дверью и повалилась на кровать.
На следующее утро тетя Катя ходила по флигелю неслышно, как мышь, а в
комнату хозяйки боялась даже заглянуть. Подойдет тихонечко к двери,
прислушается, не позовет ли Орыся, и уйдет в особняк заниматься своими
делами.
В первом часу, прибрав в комнатах постояльцев и сменив постельное
белье, тетя Катя вошла во флигель с собранными у квартирантов деньгами. И у
нее отлегло от сердца: Орыся сидела в кресле в накинутой поверх ночной
сорочки норковой шубе. Крицяк знала: если та напялила подарок хахаля,
значит, настроение в норме.
- Сергей не был? - встретила вопросом Орыся свою верную помощницу.
- Не был, не был, - успокоила ее тетя Катя. - И не звонил.
Она хотела расспросить, как прошла встреча заграничной родственницы,
но не решилась: захочет, сама расскажет.
Крицяк протянула хозяйке деньги - проверить, пересчитать. Но Орыся
только отмахнулась. Положив выручку на стол и потоптавшись, тетя Катя
вышла.
Орыся встала, потянулась, глянула на себя в зеркало и усмехнулась:
видела бы ее сейчас тетя Михайлина. Как ей идет жемчужный цвет меха!
Вчерашний эпизод показался мелким и глупым.
"И чего это я так психанула? - подумала Орыся. - Конечно, если бы не
этот московский переводчик... Впрочем, да ну его! Возьму появлюсь в Москве,
приглашу в самый шикарный ресторан, выставлю пить-есть рублей на двести,
вот тогда узнает меня по-настоящему!"
От этих мыслей последние отголоски вчерашнего события растворились
полностью, уплыли прочь. Ей вдруг нестерпимо захотелось видеть Сергея,
мчаться куда-нибудь в его "Волге" или сидеть с ним в отдельном кабинете
ресторана, где приглушенный свет и сигаретный дым рождают удивительную
реальность, наглухо отгороженную и отличную от той, где люди живут склоками
и завистью, мелочными заботами и повседневным рутинным трудом.
Глядя на свое отражение в трюмо, Орыся подумала: неужто это та, совсем
еще недавно неприкаянная, закомплексованная женщина, какой она была до
Сергея?
Знакомы они полтора месяца, а как изменилась ее жизнь, отношение к
окружающим, а главное - к себе самой!
Красива она по-прежнему, может быть, даже стала лучше. А вот счастлива
ли? Этого она определенно сказать не могла. Но уверенней стала и спокойней
- это точно. Может, в этом и заключается счастье?
Сергей словно снял с нее груз колебаний, четко определил ценности,
расковал как человека и как женщину. Он сказал: нужно забыть, что было
прежде, и она постаралась забыть. Даже все фотографии сына сняла со стены
(все, до единой!). Сергей сказал: не нужно ничего бояться, и Орыся
перестала бояться. Разве что остался инстинкт самосохранения - не делать
того, что вызвало бы гнев Сергея. Ну и житейское: как ни хотелось
покрасоваться в норковой шубе, но в Трускавце Орыся ни разу ее не надела.
Зачем дразнить гусей? Вот поедет в Москву или еще куда-нибудь - пожалуйста.
Никто ее там не знает.
Она даже не думала теперь о том, что нигде не работает. Сергей
пообещал что-нибудь сообразить, а раз пообещал, значит, сделает.
Как-то Сергей бросил: живем один раз, и сколько ты тратишь на себя,
столько, выходит, и стоишь.
После этого она уже не замечала пачки денег, которые он швырял направо
и налево, не удивлялась безумным подаркам, с которыми не знала, в сущности,
что и делать.
Главное - значит, она их стоит.
Единственное, к чему Орыся не могла пока привыкнуть, так это к
внезапным исчезновениям и таким же неожиданным появлениям Сергея. Он мог
пропадать день, два, а то и неделю, а потом вдруг приехать. Причем в любое
время суток. И каждый раз Орысю поражало, что Сергей знает каждый ее шаг в
его отсутствие. Но ревность этого властного, крутого человека ей даже
нравилась. В ней она ощущала залог того, что Сергей все время помнит о ней
и для него Орыся - что-то очень серьезное.
Сама она нервничала, если он не появлялся день-другой, и страх, что
Сергей может и вовсе не появиться, нет-нет да и закрадывался в душу.
Расстались они третьего дня, пора бы ему и приехать.
В норковой шубе стало жарко. Орыся с сожалением повесила ее в шкаф,
накинула халат и села завтракать, делясь с тетей Катей впечатлениями о
встрече канадской родственницы (о последнем эпизоде она, естественно,
умолчала). Крицяк, обрадованная хорошим настроением хозяйки, слушала в оба
уха и подсовывала Орысе самые вкусные вещи.
А Орыся все время прислушивалась, не остановится ли у калитки
автомобиль, не раздастся ли звук открываемой двери и такие знакомые шаги.
Прибрав на кухне и сполоснув посуду после Орыси, тетя Катя побежала на
свою квартиру - собрать дань с курортников. И только она за порог, как
возле дома заглушила двигатель машина. У Орыси радостно екнуло в груди:
наконец-то Сергей! Она бросилась к окну.
К ее огромному разочарованию, во двор вошла Наталка Ш...
