Анатолий Алексеевич Безуглов. Черная вдова
страница №9
... знает! Мой приход явился бы лишним поводом для его ревности! Уверяювас: встреть я Орысю, незачем было бы мне идти к Сегеди!
- И уверяете, что не видели его в квартире? - решил перейти в
наступление следователь.
- Могу поклясться! - горячо произнес Скворцов-Шанявский и вдруг,
словно наткнувшись на препятствие, умолк, вперив в следователя тяжелый
взгляд.
Молчал и Павел Иванович. Так они смотрели друг на друга некоторое
время.
- Здесь не клятвы нужны, а факты, - произнес наконец Костенко,
доставая из стола показания Захожей и Долматова и протягивая их
допрашиваемому. - Ознакомьтесь.
Профессор читал внимательно, не отрывая глаз. Схваченные скрепкой
страницы задрожали в его руке, и он поспешно положил их на стол.
- Эрго?
- Вывод, по-моему, один, - сказал Костенко, пряча протоколы в ящик. -
В квартире Сегеди находился хозяин и еще кто-то. Сегеди был выброшен из
окна. Через несколько минут вас застали в квартире. И... - следователь
сделал паузу, - других людей там не обнаружили.
В комнате повисла тяжелая тишина. Нарушил ее профессор.
- Логично. Весьма логично, - повторил он уже без иронии, серьезно и
спокойно. - Однако жизнь, уважаемый Павел Иванович, задает порой загадки и
похлеще, поверьте моему опыту.
- У вас есть шанс, Валерий Платонович, - сказал с нажимом Костенко,
будто не слыша последних слов профессора. - Чистосердечное признание.
- Не надо, прошу вас, не надо! - перебил Скворцов-Шанявский,
поморщившись как от зубной боли. - Не мальчик, знаю. Суд учтет, и так
далее... Запишите в протокол: Романа Сегеди в квартире я не видел. Все,
точка.
Следователь пожал плечами, вздохнул, словно сожалея о том, как
неразумен задержанный.
Когда был подписан протокол допроса, Валерий Платонович спросил:
- Я могу идти?
- Нет, - ответил Костенко. - Вынужден вас задержать.
- Вы меня обвиняете?
- Нет, пока только подозреваю.
Профессор было вспыхнул, но тут же взял себя в руки.
- Надеюсь, вы позволите воспользоваться телефоном? - потянулся он к
аппарату. - Мнение этого человека обо мне убедит вас кое в чем...
И Валерий Платонович назвал фамилию, одно только упоминание которой
должно было произвести сильнейшее впечатление на следователя.
Но не произвело.
- Увы, - остановил он жестом профессора, - нельзя.
И вызвал конвоира.
С раннего утра Костенко был уже на ногах, понимая, что любое
промедление будет не в пользу следствия. На самом деле, когда задержанный
сказал, с кем хочет связаться по телефону, Павел Иванович понял, что
Скворцов-Шанявский не блефует, не берет просто на испуг. А значит,
ответственность его, Костенко, возросла. Малейшая оплошность, ошибка, и...
Павел Иванович не хотел даже думать об этом. Конечно, времена были уже
не те, однако обольщаться тоже не приходилось. Нельзя изменить психологию
людей в один миг, словно по мановению волшебной палочки. Слишком привыкли
принимать или отменять решения по звонку "сверху", магия имени, высокого
поста властвовала еще довольно прочно.
Факты, только факты были его оружием. Костенко опять допросил Захожую
и Долматова, работников санатория, где лечился профессор, снова тщательно
осмотрел место происшествия. Работники уголовного розыска тоже не сидели
сложа руки.
К концу следующего рабочего дня Костенко был вызван прокурором
Мурашовским.
- Выкладывайте, Павел Иванович, что у вас по делу Сегеди?
- Признаться честно, я сейчас - словно поезд на ходу... А вот где
остановлюсь... - Следователь развел руками.
- Давайте обмозгуем вместе, - поудобней расположился на стуле
прокурор. - Версия о том, что Сегеди выбросили, подтверждается?
- Как вам сказать, - неуверенно ответил Костенко. - Понимаете, по
заключению судмедэкспертизы Сегеди умер, грубо говоря, от удара о землю.
Переломы, в том числе черепной коробки, повреждение внутренних органов и
так далее.
- То есть из окна он выпал живым? - уточнил Мурашовский.
- Да. Одна из первоначальных моих версий - Сегеди сперва убили, а
затем уж выбросили - отпадает, как видите. Второй момент - я поставил
судмедэксперту вопрос: имеются ли на теле погибшего прижизненные следы
борьбы, царапины, ссадины и тому подобное? На тот случай, если его
выбросили в окно. В заключении сказано, что таковых нет.
- Позвольте, позвольте, а показания свидетельницы?
- Захожей?
- Она же говорила, что сама видела, как Сегеди выбросили...
Показалось?
- Может быть, нет.
- Как же совместить? Без борьбы...
- Элемент внезапности, - пожал плечами Костенко. - Встал у окна,
ничего не подозревал, ну, его и...
- Допустим, так, - подумав, согласился Мурашовский. - И сделавший это
был человек, от которого Сегеди не ожидал, мягко выражаясь, пакостей.
- Совершенно верно, - кивнул Павел Иванович. - Близкий друг или такой,
кто вызывает полное доверие. Например, Скворцов-Шанявский.
- А вы не допускаете, что пострадавший мог выпасть сам?
- Допускаю. Причем тут два варианта. Первый - выпал из окна случайно.
Второй, как выразился задержанный, покончил счеты с жизнью. О случайном
падении сказать что-либо определенно нельзя. Мало ли для чего понадобилось
человеку лезть на подоконник? Штору поправить, например. Не удержался - и
вниз. А вот если самоубийство, то какие мотивы? И еще момент: Сегеди сел
ужинать, намазал бублик маслом, откусил бутерброд, ждал, когда закипит
чайник. И вдруг вышел в другую комнату и сиганул в окно. Что-то здесь не
вяжется.
- Согласен с вами, - кивнул Мурашовский. - Конечно, перед таким
страшным шагом люди ведут себя по-другому. Значит, вы больше склоняетесь к
версии убийства?
- Факты склоняют, - ответил следователь.
- И кто же убийца?
- Скорее всего тот, кого застали в квартире. Скворцов-Шанявский.
- Пожилой человек, гипертоник. - Прокурор в большом сомнении покачал
головой.
- Все относительно. Между прочим, Скворцов-Шанявский во время войны
служил в особых частях. Устраивал диверсии в тылу у немцев. А туда знаете
каких брали?
- Ничего себе вспомнили, - протянул прокурор. - В молодости и мы были
рысаками.
- Не скажите, - усмехнулся Костенко. - Мой дед и теперь никому спуску
не даст, а ему восьмой десяток пошел. Насчет же гипертонии: впервые у
профессора давление поднялось здесь, в Трускавце.
- Какая же кошка пробежала между ним и Сегеди?
- Да уж наверняка пробежала, если он...
- Ну, подумайте, Павел Иванович, что может быть общего у московского
профессора с курортным фотографом? - колебался Мурашовский. - Чтобы
решиться на убийство, нужны очень серьезные причины.
- Например, женщина, - сказал Костенко. - Некая Орыся Сторожук.
Он рассказал, кем она работает, откуда знает Скворцова-Шанявского.
- Этот профессор, как говорится, просто лапшу мне на уши вешал: мол,
заботится о ее судьбе, хочет вывести в большие артистки. А сведения,
добытые нами, говорят о другом. Приударяет он за Сторожук, по пятам за ней
ходит.
- Саму Сторожук вы допросили? Что она говорит? - поинтересовался
прокурор.
- Ее нет в Трускавце. Несколько дней назад уехала с очередным своим
кавалером в Ужгород и пока не вернулась. Короче, дамочка еще та! Не одному
профессору крутит голову.
- Хороша собой?
- А вы разве ее не знаете?
- Нет.
- Красавица, тут уж ничего не скажешь. Понимаете, есть основания
предполагать, что Скворцов-Шанявский ревновал Сторожук к фотографу. Но это
еще не все. Когда ребята из угрозыска зашли в квартиру Сегеди, их
насторожил запах.
- Какой запах? - вскинул брови прокурор.
- Вроде бы курили "травку", точнее - гашиш, - сказал следователь,
протягивая Мурашовскому листок. - Был изъят окурок сигареты из пепельницы.
Исследования подтвердили наличие наркотика. Гашиш обнаружен и в целых
сигаретах из пачки, которая была в кармане Сегеди.
Прокурор прочитал заключение экспертизы и присвистнул:
- Вот это фактик!
- По моей просьбе, - продолжал Костенко, доставая другой документ, -
провели анализ крови погибшего. В ней тоже имеется наркотик.
- А Скворцов-Шанявский случаем не балуется? - спросил прокурор,
прочитав заключение судмедэксперта.
- Вроде нет. Беседовал с его врачом, говорит: не похоже. Сам профессор
отрицает категорически. А почему вы об этом спросили?
- Вы, я вижу, впервые сталкиваетесь с наркоманией?
- Что верно, то верно. Читал, конечно, кое-что, но сам...
- О, Павел Иванович, мир наркоманов - жуткий мир! - сказал
Мурашовский. - Как правило, их объединяют темные интересы. И дела. Разврат,
воровство, спекуляция, фарцовка. На кайф нужны деньги, деньги и еще раз
деньги. Огромные деньги! Ведь дурман продают из-под полы. Так что страсти
бушуют серьезные... Но я хочу особо обратить ваше внимание вот на что:
путешествие в искусственный рай частенько кончается полным крахом.
Моральным и физическим. И тогда один выход - самоубийство.
- Хотите сказать, Сегеди накурился и сиганул?
- Почему бы и нет? Вот вам причина самоубийства.
Заметив, что Костенко глубоко задумался, Мурашовский предупредил:
- Но это только версия, предположение. Надо отрабатывать и другие.
- Да-да, - встрепенулся следователь. - Туману еще хватает. Жаль, что
важный свидетель в отъезде. Возможно, она прояснила бы кое-что.
- Вы имеете в виду Сторожук?
- Ее. Жду не дождусь возвращения, сразу же допрошу.
- Хорошо, работайте, Павел Иванович, - отпустил прокурор следователя.
Костенко не знал, что Орыся только что приехала с Сергеем из Ужгорода.
Взволнованная Екатерина Петровна тут же сообщила ей о загадочной гибели
Романа Сегеди, взбудоражившей весь город.
А о том, что Скворцов-Шанявский задержан милицией, Орысе стало
известно от следователя.
Когда она вернулась из прокуратуры, Сергей учинил форменный допрос:
зачем вызывали, о чем спрашивали.
- Да все о Ромке, - ответила Орыся. - С кем водился, как себя вел
последнее время. Между прочим, следователь и тобой поинтересовался.
- А я на кой черт ему понадобился? - удивился Сергей.
- Не знаю.
О том, что следователя интересовали взаимоотношения между ней и
Скворцовым-Шанявским, Орыся умолчала - бури тогда не миновать.
- И что же ты про меня рассказала? - допытывался Сергей.
- Ничего. Ответила, что это мое личное дело и распространяться не
намерена. Следователь отстал.
- Правильно, - одобрительно кивнул он. - А что случилось с Ромой?
- Представляешь, оказывается, он курил гашиш! А я и не замечала.
- Это тебе не алкаш. Пьяного сразу видно, а вот наркомана...
- Что, встречал таких?
- Приходилось. Не сразу разберешь, когда под кайфом. Ромка-то, а? -
покачал головой Сергей. - Кто бы мог подумать?
- Что теперь говорить, - вздохнула Орыся. - Человека нет... На
похороны послезавтра пойдешь?
- Нет! - решительно отказался Сергей. - Не люблю это дело. И вообще,
надо подальше мотать отсюда. Надоел ваш Трускавец хуже горькой редьки.
- Куда мотать? - спросила Орыся, пораженная словами Сергея: впервые
его что-то задело.
- Да хоть на Северный полюс, - с сарказмом произнес он. - Как тот
француз, который добрался туда один, даже без собак.
- Посмотрела бы я на тебя, - усмехнулась Орыся.
- Пошла бы со мной? - пристально посмотрел на нее Сергей.
Она не поняла: балагурит, испытывает? И на всякий случай ответила:
- Конечно!
Он хмыкнул, потрепал ее по щеке.
- Ладно, я поехал.
И вышел, даже не сказав, когда его ждать.
В ту ночь Орыся почти не спала. Перед глазами все время стоял Димка.
"Господи, почти полгода не видела его! - думала Орыся. - Неужто я
вечно буду прикована к Трускавцу?"
Часть четвертая
Утро красит нежным светом
Стены древнего Кремля... -
гремела из репродуктора знакомая с детства песня, за окном вагона
проносились бесконечные кварталы многоэтажных домов, гигантские заводские
корпуса, улицы, захлестнутые потоками автомобилей.
Глеб Ярцев стоял в коридоре, поражался громадности и необъятности
столицы, вспоминал, как приезжал в Москву последний раз. Это было восемь
лет назад.
Окончен девятый класс, в табеле исключительно одни пятерки. Отец
сделал ему подарок - взял с собой в командировку.
Отец... С ним всегда было легко и надежно. Не успели сойти с поезда,
как появились двое энергичных мужчин. Машина уже ждала на привокзальной
площади. Потом все как в сказке: низко поклонившийся швейцар у входа в
чопорный вестибюль гостиницы "Москва". Двухкомнатный номер с видом на
Большой театр, роскошный ужин в ресторане. Впрочем, ресторан был каждый
день. Обошли все, что находилось на улице Горького. Правда, вечерами Глеб
был предоставлен сам себе. Отец возвращался поздно и обязательно навеселе.
А наутро сообщал: выбил какие-то фонды, лимиты, запчасти и другие вещи, от
которых сын был весьма далек. Но Глеб не скучал: те двое бойких знакомых
снабжали его билетами на концерты и зрелища, труднодоступные даже для
москвичей.
Такой и оставалась в его памяти поездка - везде все для них заранее
забронировано, приготовлено, предусмотрено...
А теперь? Глеб даже не знал, где остановиться. Ни родственников, ни
близких знакомых. Единственное, что оставалось, уповать на Вербицких. Но
как они встретят его, Глеб не знал. Раза два он звонил из Средневолжска
Вике, разговаривали вроде сердечно. Но одно дело разговор, а другое
практическая помощь и поддержка.
Могло случиться и такое, что Вербицких нет в Москве. Мало ли, на даче
или на курорте, время-то отпускное.
Что тогда делать? В гостиницах наверняка мест нет. Их всегда нет, а
сейчас и подавно - лето.
Говорят, деньги открывают любую дверь. Но как и кому их предложить?
Администратору или более ответственному лицу? Глеб никогда не сталкивался с
подобными вещами. И потом: раньше, возможно, такие штучки и проходили
(считались даже в порядке вещей), а теперь? Предложишь купюру, а тебя, чего
доброго, потащат в милицию, подзагоришь ни за понюшку табаку.
Вот с такими мыслями и заботами Ярцев сошел на перрон Курского
вокзала, как он читал, самого крупного в Европе.
Это был Вавилон! Захваченный людским десятым валом, Глеб с трудом
отыскал телефоны-автоматы и выстоял огромную очередь, прежде чем добрался
до одного из них.
Выхода не было - надо стучаться к Николаю Николаевичу. Если кто и в
состоянии помочь с гостиницей, так это он.
Ответил низкий мужской голос. Ярцев еще подумал, наверное, референт
Вербицкого, однако когда Глеб спросил Николая Николаевича, ему ответили,
что такого не знают.
- Как же так? - растерялся Глеб. - Он же начальник главка... А я куда
попал?
- В Госагропром, - ответили с того конца трубки. - Позвоните в
справочную, - посоветовали Глебу и назвали номер.
Битых полчаса названивал он в справочную Госагропрома, а когда наконец
прорвался, то получил ответ: в телефонных списках имя Вербицкого не
значилось.
С замиранием сердца - а вдруг и тут сорвется - Ярцев набрал домашний
номер Николая Николаевича.
- Вам кого? - послышался незнакомый женский голос.
- Николая Николаевича, Татьяну Яковлевну или Викторию Николаевну, -
начал было Глеб, но услышал, как женщина крикнула: "Вика, тебя! Наверное,
очередной красавец..."
И через полминуты ему уже отвечала Виктория.
- Глеб! Ты откуда? - радостно воскликнула она, узнав его с первого
слова.
- Из Москвы, - ответил Ярцев, растерянно соображая, как бы
поделикатнее изложить свою просьбу.
- Наш адрес у тебя есть, так что бери мотор и жми сюда, - предложила
Вика.
- Да понимаешь, я прямо с вокзала, - промямлил он. - С чемоданом и
прочее...
- А где ты думаешь приземлиться? - спросила она.
- В том-то и дело, что негде, - ответил Глеб. - Пытался дозвониться до
твоего папы.
- Зачем? - В голосе Вики послышалось удивление.
- Хотел попросить, чтобы он посодействовал насчет гостиницы.
- С таким же успехом можешь обратиться по этому вопросу к фонарному
столбу, - рассмеялась Вика. Глеб опешил, но не успел ничего сказать, как
она уже серьезно добавила: - Ну что ж, надо выручать земляка. Позвони минут
через десять. Идет?
На всякий случай он позвонил через двадцать.
- Все в порядке, - как о какой-то безделице, просто, по-будничному
сообщила Вика. - Езжай в гостиницу "Россия".
И назвала фамилию администратора, к которому следовало обратиться.
Ярцев был так ошарашен, что даже забыл поблагодарить.
И все же, подъезжая к "России", он не до конца верил, что дело
улажено, настолько его подавило зрелище рядов интуристовских автобусов,
роскошных иностранных лимузинов, разноплеменной и разноязыкой толпы,
фланирующей у гостиницы.
Глеб успокоился лишь тогда, когда вошел в тихий уютный номер,
сверкающий чистотой.
Успокоился и подивился - ай да Вика, ай да волшебница!
Он поставил в шкаф чемодан, заглянул в ванную, пахнущую освежителем,
потом отдернул штору, закрывающую окно во всю стену. И остолбенел от
захватывающей дух красоты: перед ним открывалась панорама Кремля с его
башнями, дворцами, золочеными куполами храмов и курчавой зеленью деревьев.
И дальше, до горизонта, простиралась Москва. Близкая, желанная и...
недоступная.
"Почему же недоступная? - вдруг улыбнулся Ярцев, не в силах оторваться
от прекрасного вида. - Все в руках человека. Вот она, столица, у моих
ног..."
Его размышления прервала телефонная трель. Глеб, недоумевая, кто бы
это мог звонить, снял трубку.
- Устроился? - раздался голос Виктории. - Нравится?
- Не то слово! Шик! - Не мог скрыть своего восхищения Ярцев. - А
откуда ты узнала номер телефона?
- Голуба, это Москва! Тут все четко: сделал - доложил. Послушай, у
тебя нет никаких планов на ближайшие пять-шесть часов?
- Вольный, как орел.
- Через двадцать минут спустись к западному выходу. Поедем на дачу к
одному моему знакомому. Гарантирую, будет интересно.
- Ну ты даешь! Я даже не успел залезть под душ.
- Дача на самом берегу водохранилища, накупаешься всласть. Так что
прихвати плавки.
"Задала Виктория темп! - подумал Глеб, лихорадочно соображая, что
надеть. - Джинсы и рубашку-сафари? Удобно ли? Первый раз к людям... Строгий
костюм тоже вроде бы ни к чему, ведь за город направляемся".
Он остановился на вельветовых брюках, трикотажной бобочке, а для вящей
солидности накинул кожаный пиджак.
Выйдя на улицу, Глеб стал высматривать зеленую "Ладу-Спутник". Когда
он последний раз звонил Вике из Средневолжска, она сказала, что купила
машину.
К гостинице одна за другой подруливали "мерседесы", "тойоты",
"фольксвагены", "Волги". И вдруг из черной "Волги", резко осадившей возле
Ярцева, выскочила Вербицкая. Глеб, не успев очухаться, попал в ее объятия.
Вика была в легкомысленных голубых брючках из хлопчатки, в куцей
кофточке. А на ногах вообще черт-те что - чуть ли не пляжные тапочки.
Она пропустила Глеба вперед себя на заднее сиденье, а потом села сама.
- Знакомьтесь, - сказала она. - Глеб... А это, - показала Вика на
мужчину за рулем, - Леонид Анисимович... И - просто Алик.
Леонид Анисимович, лет пятидесяти, в безупречно белой рубашке с
закатанными рукавами и при галстуке, благосклонно кивнул Ярцеву. Алик,
сидевший рядом с водителем, протянул Глебу крепкую руку. Ему было за
двадцать, и одет он был под стать Вербицкой - в светлых хлопчатобумажных
"бананах" и майке с абстрактным рисунком на груди.
Леонид Анисимович тронул машину, аккуратно пробираясь сквозь ряд
"иностранок", то и дело поглядывая по сторонам и в зеркало заднего вида.
Глебу показалось, что он рассматривает его.
"Что это за белая мышь?" - подумал Ярцев.
У водителя были светлые-светлые волосы, белесые брови и светло-карие
глаза. Руки - в бледных редких веснушках. Он почему-то напомнил Глебу
растения, выросшие под камнем или доской.
Рядом с ним Алик гляделся ядреным яблоком - каштановая шевелюра,
румянец во всю щеку, проступающий даже сквозь загар.
- Глеб, прошу обратить внимание на торжественность момента: едешь
рядом с самим Александром Еремеевым. Надежда русской поэзии! - сказала
Виктория.
- Очень приятно, - в тон ей ответил Ярцев, чувствуя, однако,
неловкость: в словах Вики звучала нескрываемая ирония, а объект ее тут же,
в машине.
Но, взглянув на Алика, Глеб понял: тот и не собирается обижаться,
наоборот, комплимент девушки доставил ему истинное удовольствие - Еремеев
расплылся в самодовольной улыбке.
Вокруг бурлила, шумела Москва. "Волга" двигалась в плотном потоке
машин.
Будучи сам водителем, Глеб отметил про себя, что Леонид Анисимович
классный шофер. Так спокойно и плавно вести автомобиль на нервных
московских перекрестках может только истинный мастер.
Глеб гадал, кто такой Леонид Анисимович. Друг Николая Николаевича?
Вполне может быть. На человека из художественной среды он вроде не похож.
Тем временем сидящие впереди мужчины стали обсуждать, как лучше
выехать на нужное шоссе, а Вербицкая спросила:
- В отпуск приехал, отдохнуть?
- Скорее - в командировку, - ответил Ярцев. - В ноябре у меня защита,
надо в Ленинке посидеть, в архивы заглянуть.
Глеб лукавил. Конечно, отправляясь в Москву, у него было в плане
посетить Ленинскую библиотеку. Но главное, для чего он приехал, - вплотную
заняться обменом средневолжской квартиры, доставшейся от отца.
Мечта переехать в столицу жила в его мыслях давно. И вообще, в их
семье это было вроде заветной цели. Идефикс. И наверное, в сына вложил ее
Семен Матвеевич. Ему самому, увы, осуществить задуманное не удалось. Отец
успокоился на тихом деревенском кладбище, а Глеб словно принял эстафету от
Ярцева-старшего. Он даже считал, что ему куда нужнее перебраться в Москву.
Впереди - целая жизнь, которую можно и должно сделать в самом главном
городе страны. Средневолжск казался Глебу чем-то вроде костюмчика, из
которого он уже вырос. Университет, окружающие давно приелись, а главное,
не соответствовали, по мнению Ярцева, его способностям и возможностям. Он
мог проявить себя, развернуться только там, где решались глобальные
проблемы исторической науки, где имелись академические институты, задающие
тон всем остальным, где из первых рук раздавались положения, почет и
привилегии.
И вот сейчас у него стала появляться уверенность, что переезд
произойдет так же гладко и успешно, как он поселился сегодня в одной из
лучших гостиниц Москвы.
- Ну а как Николай Николаевич? - спохватившись, спросил Глеб. - Мама?
Этим следовало поинтересоваться пораньше.
- У него теперь забот больше, чем в главке, - ответила серьезно Вика.
- Ядохимикаты, удобрения, посадочный материал, ранние овощи... Ни минуты
покоя. Ужас!
- Так его назначили?.. Представляю, сколько легло на плечи, -
понимающе кивнул Глеб.
- Целых шесть соток! - округлила глаза Виктория.
В машине заулыбались. Глеб понял, что его разыгрывают.
- Он теперь командует на своем участке в садовом кооперативе, -
пояснила Вербицкая. - Пенсионер... Мы к нему наведаемся. Старикан будет рад
тебя видеть.
Машина вырвалась наконец на загородное шоссе.
Леонид Анисимович прибавил скорость.
- Когда ты наконец подаришь сборник? - спросила Вика Еремеева.
- Не волнуйся, тебе первой презентую, - ответил Алик, в голосе
которого послышались грустные нотки. - В издательстве мурыжат...
- Драться за себя надо, - подзадоривала его Вербицкая.
- Ты что, с луны свалилась? - обернулся к ней Еремеев. - Или
прикидываешься? Сама же знаешь, как относятся к нам, молодым! Эти
заслуженные, со званиями, лауреаты обступили все кормушки, как тараканы.
Насмерть стоят! Не дай бог проскочит что-то талантливое, яркое! Что же
тогда будут делать они, серые и убогие?
- Это ты зря, братец, - заметил Леонид Анисимович. - Зачем так мрачно?
- Я еще мягко выразился! - распалился поэт. - Из года в год,
десятилетиями, одни и те же имена! Словно Россия оскудела на новые таланты!
Это же мафия: друг друга хвалят, друг друга издают, друг друга
награждают...
- Настоящий талант все равно пробьется, - не соглашался Леонид
Анисимович. - Рано или поздно признают.
- Ну да, сначала в гроб положат, а уже потом слезу утирают: какого
человека потеряли! - Видя, что Леонид Анисимович хочет что-то возразить, не
дал: - Да-да, так было с Николаем Рубцовым, Вампиловым, Высоцким" Шукшиным!
При жизни их не больно чествовали. В президиумы не сажали, наградами не
забрасывали...
- Шукшину же дали Ленинскую, - сказала Вика.
- Посмертно! - грозно поднял палец Алик. - Когда уже стал не опасен
для маршалов и генералов от литературы.
- Зол ты, Алик, зол, - попытался успокоить его Леонид Анисимович. - А
злость - плохой советчик. Я не хочу спорить с тобой, но, как мне кажется,
для того, чтобы писать стоящие книги, нужно узнать, почем фунт лиха.
- Давайте, давайте, - осклабился Алик, - еще про Горького скажите, про
его университеты...
Ярцев слушал и любовался прекрасной природой Подмосковья. Березовые
рощи сменялись вековыми соснами, потом они ехали мимо густого молодого
ельника. Проскочили какой-то дачный поселок с богатыми домами на обширных
участках. Затем дорога углубилась в лес, и "Волга" некоторое время мчалась
одна: не было ни встречных, ни попутных машин. Слева мелькнула голубая
ширь, запятнанная белыми парусами яхт.
- Красота, а? - кивнула в окно Вика.
- Изумительно, - согласился Глеб.
- Скоро будем на месте.
Из-за поворота навстречу им выехал иностранный автомобиль.
"Вольво", - отметил про себя Ярцев, когда лимузин, сверкая серебристым
кузовом, проскочил мимо.
- От Решилина небось, - заметил Алик.
- От кого же еще, - усмехнулся Леонид Анисимович. - Он за рубежом
гремит, пожалуй, больше, чем у нас в стране.
"Решилин, Решилин... - повторил по себя Ярцев. - Что-то очень
знакомое".
- Художник, что ли? - вспомнил он вслух.
- Точно, - кивнула Вика. - К нему едем.
Глеб чуть не подскочил, не переставая удивляться Вике: иметь в
приятелях такую знаменитость!
"Волга" свернула и скоро остановилась у высокого глухого забора. Алик
выскочил из машины и нажал кнопку у ворот. Звонка не было слышно, но из
глубины двора раздался лай нескольких собак. Минуты через две в щели забора
мелькнули чьи-то глаза, и ворота медленно раздвинулись.
- Привет, Оленька! - помахал Леонид Анисимович женщине лет тридцати,
стоящей в окружении трех громадных псов. Она была одета в яркий ситцевый
сарафан. Миловидное русское лицо ее было обрамлено прямыми волосами,
сходящимися за спиной в тугую длинную косу.
- Вот молодцы, вот молодцы, - приветливо проговорила Ольга. - Как
обещали, так и приехали.
Леонид Анисимович въехал на участок и заглушил мотор. Взяв с сиденья
какие-то свертки, он вручил их женщине.
- Прошу, все, что просили.
- Ой, спасибочки, - обрадовалась Ольга. - Сейчас рассчитаюсь с вами.
- Там написано сколько, - сказал Леонид Анисимович.
Глеб заметил на свертках какие-то цифры, написанные карандашом.
Вика поздоровалась с женщиной как со старой знакомой. Алик, видимо,
был здесь тоже не в первый раз.
- А это мой земляк, - представила Глеба Вербицкая, - вот с таких лет
дружили.
- Милости просим, - чуть поклонилась Ольга.
И Ярцеву стало легко и приятно от этой простоты, которой веяло от
женщины.
- Сестра Решилина, - шепнула ему Вика, когда все двинулись в глубь
участка. - За хозяйку здесь.
Участок был огромный и казался пустынным, так как деревьев здесь росло
мало. Преимущественно сосны, уходящие высоко в небо своими старыми
вершинами. На солнечной стороне вдоль забора тянулся малинник с аккуратно
подвязанными к шестам стеблями. Возле него стояло несколько ульев.
Дом располагался на противоположной стороне участка. Он напоминал
деревянные хоромы, которые Глеб видел на Архангельщине и Псковщине, куда
ездил как-то в турпоездку. Рубленая махина, пологая лестница в виде крытой
галереи вела на второй этаж. Крыша покрыта дранкой. От строения веяло
замшелой стариной.
Словно в дополнение к ней на участке косил траву высокий старик с
косматыми волосами и бородой, одетый в белую холщовую рубашку и порты.
Когда прибывшие подошли к нему, косарь вытер рукавом пот со лба и
произнес:
- Точность - вежливость королей.
"Батюшки, - остолбенел Ярцев, - так это же Решилин!"
Вблизи ему можно было дать чуть больше пятидесяти. Это издали художник
выглядел стариком.
Решилин поздоровался со всеми за руку, а когда очередь дошла до Глеба,
спросил:
- Вы и есть тот самый школьный приятель Вики? - Глеб кивнул. - Что ж,
давайте знакомиться: Феодот Несторович.
Ярцев назвал себя, поражаясь, как точно соответствовало облику хозяина
его имя, которое уводило в прошлые века, воскрешало предания и поверья.
Решилин был бос. Говорил он на "о".
- Ведро нонче, - посмотрел на небо художник. - Окунуться будет в самый
раз. - Он гостеприимным жестом показал в ту сторону, где был край участка,
заросший ветлами.
Гурьбой пошли к дому. Ярцева Решилин буквально заворожил. Его
размеренный голос, сухопарая жилистая фигура, угадывающаяся под просторной
крестьянской одеждой.
Глеб вспомнил все, что читал и знал о художнике. Любая выставка -
сенсация, попасть невозможно. А на выставках споры, споры до хрипоты. Пару
репродукций решилинских творений Ярцев видел в каком-то журнале - не то
Куликовская битва, не то битва при Калке, в общем, сюжет исторический.
Подошли к дому. За ним был разбит цветник. А дальше, за частоколом
ветл, была вода. Она рябилась солнечными зайчиками, манила, притягивала к
себе.
На высоком противоположном берегу горбатился лес, а мимо него
стремительно летела на подводных крыльях "Ракета".
- Батюшки! - вдруг вскричала Ольга. - Потравит цветы!
Глеб обернулся. В зарослях настурции он увидел... барашка. Заметив
бегущую к нему женщину, барашек взбрыкнул и пустился наутек. Алик
присоединился к погоне. Животное, ловко увертываясь от людей, кругами
двигалось по цветочным грядкам, запуталось в гибких лозах климатиса,
обвившего декоративную решетку. И вот так, в попоне из листьев и сиреневых
звезд, угодило в руки крепкого мужчины, вышедшего из времянки,
расположенной у цветника.
Барашек, жалобно блея, вырывался, но его держали намертво.
- Гляди-ка, - улыбнулся Леонид Анисимович, - шашлык сопротивляется!
Подошли запыхавшиеся Ольга и Алик.
- Вот чертяка, - вздохнула хозяйка. - Слопал три куста настурции.
- Губа не дура, - откликнулся Леонид Анисимович. - В Южной Америке это
деликатес. Особенно почки и незрелые плоды.
- Ничего, - засмеялась Ольга, - сейчас сам деликатесом станет. Ты уж
расстарайся, Алик, - обратилась она к поэту.
- Будьте спокойны, - заверил Еремеев.
- И сразу начинай, - продолжала хозяйка. - А то пока забьете, пока
освежуете...
- Не-не! - в ужасе замахал руками Еремеев. - Только не это! Чтоб я
живое существо!..
- Ну и мужики пошли, - покачала головой Ольга. - Хоть помоги Тимофею
Карповичу, - кивнула она на здоровяка, который продолжал прижимать к себе
обреченного на заклание агнца.
- Увольте, - взмолился поэт. - Я даже смотреть не могу.
Хозяйка сделала жест здоровяку, и тот, держа барашка могучей рукой,
пошел за времянку.
- Откуда сей агнец? - спросил Алик.
- С Кубани, - ответила хозяйка. - Вчера земляки привезли.
Поднялись на застекленную веранду. Исчезнувшая куда-то на минуту Ольга
вернулась и протянула Леониду Анисимовичу деньги. Тот как-то очень
профессионально развернул веером в руке купюры, затем полез в карман и,
достав портмоне, протянул сдачу - рубль с копейками.
- Да что вы, - отмахнулась хозяйка.
- Нет, Оленька, - спокойно сказал Леонид Анисимович, - мне вашего не
надо, вам - моего. Дружбе это не вредит, наоборот.
Она приняла деньги и стала разворачивать содержимое свертков,
закладывала в холодильник, стоящий тут же, на террасе. Пара батонов
сырокопченой колбасы, баночки с икрой, что-то еще, завернутое в вощеную
бумагу.
Переодевались для купания в комнатах нижнего этажа. Глеб понял, что
ему досталась спальня. В ней стоял простенький шкаф для белья, скромная
деревянная кровать, покрытая дешевым байковым одеялом, и тумбочка с
ночником.
На тумбочке лежала Библия в старинном кожаном переплете с золотым
обрезом.
"Интересно, чья это келья? - подумал Глеб. - Может, кого-нибудь из
родителей Решилина?"
Он взял в руки книгу, с благоговением перелистал. На Глеба всегда
производили сильное впечатление старинные издания, а это было позапрошлого
века, с красочными заставками.
Когда Ярцев уже в плавках спускался по ступенькам крыльца, за
времянкой раздался предсмертный крик барашка. Сердце кольнула жалость.
"Что ж поделаешь, человек живет потому, что убивает животных", -
настроил себя Глеб на философский лад и направился к воде.
За ветлами были широкие мостики на сваях. Стояло несколько шезлонгов.
В одном из них сидел Решилин в тех же полотняных брюках, но без рубашки. На
его голой груди висел золотой крестик. Другое кресло занимал пожилой
мужчина в черных "семейных" трусах и соломенной шляпе.
Остальные гости, выходит, еще переодевались.
- Лезьте в воду, она сегодня хороша, - посоветовал Глебу хозяин,
почему-то посчитав излишним представить его мужчине.
- Спасибо, - ответил Глеб. - Немного остыну.
Действительно, надевать кожаный пиджак не следовало - запарился. Он
устроился в кресле. Между Решилиным и мужчиной возобновился прерванный
разговор.
- Что мы творим! - печально вздыхая, говорил гость. - Неужто трудно
понять, что пора остановить разрушение памятников старины! Это варварство.
Ей-богу, сто раз прав митрополит Киевский и Галицкий Филарет, когда
говорит, что те, кто сегодня спокойно взирает, как разрушаются памятники
нашей культуры, но не позволяет восстановить их, поступают не лучше тех,
кто разрушал их в тридцатые годы. А в чем-то даже хуже.
- Это почему же? - прервал Решилин.
- Так те хоть не лицемерили. А эти говорят одно, а делают другое. А
ведь еще в Евангелии сказано: пусть у вас будет - да - да, нет - нет.
Дорогой Феодот Несторович, если мы не опомнимся, не забьем во все колокола,
то проснемся однажды и увидим, что навсегда исчезла, погибла наша
национальная культура! Потому что будет умерщвлен ее дух, ее любовь к отчей
земле, ее красота, ее великая литература, живопись, философия!
- Верно, ох верно, Петр Мартынович, - задумчиво кивал Решилин, зажав в
кулаке клок бороды.
Они оба замолчали, глядя на воду. Глебу показалось странным, как можно
на виду такой красоты вокруг высказывать эти безнадежные слова.
- Где же выход, Феодот Несторович? - прижав руки к груди, вопрошал
Петр Мартынович.
- Вы сами ответили - звонить во все колокола, - сказал художник.
- Кто услышит, - грустно продолжал гость. - Возьмите, к примеру,
реставрационные работы. К восстановлению историко-архитектурных сооружений
относятся как к ремонту коровника или бани, честное слово! Не поверите, я
специально заехал по пути в Москву в Кирилло-Белозерский музей-заповедник.
Только на моей памяти его реставрируют пятнадцать лет. А работам конца не
видно! Более того, угробили огромные средства, а толку? Из двадцати шести
памятников, до которых, с позволения сказать, дошли руки реставраторов,
сданы лишь три! Да и те в ужасном виде! Сплошные недоделки. Дверные коробки
вываливаются, полы сгнили, цементная отмостка отошла от стен... На церковь
Преображения шестнадцатого века смотреть больно: водоотвод ухитрились
сделать так, что заливает южный и северный фасады, от побелки и обмазки
остались одни воспоминания!
- Печально все это, печально, - покачал головой Решилин.
- Сердце кровью обливается! - воскликнул Петр Мартынович. - Не
восстанавливают, а губят! Представляете, еще шесть - десять лет назад
специальной комиссией было указано на губительное действие цемента при
реставрации фресок - плесень от него идет. Нет же, опять гонят цемент!
Цементным раствором заполняют трещины, делают из него отмостки и даже полы!
Послышались голоса, и показались Вика, Леонид Анисимович и Алик.
Довольно дряблое тело Леонида Анисимовича было покрыто светлыми волосами. А
у Еремеева, несмотря на возраст, уже "прорезался" животик.
Вербицкая была в очень смелом купальнике.
"А что, такую фигуру скрывать грех", - подумал Ярцев, любуясь Викой.
Оказалось, что приехавшие с Глебом гости тоже не были знакомы с Петром
Мартыновичем. Представляясь, Леонид Анисимович назвал свою фамилию -
Жоголь.
- Предлагаю массовый заплыв! - весело провозгласила Вика.
Глебу было интересно посидеть и послушать беседу Решилина с его
пожилым гостем, который, как выяснилось, был когда-то учителем Феодота
Несторовича, но отставать от компании тоже не хотелось. И он бултыхнулся с
мостков в воду вслед за остальными.
Вербицкая отлично плавала, но и Ярцев не сдавался. Отмахав метров сто
пятьдесят, Глеб и Вика решили отдохнуть, перевернулись на спину.
- Тебе нравится? - отдышавшись, спросила Вербицкая.
- Спрашиваешь! - откликнулся Глеб.
У него была масса вопросов к Вике, но он задал один:
- Почему ты не ответила на мое послание? И на поздравление с Восьмым
марта?
- Вот если бы мы были в Венесуэле... - сказала Вербицкая.
- А что? - не понял Ярцев.
- Там существует скидка на послания влюбленных. - Она улыбнулась. - Ты
хоть и не мой возлюбленный...
- Нет, там правда так? - пропустил последнее замечание мимо ушей Глеб.
- Факт. Но при условии, что письмо будет вложено в розовый конверт.
- А если я обману и вложу в такой конверт не любовное, а деловое
письмо?
- Для этого есть специальная служба контроля, которая имеет право
вскрывать розовые письма, - сказала Вика.
- Значит, пожалела для меня шесть копеек, - деланно обиделся Ярцев.
- Шучу, конечно... Просто не люблю писать. Даже поздравительные
открытки. Телефон - другое дело.
Под ними заколыхалась вода - накатила волна от проходившего теплохода.
- Как в колыбели, - блаженно произнес Глеб.
- Чудо! - тихо откликнулась Вика.
- Послушай, а кто такой Жоголь? - не выдержав, спросил Ярцев, которому
показалось, что Леонид Анисимович довольно ревниво относится к их
отношениям с Вербицкой.
- Отличный мужик, - ответила Вика. - Мой друг. Удовлетворен?
Глеб почувствовал, что девушка его подзадоривает.
- Я не о том, - поправился он. - Где работает?
- Представь себе, замдиректора гастронома.
- Бывает, - произнес Ярцев с усмешкой.
- Глеб, - фыркнула Вика, - тебе не личит быть обывателем. Леня... -
Она запнулась и поправилась: - Жоголь среди торгашей белая ворона. Между
прочим, был пианистом, и неплохим. Не повезло человеку, в автомобильной
аварии сломал руку. Раздробило кости... Все! Карьере конец.
- А-а, - протянул Глеб. - Понятно.
Ему стало неловко за свои намеки. Но то, что Вербицкая назвала Жоголя
уменьшительным именем, не ускользнуло от внимания.
- Советую тебе подружиться с ним, - сказала Вика.
- Зачем?
- Пригодится, - не стала разъяснять она.
Глеб не понимал, зачем это ему может понадобиться. Вот сойтись бы
поближе с Решилиным - знаменитость!
- Ну, если ты советуешь, постараюсь, - ответил он.
Поплыли к мосткам.
С участка тянуло дымком: Алик приступил к своим обязанностям. Решилин,
сидя в шезлонге, рассматривал цветные фотографии, которые передавал ему
Петр Мартынович, извлекая из старенького портфеля. Жоголь, стоя сзади
художника, тоже с интересом смотрел на снимки.
Феодот Несторович хмурился, вздыхал, недобро качал головой. Глеба
разбирало любопытство, но из деликатности он оставался в сторонке.
- Варвары мы, что еще сказать, - мрачно произнес художник, отдавая
Вике просмотренные фотографии.
Теперь и Ярцев мог видеть, что так возмутило Решилина.
Церковь с облупившимися стенами и обшарпанными куполами. Звонница без
колоколов. Затем - росписи внутри храма. Они являли печальное зрелище:
сохранились немногие, остальные были изуродованы временем и рукой человека.
Особенно резанул снимок, на котором виднелась корявая надпись: "Тут был
Костя Томчук"... Прямо на фигуре какого-то апостола.
Дальше шли на фотографиях увеличенные фрагменты - лики святых, части
их одежды, пейзажа.
- Слава богу, с мертвой точки уже сдвинулось, - сказал Петр
Мартынович. - Здание начали реставрировать, а вот с росписями загвоздка.
- Средств нет? - спросил Решилин.
- Деньги-то выделили, но не могу найти подходящих мастеров. Понимаете,
Феодот Несторович, здесь нужна не просто имитация древних живописцев. Так
ведь у нас обычно принято считать реставрацию. Я против такого подхода
категорически! Чтобы восстановить эту красоту, нужен истинный художник,
знаток! Это же памятники четырнадцатого века - расцвет русской иконописи.
Вот, посмотрите...
Петр Мартынович достал новый снимок.
Решилин долго смотрел на него и наконец тихо, торжественно произнес:
- Господи, да этому творению цены нет!
Все сгрудились вокруг него, глядя на чудом сохранившееся изображение
святого.
- Вот-вот! - заволновался Петр Мартынович. - И я говорил! Может быть,
даже сам Андрей Рублев!
- Ну что вы, какой Рублев, - замотал головой Решилин. - Санкирь!
Обратите внимание на густо-оливковую гамму.
- А что такое санкирь? - полюбопытствовал Жоголь.
- Основной тон лица, - пояснил художник. - А их черты? Резкие,
суровые. И все цветовое решение... Видите, как контрастируют темно-желтые и
темно-синие одежды с широкими золотыми пробелами ярко-красных и зеленых
тонов ореола. Конечно, не Рублев! У него другая манера письма - мягкая,
воздушная, утонченная. Вспомните хотя бы его "Троицу", "Спас в силах"...
- Так чья же это работа, как вы думаете? - Петр Мартынович глядел на
художника, как на оракула, не скрывая благоговения.
- Скорее всего, Даниил Черный, - отстранил от себя снимок Решилин. -
Тоже, скажу я, талантище! Мастер от бога! Они были друзьями с Рублевым.
Вместе расписывали храмы. Некоторые источники утверждают, что он был
учителем Андрея, как старший по возрасту...
Вербицкая вернула Петру Мартыновичу фотографии. От волнения тот никак
не мог засунуть их в портфель.
- Феодот Несторович, дорогой, как же отдавать в руки каким-то
ремесленникам такое сокровище? А ежели испортят? Может, посоветуете, кого
пригласить?
- Надо подумать, - ответил Решилин.
- А сами? - Во взгляде Петра Мартыновича была мольба и надежда. -
Лучше вас никто не справится! Заплатим хорошо, а уж...
- При чем тут оплата? - перебил его художник. - Вот если бы Рублев! Он
мне ближе. Да что там ближе - чувствую каждый его мазок, каждую линию.
Разговор неожиданно был прерван.
- Небось проголодались? - появилась из кустов Ольга. - Просим к столу.
И поживее, шашлык ждать не может.
Повторять не пришлось - все дружно потянулись на участок.
Возле времянки был накрыт стол: свежие помидоры, огурчики, редиска,
зеленый лук и разнообразная пахучая зелень. Глеб отметил, что из
деликатесов, привезенных Жоголем, ничего не подали. Зато крепкие и
прохладительные напитки имелись в изобилии.
Чуть в стороне стояло небольшое сооружение из красного кирпича с
невысокой трубой, напоминавшее камин. В нем и готовился над раскаленными
углями шашлык. Запах дыма и жареного мяса плыл в воздухе. У Глеба засосало
в желудке.
Возле очага священнодействовал Алик, время от времени переворачивая
шампуры. Тут же на корточках сидел Тимофей Карпович. Он брал из кучи
поленья и перешибал ребром ладони, словно это были лучины.
- Ну, силен мужик! - тихо прошептал на ухо Вике Ярцев.
- Не бойся, не услышит, - сказала Вика. - Тимоша глухонемой. С
рождения. Понимает только по губам.
- Откуда он?
- Так это же муж Ольги.
Сели за стол. Тут же возле Решилина устроились на траве все три
собаки, глядя хозяину прямо в глаза.
- Смотрите-ка, вот преданность! - умилился Петр Мартынович.
- Просто мяса ждут, - усмехнулся Жоголь, тем временем наполняя рюмки и
бокалы. Себя он пропустил - за рулем, Решилина тоже обошел: перед
художником Ольга поставила стакан молока. Петр Мартынович осторожно
поинтересовался, почему хозяин не хочет выпить с гостями рюмочку.
- Указ чтит, - поддел Решилина Жоголь. - Антиалкогольный.
- У меня свой указ, - сказал художник. - От давних, славных времен.
Помните, Петр Мартынович, какой обет давали иконописцы: когда творишь, не
смеешь сквернословить, к зелью прикасаться и вообще иметь дурные мысли...
- Как же, как же, читал, - закивал тот. - Отсюда такой свет в их
работах. Благолепие.
- И сила божеская, - как-то подчеркнуто значимо произнес Решилин. -
Сила, которая творила чудеса! Останавливала и обращала вспять врагов.
- Вы имеете в виду Владимирскую богоматерь? - не удержавшись,
осмелился вставить свое слово Ярцев.
- Да, пример, пожалуй, самый яркий, - сказал художник. -
Знаменательное событие.
- Какое событие? - встрепенулась Вика.
- Да, какое же? - тоже заинтересовался Жоголь.
- Глеб, вы, кажется, историк, - посмотрел на Ярцева Решилин. -
Наверное, можете рассказать подробнее моего.
Взоры всех обратились на Глеба.
- В общем, это для ученых до сих пор загадка, - немного робея, начал
он. - Видите ли, еще с двенадцатого века в Успенском соборе Владимира
пребывала чудотворная икона. Очень почитаемая святыня Северо-Восточной
Руси. Называлась она Владимирская богоматерь. И вот в тысяча триста
девяносто пятом году, когда над Москвой нависла смертельная угроза - на
престольную в это время надвигались орды Тамерлана, - великий князь
Московский по совету митрополита Киприана решил перенести икону в столицу.
Заметьте, враг уже захватил Елец... И как только Владимирскую богоматерь
доставили в Москву, Тамерлан ни с того ни с сего вдруг повернул назад и
ушел в степи. Понимаете, без всякой объяснимой причины! Для историков во
всяком случае.
- Почему же необъяснимой, - слегка улыбнулся Феодот Несторович. -
Святая Мария всегда почиталась как заступница русского народа. Так и
говорили тогда - крепкая в бранях христианскому роду помощница...
Ярцев хотел было возразить, что скорее всего поведение Тамерлана
объяснялось куда более прозаически - например, болезни, падеж лошадей или
смута, да мало ли что еще - просто об этом не имелось пока документов и
свидетельств. Но не решился.
Да и всеобщее внимание переключилось на подошедшего Алика. Блюдо с
шампурами, на которых еще шипело с румяной корочкой мясо, исходящее
немыслимым ароматом, водрузили на середину стола.
Первый бокал подняли за Еремеева, что тот воспринял как должное. А
похвалу Алик действительно заслужил: шашлык был нежный, сочный, прямо
губами можно было жевать.
Ярцев отметил, что Тимофей Карпович не сел за общий стол, продолжая
возиться у очага. Что касается Ольги - она все время была на ногах: то
хлеба подрежет, то поднесет еще из дома овощей, на которые напирали гости,
то, убрав использованные бумажные салфетки, положит новые. Освободившиеся
шампуры она мыла в тазике, а Еремеев тут же насаживал новую порцию мяса.
Глеб почувствовал, что тяжелеет, грузнеет от сытной еды. Да и вино
действовало расслабляюще. Впрочем, остальных тоже, видимо, разморило.
Феодот Несторович и Петр Мартынович ударились в воспоминания.
- Трудные времена выпали на вашу юность, ой нелегкие, - качал головой
Петр Мартынович. - Послевоенная разруха...
- Знаете, теперь трудности как-то забылись, осталось только светлое, -
с ностальгической грустью произнес хозяин. - Иной раз думаю: самые лучшие
годы жизни...
- Вот-вот, молодость! Ей все нипочем! Смотрел я на вас, худых, в
заплатанных штанах, и так вас жалко было. Вспоминаю дни, когда выдавали
месячный паек... Вот праздник был! Не забыли?
- Еще бы! У меня до сих пор во рту вкус того черного хлеба с мякиной,
яблочного повидла. А уж омлет из американского яичного порошка! Деликатес!
Дня три стоял пир, а потом снова впроголодь. И ничего! Радовались жизни, с
девчонками в кино, на танцы бегали. Вот с одежкой была сущая беда. Но голь,
как говорится, на выдумки хитра. Недостающие детали одежды дорисовывали
прямо на голом теле. Хорошо художники. Получалось очень даже натурально:
носки, тельняшка... Правда, завхоз страшно ругался, что краски изводим, не
хватало для занятий.
- Только ли красок! Холсты и кисти - тоже проблема. А какая была тяга
к учебе! - продолжал Петр Мартынович. - С практики привозили по двести -
триста этюдов. Не то что теперь! У нынешних студентов художественных
институтов всего завались. Даже такие фломастеры, которыми в самый лютый
мороз писать можно... А почему-то двадцать - тридцать этюдов за практику
считается пределом.
Их беседу прервал зуммер. Глеб удивленно огляделся: откуда? Тут
Решилин взял со стула телефонную трубку... без проводов, но с антенной. Это
еще больше заинтриговало Ярцева. За столом все притихли.
Глеб, распираемый любопытством, спросил Вику, что это за электронная
диковина.
- Никогда не видел? - удивилась девуш...
