Анатолий Алексеевич Безуглов. Черная вдова
страница №7
...алак, семенясвоей утиной походкой, держа под мышкой большой сверток.
- Вот принесла нелегкая! - вырвалось у Орыси.
Первое побуждение - запереться и не открывать! Но сестра уже обивала
на крыльце налипший на сапоги снег и звук запираемого замка наверняка
услышала бы.
- Привет, безработная! - зайдя, Наталка потянулась к Орысе с поцелуем.
- Здорово, провокаторша, - Орыся, криво улыбнувшись, подставила щеку.
- Ну и переполошила ты канадскую бабку, - сказала Наталья. -
Расстроилась старуха в усмерть... На, держи, - сунула она сверток хозяйке.
Орыся развернула - злополучная шуба.
- Уф-ф! - вырвалось у нее.
- Возьми, возьми, а то неудобно. Я дала слово Михайлине, что передам.
- А доллары прикарманила? - съязвила Орыся.
- Нужны они мне! - фыркнула Шалак, снимая пальто. - Скажи лучше, какая
муха тебя укусила?
Она еще спрашивает! - возмутилась Орыся. - Осрамила на виду у всех! Ты
хоть думай, когда что ляпаешь! Перед своими еще куда ни шло.
- Так Михайлина, считай, тоже своя, родственница! Я ведь в шутку, и
если она поняла по-своему... - Наталья развела руками.
- А этот москвич, Лев Владимирович!
- Он ничего не слышал.
- Ну да, не слышал... - нахмурилась Орыся.
- Ей-богу! Да и все наши ничего не поняли! Удивились, почему ты
драпанула как оглашенная, - уверяла сестра. - Уже потом Михайлина мне по
секрету рассказала, что там у вас произошло. Попросила тебя не обижаться,
если что не так. Говорит, хотела от души.
Орыся недоверчиво смотрела на Шалак.
- Правда, не слышали?
- Факт!
- Тогда еще ничего, - сказала хозяйка, приглашая гостью в комнату. -
Долго еще сидели?
- Какой там! Михайлина сорвала всех, потащила в село Иван Франко.
Правда, называла его по-старому, Колгуевичами.
- А чего ей там надо? - удивилась Орыся.
- Что ты, у нее железный план мероприятий! После посещения Воловичей -
осмотр Музея Ивана Франко в селе, где он родился... Съездили в Каменец...
- Господи, вы еще и в Каменец мотались? - поразилась Орыся.
- Ну а как же! Тетке Михайлине не терпелось взглянуть на дом, где
родился дед Остап. Представляешь, у нее фотография сохранилась.
Старая-престарая. Хатка под соломенной крышей, вишневые деревья у
крыльца... Так забавно! Она даже привезла с собой план села, где кружком
отмечен отчий дом. Но хатки, естественно, давно уже нет, на том месте школа
теперь.
- Представляю, как огорчилась старушка.
- Конечно. Ну а потом все пошли к Марийке, - рассказывала дальше
Шалак.
- К агрономше или к доярке? - уточнила Орыся.
- К доярке... Та подготовилась не хуже тети Ганны. Жратвы полон стол!
А мы еще не очухались после стряпни Ганны Николаевны. Тетка Михайлина, сама
понимаешь, ни к чему не притронулась, так что пришлось ее песнями угощать.
Нашими, народными... Она, знай, только кассеты меняла.
- На магнитофоне, что ли?
- Ага. Страсть у иностранцев - все заснять, записать, зафиксировать. -
Наталья хихикнула.
- Довольна, значит?
- Бог ее знает, - вздохнула Наталья. - Вышла потом на кухню и
расплакалась.
- Они, старые, все такие. Чувствительные, - заметила Орыся.
- Я тоже так подумала, а когда послушала... - Наталья задумчиво
покачала головой.
- И что же она рассказала такого? - спросила Орыся.
- Несладко, оказывается, старушка живет, ой, несладко, - снова
вздохнула Шалак.
- Тю-ю, - протянула Орыся. - Объездила весь свет. А такие путешествия
небось в копеечку обходятся! Теперь - к нам прилетела. Лев Владимирович
говорил, что один только билет сюда и обратно у них стоит, как автомобиль.
Не новый, конечно, но машина!
- Э-хе, я сама думала, что она богатая. А оказалось? По разным странам
тетя Михайлина ездила по контракту, зарабатывала. Особенно намаялась со
вторым мужем. Он так и помер безработным.
- Ты смотри! - все больше удивлялась Орыся.
- Поняла теперь, почему она тебе шубу совала? - Хозяйка кивнула, а
Шалак продолжала: - Знаешь, откуда у нее эти шубы? Последний, третий муж
тети Михайлины занимался мелкооптовой продажей верхней одежды... Между
прочим, негр, мистер Самюэль.
- Негр? - округлила глаза Орыся.
- Фото показывала. Здорово похож на Баталова, только черный. Так вот,
закупил как-то мистер Самюэль партию искусственных шуб, а они не пошли.
Мода изменилась или еще что, не знаю, только почти вся партия осталась у
него. Словом, погорел ее муж. А мы еще удивлялись: как посылка из Канады,
так в ней две, три шубы и все одинаковые. Что же касается приезда сюда -
тетке Михайлине денег дал зять да местная украинская община помогла. Сама
старуха не осилила бы ни в жизнь.
Наталья замолчала, грустно глядя в окно. Орысе стало не по себе за
свое вчерашнее поведение. Но ведь она ничего не знала.
- Я поняла, почему тетя Михайлина расплакалась, - снова заговорила
Шалак. - Понимаешь, на кухне увидела, как Марийкина мать пищу с тарелок -
прямо в помойное ведро. Ели-то мало... Старушка поразилась: кому это? Мать
Марийки тоже удивилась: как кому, кабанчику... Тетя Михайлина тут и
расплакалась. Я, говорит, думала, вы здесь живете впроголодь, покушать,
одеть нечего... Ну, так в ихних газетах писали. В магазинах, мол, пусто...
Сама перебивалась на пособие по безработице, а слала посылки... Вышивала
украинские рубашки для продажи, глаза испортила...
- Как испортила? Читает-пишет без очков.
- Это у нее контактные линзы... Колечко было золотое, еще от матери
осталось, и то продала. А мы, оказывается, целые куски курятины, мяса,
пирогов, хлеба - на откорм кабанчика! Задело, видать... Понять ее можно. В
сущности, старушка душевная. Ехала к нам, подарки везла. Недорогие,
сувениры, так сказать. - Шалак снова улыбнулась. - Смех да и только. Бабке
Явдохе знаешь что подарила? Микрокалькулятор, вот такой, с карманный
календарик.
- А на кой ляд он Явдохе? - прыснула Орыся.
- Чтоб та следила за количеством калорий в своей еде. Не переедала.
Пожилым, мол, это особенно вредно.
- Вот дает! По-моему, у тетки Михайлины бзик на этой почве.
- Это точно, - согласилась Наталья и показала ключи от "Москвича". -
Мне тоже достался подарок.
На кольце болтался брелок - изящный никелированный пистолет.
- Надо отблагодарить старушку, - сказала Орыся.
- А как же! Нина Владимировна уже преподнесла ей десятитомник Ивана
Франко. Ты бы видела, как она радовалась! Книги у них ужасно дорогие. Ну, а
мы, Сторожуки из Воловичей, решили скинуться и купить тетке Михайлине
золотое колечко с камушком.
- Взамен того, что она продала? - усмехнулась Орыся.
- Да уж наше, наверное, будет подороже.
В Орысе взыграл размах, к которому приучил ее Сергей. Она решительно
распахнула дверцу шифоньера и сняла с вешалки новенькую, ни разу не
надеванную дубленку.
- Передай от меня, - сказала Орыся.
- Ух ты! - вырвалось восхищенно у Натальи. Она посмотрела на фирменный
знак. - Бельгийская?! И тебе не жалко!
- Тетя Михайлина мне шубу, а я - дубленку, - засмеялась Орыся.
- Так старушка в ней утонет, - разочарованно произнесла Наталка,
приложив к себе дубленку.
- Действительно, - огорчилась Орыся.
Но отступать не хотелось: сестрица еще посчитает ее жадной. И тут она
вспомнила, что Кларе Хорунжей привезли из Ужгорода для дочери дубленый
полушубок, весь расшитый национальным гуцульским узором. Сдается, он будет
тете Михайлине в самую пору.
Орыся тут же позвонила подруге и предложила обмен - дубленку на
полушубок. Клара даже не поверила в такое везение.
- Сейчас мы к тебе заедем, - сказала Орыся.
Когда они с Натальей вышли за калитку, Орыся опешила: к дому
подходил... Лев Владимирович.
- Орысенька, дорогая, здравствуйте, - широко расставил он руки, словно
хотел заключить ее в объятия.
- Какими судьбами? - сделала Орыся вид, что обрадована.
- К вам, в гости.
"Этого еще не хватало!" - подумала Орыся и ответила:
- К сожалению, вот, спешим...
- Ну что ж, - улыбнулся переводчик, - тогда в другой раз.
Он посмотрел на ее особняк, поцокал языком:
- Прекрасное шале!
Чтобы поскорее увести его от дома, Орыся спросила:
- Куда вам? Можем подкинуть.
- Недалеко, в горисполком.
- Садитесь, садитесь, - настойчиво предложила Орыся, открывая заднюю
дверцу.
Лев Владимирович с достоинством устроился на сиденье "Москвича",
думая, что Орыся сядет рядом. Но она залезла на переднее сиденье.
- Вы исчезли, как Золушка, - сказал обиженно переводчик. - А я все
искал ваш хрустальный башмачок.
- Он вам не понадобился, - с улыбкой ответила Орыся. - Обнаружили меня
и без башмачка.
Доехали до горисполкома в считанные минуты. Прощаясь, Лев Владимирович
спросил:
- Наш уговор в силе?
- В каком смысле? - не поняла Орыся.
- Жду вас в Москве, чтобы устроить в гостинице "Космос".
- В силе, в силе...
- И все же я вас буду встречать, - пообещал Лев Владимирович,
многозначительно задержав руку Орыси в своей руке.
- Вот пристал, - вздохнула она, когда "Москвич" отъехал.
- Замучил меня вчера: куда ты пропала, почему. - Наталья покосилась на
сестру. - Сразила, как видно, наповал.
Орыся промолчала.
Клара все еще не могла прийти в себя от счастья: заполучить такую
дубленку!
- Давай поскорее, - торопила ее со смехом Орыся, - а то передумаю.
Полушубок Наталья одобрила - национальный колорит и размер подходящий.
- И теплее старушке будет, чем в искусственной шубе, - добавила Орыся.
- В Воловичи? - спросила Шалак, заводя двигатель.
- Нет, - отказалась Орыся.
- Почему? Не хочешь попрощаться с теткой Михайлиной? Она ведь завтра
уезжает. Очень просила тебя приехать.
- Скажи, что нездорова.
Когда машина завернула в ее переулок, сердце у Орыси радостно
забилось: возле калитки стояла "Волга" Сергея.
- Слава богу! - невольно проговорила вслух Орыся.
- Что? - недоуменно посмотрела на нее Наталка.
- Так, ничего... - ответила Орыся.
И подумала, как здорово, что она спровадила московского переводчика.
Неизвестно, чем бы кончилась их встреча с Сергеем.
Часть третья
Направляясь в такси к Киевскому вокзалу, Валерий Платонович
Скворцов-Шанявский вдруг подумал о том, что в суете и хлопотах последнего
времени не заметил, как в город пришла весна. Она обрушилась в этом году
внезапно, без подготовки. Еще десяток дней назад сыпала с серого неба белая
крупа, прохожие кутались в зимние пальто, шубы, меховые куртки, а теперь
вот разгуливают чуть ли не в пиджаках и кофтах. Бульвары и скверы в центре
Москвы покрылись бледно-зеленой кисеей, а в воздухе, пропитанном
бензиново-асфальтовой гарью, все явственнее ощущался тонкий аромат
распускающихся листочков тополя.
Когда такси подъехало к зданию вокзала, башенка с часами которого
золотилась в закатном небе, на душу Скворцова-Шанявского снизошло
спокойствие: пусть все дела горят голубым огнем, главное - подлечиться и
отдохнуть. Он уже предвкушал приятную поездку, конечно, если не испортит
настроение попутчик, - в СВ купе двухместные.
В вагоне была идеальная чистота. На полу в коридоре - ковровая
дорожка, на окнах - накрахмаленные занавески. Проводница - стройная девушка
- сама любезность.
В купе профессора сидело человек шесть: мужчина лет пятидесяти,
остальные - молодые ребята. Все были смуглые. Черные волосы, чуть раскосые
глаза. Речь восточная.
При появлении профессора старший поднялся и, улыбнувшись, произнес:
- Проходите, проходите, дорогой сосед! - Он сделал жест остальным
выйти. - Располагайтесь, мешать не будем. - И тоже вышел, защелкнув дверь.
"С попутчиком, кажется, в порядке", - подумал удовлетворенно Валерий
Платонович. Он переоделся в спортивный костюм, пристроил чемодан под
сиденье и сел, блаженно откинувшись на спинку. С этой минуты профессор как
бы начисто забыл Москву, связанные с ней хлопоты и неприятности, решив до
возвращения ни о чем не думать.
Вскоре поезд тронулся, и в купе вошел сосед.
- Ну, что же, будем знакомиться? - весело сказал он. - Мансур Ниязович
Иркабаев.
- Рад познакомиться, - чуть наклонил голову Валерий Платонович, и,
назвав себя, спросил: - Из Узбекистана?
- Совершенно верно, - улыбнулся Иркабаев и уточнил: - Из самой
жемчужины Узбекистана - Ферганской долины... А вы москвич?
- Москвич, - кивнул профессор.
- И куда едете, если не секрет?
- Какой секрет, - вздохнул Скворцов-Шанявский, потерев правый бок. -
Лечиться.
- О, я тоже в Трускавец! - радостно сказал Мансур Ниязович, но радость
в его глазах быстро сменилась грустью. - Век бы не видел этого курорта,
"Нафтусю"! - Он провел рукой по пояснице.
- Почки? - сочувственно осведомился Валерий Платонович.
На лице Иркабаева промелькнуло страдальческое выражение.
- Шесть лет как наградили...
Профессора удивило слово "наградили", но расспрашивать посчитал
невежливым.
Вошла проводница, чтобы взять билеты. Мансур Ниязович спросил, есть ли
кипяток.
- Чай будет минут через пятнадцать, - сказала проводница.
- Прости, невестушка, но заварка у меня своя, - улыбнулся Иркабаев.
- Пожалуйста, титан - в конце коридора.
Попутчик профессора достал из сумки заварной чайничек, расписанный
восточным рисунком, сыпанул в него добрую пригоршню чая и вышел. Когда он
вернулся, купе наполнилось знакомым профессору ароматом.
- Чай не пьешь, откуда силы возьмешь! - весело сказал Иркабаев,
извлекая из сумки кишмиш, чищеные ядра грецкого ореха, миндаль, чуть
раскрытые соленые косточки урюка, курагу и восточные сладости. В довершение
всего он положил на столик неправдоподобной величины лимон.
Глядя на эти приготовления, Валерий Платонович вспомнил Самарканд.
Знойное марево, синие изразцы Биби Ханым и Гури-Эмира, величественный
Регистан. В тамошней чайхане профессора потчевали тем же традиционным
набором угощений. Правда, он так и не понял, почему узбеки сначала пьют
чай, а потом уже едят плов и другую серьезную пищу. Как бы там ни было,
поездка в солнечную республику была успешной. Он был рад повторить вояж, но
над его местными друзьями пронеслась буря...
Скворцов-Шанявский с благодарностью принял из рук Иркабаева пиалу с
зеленым чаем, заметив:
- Сколько молодежи вас провожало...
- Сын, Ахрор, в аспирантуре, - с гордостью сказал Мансур Ниязович. - А
с ним товарищи. Тоже в Москве учатся. Земляки, держатся вместе.
- Это хорошо, - кивнул профессор и взял в руки лимон, от которого все
время не мог оторвать глаз. - Откуда такое чудо?
- О, таких лимонов нигде больше в мире нет! Вывел селекционер
Фархутдинов! Почетный академик нашей, узбекской Академии наук!
- Полкило, не меньше, - взвесил на ладони плод Валерий Платонович.
- Больше, - сказал Иркабаев. - Но этот еще считается маленьким.
- Ничего себе маленький! - усмехнулся профессор.
- Да, да! Лимоны этого сорта, он называется Ф-2 Юбилейный, весят до
двух килограммов. - Видя недоверие на лице спутника, Мансур Ниязович
сказал: - Сам видел. Фархутдинов даже патент получил.
- Патент? - все еще не мог поверить Валерий Платонович.
- Вот именно! Уникальный случай, как в истории цитрусоводства, так и
патентного дела.
Иркабаев знай подливал в пиалы чай, а когда он кончился, пошел
заваривать новый.
За чаем и беседой время летело незаметно. Сгустилась ночь. В окне
пролетали редкие огни станций. Валерий Платонович почти ни к чему не
прикасался, что не ускользнуло от внимания Иркабаева.
- Обижаете, дорогой сосед, - покачал он головой. - Только чай да
чай...
- Спасибо большое, Мансур Ниязович, - приложил руку к сердцу
Скворцов-Шанявский. - Мне разрешили лишь сваренное, протертое... Честное
слово, слюнки текут! Однако, лучше поберечься.
После визита к медицинскому светиле он, что говорится, дул на воду и
строго соблюдал самую жестокую диету.
- Но орехи-то, орехи! - Иркабаев взял в руку несколько
золотисто-коричневых ядрышек в симметричных морщинках. - Одна польза, и
больше ничего! У нас в народе очень почитаются. А какое дерево красивое!
Лист помнешь - запах!.. - Он закатил глаза от восторга. - От него комары и
мошки разлетаются.
- Фитонциды, - кивнул профессор.
- Они самые, - засмеялся Мансур Ниязович. - А варенье из зеленых
орехов пробовали?
- Едал, очень вкусно, - сказал Валерий Платонович. - Что и говорить,
продукт хорош!
- Орехи еще нужно уметь выбирать, - поднял вверх палец Иркабаев. -
Если круглые, у них скорлупа толстая, ядро, стало быть, поменьше. Так что
лучше покупать продолговатые. Правда, если очень тонкая скорлупа, тоже
плохо - долго не хранятся... А самые вкусные и жирные орехи, если на ядре
светлая пленка. - Иркабаев взял со столика одно. - Видите, оттенок
золотистый?
- Вижу-то вижу, - усмехнулся Скворцов-Шанявский, - но орехов в
магазинах днем с огнем не сыщешь.
- На рынке...
- Хо! Двадцать пять рублей кило! Чищеные, правда.
- У нас тоже дорого, - вздохнул Иркабаев. - А в детстве, помню, на
базаре целые горы орехов! Теперь - дефицит...
Когда они легли и потушили свет, Иркабаев поинтересовался:
- Какой у вас санаторий?
- Курс лечения буду проходить в "Каштане", - ответил профессор.
- Знаю... В самом центре.
- А жить в пансионате Литфонда Союза писателей Украины, - не без
гордости сообщил Валерий Платонович.
- А где он находится? - полюбопытствовал Мансур Ниязович. - Что-то не
припомню такого.
- Недалеко от "Каштана"... Знаете, люблю общаться с писателями,
художниками, артистами. А то каждый день наука или, так сказать,
материальная сфера. Очень полезно иной раз окунуться в художественную
среду. Слава богу, такая возможность имеется. Отдыхал в Доме творчества в
Дубултах, это в Прибалтике. Чудное место!.. И в Коктебеле иногда провожу
отпуск.
- В Крыму? - уточнил Иркабаев.
- Совершенно верно... Но самое незабываемое - Пицунда! А у вас в какой
санаторий путевка?
- В "Хрустальный дворец", - ответил Иркабаев. - Второй год подряд
езжу. Действительно, похож внутри на дворец! Хрусталь, слюда, все сверкает.
- Он помолчал и добавил с грустью: - Но лучше быть здоровым в глиняной
кибитке, чем больным в золотом тереме.
- Это точно, - подтвердил Скворцов-Шанявский.
Они пожелали друг другу спокойной ночи. Валерий Платонович за столько
времени впервые засыпал без седуксена. Начало отдыха ему нравилось.
Престижный вагон, приветливый, улыбчивый попутчик, с которым можно
продолжить знакомство и в Трускавце, пансионат, где, несомненно, будут
интересные люди...
Профессор почему-то вспомнил о молодой женщине со странным именем
Орыся, с которой свела его судьба на встрече Нового года в Средневолжске.
Она ведь из Трускавца. Но ее адреса и даже фамилии Валерий Платонович не
знал. Интересно, встретятся они там?
Правда, особого впечатления эта женщина на Скворцова-Шанявского не
произвела. Наверняка на курорте будут особы прелестного пола поинтереснее.
Как на всяком курорте. Даст бог, сверкнет удача - тут уж он своего шанса не
упустит.
"Если позволит желчный пузырь", - успел подумать профессор и заснул.
В Трускавец прибыли, когда уже стемнело. Попрощавшись, Иркабаев
отправился в свой санаторий, а Скворцов-Шанявский попытался поймать такси.
Из этой затеи ничего не вышло.
Стояла настоящая весна, теплынь, не то что в Москве. Памятуя
наставления "старожила" Мансура Ниязовича, что здесь до всего рукой подать,
профессор решил пойти пешком: язык до Киева доведет.
Однако, к вящему удивлению Валерия Платоновича, никто из прохожих, к
кому он обращался, знать не знал и ведать не ведал, где находится пансионат
писателей.
Профессор был озадачен: то ли пансионат совсем новый, то ли ему
попадались несведущие люди. Знание адреса тоже не помогало. Он проплутал с
час, пока не попал наконец в какой-то частный двор, где нашелся человек,
толково объяснивший, где ему искать свое пристанище.
Оказывается, профессор бродил вокруг да около. Войдя через ворота, он
увидел в глубине двора неказистый двухэтажный особняк. Дверь была заперта.
"Ну и порядки, - подумал Скворцов-Шанявский. - Так встречать
отдыхающих..."
Он нажал на кнопку звонка. Тот прозвучал как-то удручающе казенно.
Открыла заспанная женщина средних лет; лицо ее было бесстрастно, а вернее -
равнодушно. Привыкший к улыбкам администрации других курортных заведений,
профессор был несколько шокирован.
Женщина повела его зачем-то в подвал. Перед глазами Валерия
Платоновича предстало нечто вроде красного уголка, но довольно тесного, где
у телевизора сгрудилось несколько человек.
Дежурная (а возможно, горничная, профессор так и не понял) приняла
путевку, сделала какую-то отметку в журнале, после чего вручила Валерию
Платоновичу ключ и повела его снова наверх. Отдельный номер, который
предстояло занять профессору, находился в начале коридорчика.
Когда они вошли в него и женщина включила свет, розовые мечты
Скворцова-Шанявского и вовсе увяли. "Номер" - это звучало просто
издевательски по отношению к тому, что он увидел.
Убогая комнатенка, мебель, какую трудно раздобыть и у старьевщика...
- А где удобства? - ставя чемодан на пол и находясь словно в шоке,
спросил Валерий Платонович и уточнил, не будучи уверен, что
представительница администрации пансионата сразу поймет, о чем речь: - Ну,
туалет, ванна?
- Умывальник и уборная рядом, - показала куда-то женщина и вышла,
пожелав все-таки хорошего отдыха.
Каким будет здесь отдых, Валерий Платонович понял через минуту, когда
раздался трубный, с засосом звук сливного бачка, переходящий в жуткое
завывание.
Скворцов-Шанявский чуть не подпрыгнул: казалось, что туалет не где-то
рядом, а прямо тут, в его комнате. Не успел он прийти в себя, как с другой
стороны послышался чей-то разговор, смех, словно стена была из бумаги...
Профессор опустился на стул, с ужасом ожидая очередного сюрприза, а в
голове вертелось: "Ну и влип же я! Вот так влип!.."
По своей натуре Валерий Платонович был из породы людей, которые,
упираясь в какую-либо преграду - крупную ли, мелкую, - тут же начинают
действовать. Если меры, принятые на месте, не приносят результата, стучатся
туда, где могут помочь. И помочь кардинально.
Первое, что он сделал, - бросился искать ту самую женщину, которая
определила его в злополучную комнату. Она дремала в красном уголке перед
телевизором. Выслушав претензии профессора и требование перевести его в
другой номер, представительница администрации вяло ответила:
- Могу. Только будет общий.
- Как - общий? - вспыхнул негодованием Скворцов-Шанявский. - У меня же
путевка в отдельный!
- Так что же вы хотите, дорогой товарищ? Ваш номер считается самым
лучшим.
Валерий Платонович метнулся было к телефону, стоящему на столике, но,
вспомнив, который час, сник.
- М-да, заведеньице, - пробормотал он и двинулся к себе наверх.
Отревизовал "удобства". Умывальник находился возле его двери и был
отгорожен от коридорчика занавеской. Рядом было то самое заведение, откуда
исходили страшные звуки сливного бачка, возвращающие профессора в
коммунальное детство.
"Утро вечера мудренее", - решил он и, раздевшись, лег в постель, не
забыв принять седуксен. Однако сон не шел. Голоса доносились не только
сбоку, но и снизу. Валерий Платонович клял на чем свет стоит людей,
взявшихся достать ему путевку.
Провертевшись на кровати полночи, он пришел к твердому решению
убраться отсюда как можно быстрее и дальше. Естественно, встал вопрос -
куда?
Потому утром, наскоро умывшись и побрившись электробритвой, профессор
немедленно приступил к операции "переселение".
Через полчаса он уже связался с междугородного переговорного пункта с
Москвой и обрисовал свое положение человеку, который имел возможность
нажать, где надо.
Обратная связь сработала безупречно: к вечеру Скворцов-Шанявский
перебрался в новенький, только что построенный корпус одного из санаториев,
где был сторицей вознагражден вниманием и улыбками персонала за жуткую
ночь, проведенную в пансионате. Правда, сумму за путевку пришлось выложить
посолиднее, чем за несостоявшееся общение с писателями. Но профессора это,
естественно, не смутило: что касалось его здоровья, за ценой он не стоял
никогда.
Врач, ознакомившись с курортной картой Скворцова-Шанявского, осмотрев
его и побеседовав, назначил диету, предписал соответствующие ванны,
озокерит и непременную "Нафтусю". Причем первый раз в день профессор должен
был пить ее теплой, а во второй, через полчаса, холодной. Все процедуры
принимались в самом санатории и лишь на "водопой" надо было идти к бювету.
Впрочем, прогулки тоже входили в лечение. И чем длительнее, тем полезнее.
Валерию Платоновичу, наслышавшемуся о волшебных свойствах "Нафтуси",
не терпелось отведать чудо-воды. В огромном зале бювета яблоку негде было
упасть. У всех в руках кружечки для питья. Фарфоровые, фаянсовые, различные
по форме и расцветке, но непременно с носиком, они продавались в Трускавце
на каждом углу. Однако будучи искушенным посетителем курортов,
Скворцов-Шанявский предусмотрительно прихватил из Москвы старинной работы
серебряную кружку, столько раз бывавшую с ним в Ессентуках. И вообще даже
простую воду из-под крана Валерий Платонович пил только из серебра.
Профессора ждало неприятное открытие: что на вкус, что на запах
"Нафтусю" нельзя было назвать приятной. Но он отнесся к этому философски -
лекарство есть лекарство.
С этими мыслями он покинул бювет и тут же услышал знакомый голос:
- А, дорогой профессор! Приветствую вас!
Это был Иркабаев. Он тоже только что приобщился к минеральному
источнику. Скворцов-Шанявский поздоровался с ним как со старым знакомым.
Решили прогуляться.
- Ну, как устроились в цветнике муз? - поинтересовался Мансур
Ниязович.
- Сбежал, - ответил Валерий Платонович и поведал об испытаниях,
выпавших на его долю. - Вот уж не предполагал, что у писателей подобные
условия! - заключил он.
- Это еще что! - с улыбкой протянул Иркабаев. - Тут встретишь такое!..
Одно название пансионат! Две-три комнаты, набитые койками. Всяким
министерствам, организациям тоже ведь хочется иметь свою здравницу.
Об этом Скворцов-Шанявский слышал и в Ессентуках, но лично самому жить
в таких заведениях не приходилось.
Со своей стороны он спросил, доволен ли Иркабаев.
- Как к себе домой приехал, - ответил тот. - Все врачи знакомые,
медсестры, нянечки. - Он засмеялся. - Представляете, захожу в столовую -
земляки! Один из Намангана, другая из Ургенча. Сажусь за стол, включили
радио - выступает ансамбль из Ташкента "Ялла". Словно и не выезжал из
Узбекистана!
- Плова только не хватает, - улыбнулся профессор.
- Плов мне пока нельзя, - серьезно сказал Иркабаев. - А вот без
зелени, петрушки-метрушки, кинзы, мяты не могу.
День выдался как на заказ. В синем небе ни облачка, трава свежая,
чистая. Поросшие лесом мягкие холмы, окружавшие Трускавец, создавали покой
и уют, заставляли забыть, что где-то есть большие города с бешено мчащимися
автомобилями, круговертью жизни и людей. Тут же толпа двигалась медленно,
степенно. И если не знать, зачем сюда приехало столько народа, можно было
подумать, что присутствуешь на чинном провинциальном празднике.
Валерий Платонович отдыхал душой, любовался старинными домами,
утопающими в зелени огромных грабов, вязов, магазинчиками, игрушечными
башенками причудливых строений у минеральных источников с названиями "Юзя",
"Эдвард" и "Бронислава". Он даже сначала удивился, когда услышал замечание
спутника:
- Ай-я-яй, какой непорядок!
Профессор, что говорится, спустился с небес на грешную землю -
Иркабаев показывал на комки глины, оставленные грузовиками на асфальте.
- Кстати, говорят, при прежнем председателе горисполкома такого не
было, - заметил Мансур Ниязович. - Пока шофер не вымоет шины из шланга, со
стройки не выпускали. Вот это был хозяин.
- Знаете, а я бы даже не обратил внимания, - признался Валерий
Платонович.
- Не забывайте, - поднял палец Иркабаев, - я ведь тоже председатель
исполкома. Правда, райсовета...
- Да уж вижу. Все-то вас интересует, все вы подмечаете.
- А как же! Хожу, смотрю, прикидываю, что хорошего можно перенять. У
нас тоже красивый городок. Зеленый. Но здесь опрятней. И воздух такой
чистый.
- Ну, положим, теперь нигде на земле нет абсолютно чистого воздуха. В
Антарктиде и той обнаружена сажа в атмосфере, - заметил профессор. -
Издержки цивилизации.
- И у нас гари хватает, - горько усмехнулся Иркабаев. - Только это
издержки головотяпства. Надо же было додуматься построить асфальтовый завод
в черте города! Бьюсь с министерскими чиновниками и ничего не могу пока
поделать.
Они продолжали свою неспешную прогулку. Что поразило
Скворцова-Шанявского (а для этого не надо было иметь заинтересованный глаз)
- несметное количество фотографов. Они встречались буквально на каждом углу
- возле минеральных источников, памятников, санаториев, на площадях и
скверах.
- Господи! - не выдержал профессор, проходя мимо очередного скучающего
на стульчике человека у фотоаппарата на штативе и доски с образцами
продукции. - Их, по-моему, на каждого курортника по одному!
- Думаю, больше, - засмеялся Мансур Ниязович. И уже всерьез предложил:
- А может, воспользуемся услугами? Потом, в Москве, посмотрите на снимок и
вспомните, как мы с вами гуляли по Трускавцу. А?
Валерий Платонович замялся.
- Знаете, как-нибудь в другой раз. - Он провел рукой по лицу. -
Сегодня я выгляжу не очень...
- Хорошо, - не стал настаивать Иркабаев. - Еще успеется.
- Признаться, с годами пропадает желание фотографироваться, продолжал
оправдываться профессор. Сравниваешь с прежними фото и... - Он грустно
улыбнулся. - Как молоды мы были, как нравились себе.
- Э! - темпераментно взмахнул рукой Иркабаев. - Что вы! На молоденькой
можете еще жениться!
- Это у вас на Востоке такое возможно, - осклабился профессор.
- Когда-то было, а теперь... Равноправие. Чтобы раньше мужчина
занимался уборкой?! Позор на всю жизнь! А я, представьте себе, жене
помогаю. Понимаете, моя Зульфия ужасно боится пылесоса, стиральной машины,
так что приходится мне. А что поделаешь? - развел он руками.
- А дети?
- Дети! Попробуй заставь! У одного экзамены, у другого дельтоплан, у
третьего свидание. И я, в свои пятьдесят лет...
- Сколько, сколько? - невольно вырвалось у Валерия Платоновича.
- Ну, сорок девять, - поправился Иркабаев. - А что?
- Да так, ничего, - смутился профессор.
Он был уверен, что его новому приятелю шестьдесят, не меньше.
Иркабаев посмотрел на профессора, улыбнулся:
- Выгляжу старше, да?
- Что вы, младше! - соврал Валерий Платонович.
Но Иркабаев не поверил ему, вскользь заметив:
- Слава богу, что еще жив...
- Да бросьте вы! - успокоил его профессор. - Медицина нынче такие
чудеса творит! Простите, все хотел узнать, откуда у вас... - он провел
рукой по пояснице. - Съели что-нибудь такое?
- Это меня чуть не съели, - усмехнулся Мансур Ниязович.
Валерий Платонович бросил на собеседника вопросительный взгляд. Тот
спросил:
- Вы что, не читали, не слышали, что творилось у нас в Узбекистане?
- Разумеется, читал, разумеется, слышал, - поспешно ответил
Скворцов-Шанявский, хотя не совсем понимал, что конкретно имел в виду
Иркабаев. И на всякий случай добавил: - Но теперь, слава богу, навели
порядок...
- Навели... - снова усмехнулся Мансур Ниязович. - Прежнего
председателя райисполкома, который стучал на меня кулаками в своем
кабинете, перебросили в другой район. Секретарь райкома, который заставил
судью влепить мне срок, сейчас в Ташкенте большим начальником работает.
- За что? - опять невольно вырвалось у профессора. - Я имею в виду -
срок? - И, посчитав, что вопрос, возможно, не очень тактичный, извинился: -
Простите, конечно, за любопытство...
- Видно, мешал кое-кому, - пояснил Мансур Ниязович. - Поперек горла
стоял. Как это по-русски - правду матку резал. Ох и не любили у нас это!
- Только ли у вас! - покачал головой Скворцов-Шанявский. - Мне тоже
чуть не дали по шапке.
- А мне дали, - вздохнул Иркабаев. - Да что вспоминать!
- Нет-нет, - запротестовал профессор, - мне интересно... А то, знаете,
одно дело в газетах да по телевизору, а другое - от живого человека. Тем
более пострадавшего за справедливость... Присядем? - предложил он, как бы
приглашая своего спутника к доверительному разговору.
Они сели на пустую скамейку. Мансур Ниязович, поколебавшись немного,
начал с неожиданного вопроса:
- У вас было когда-нибудь желание бросить науку?
- Почему? - удивился Скворцов-Шанявский.
- Вернее, не бросить, а заняться практическим делом? - поправился
Иркабаев.
- Не было, - ответил профессор. - Объясню почему. Параллельно с наукой
я постоянно связан с практикой. Консультирую Госагропром, состою в
комиссиях, непосредственно участвую в разработке конкретных мероприятий.
- А у меня было другое... Закончил сельхозакадемию в Москве. Работал в
научно-исследовательском институте. Потом снова Москва - аспирантура,
защита диссертации.
- Значит, вы имеете научную степень, - обрадовался Скворцов-Шанявский.
- Коллега?
- Да, кандидат сельскохозяйственных наук. Затем снова НИИ, - продолжал
Иркабаев. - Лаборатория, опытное поле, совещания, симпозиумы... Вот,
собственно, в каком кругу я вращался. И знаете, Валерий Платонович,
наступил момент, когда я почувствовал, что больше не могу! Захотелось
самому, своими глазами увидеть, испытать, какая польза от моих научных
изысканий. Понимаете?
- Очень даже хорошо понимаю, - кивнул профессор. - Опыт - главный
критерий теории.
- Вы даже не можете себе представить, как я обрадовался, когда мне
предложили должность главного агронома крупнейшего колхоза! Я рвался, как
говорится, в бой! Мечтал применить на практике все свои знания, извините за
банальный штамп. И что же? Бой разгорелся, но совсем не тот, о каком я
думал. Нет, встретили меня отлично! Председатель колхоза, Герой соцтруда,
вручил ключи от нового дома, машину выделил, правда, без шофера. Но я сам
отлично вожу, имел собственный "Москвич". Кабинет, селекторная связь,
словом, как большой начальник в городе... Да-а, - протянул Мансур Ниязович,
поглаживая подбородок. - Фирма, как говорится, затрат не жалела. Я, значит,
с ходу окунулся. С утра до ночи на полях. Как раз уборка хлопка шла.
Колхозники, школьники, студенты... Рапортовали одними из первых в
республике. Урожай - рекордный! А я ничего не понимаю: урожай-то средний,
даже паршивый, можно сказать! Откуда дополнительные центнеры? - Иркабаев
замолчал.
- Приписки, что ли? - спросил Валерий Платонович.
- Приписки тоже были. Но главное - другое. Короче, представил я
председателю свои подсчеты. Ведь грамотный, вижу по загущенности кустов,
количеству коробочек. Он мне говорит: весна была плохая, три раза
пересевали, пришлось маневрировать. Пары засеяли... Ладно, думаю, наверное,
так надо. Хотя тут, - Иркабаев показал на сердце, - как-то неспокойно. Не
дай бог, узнают проверяющие, неприятности будут. Э, какое там! Из района,
из области, из самого Ташкента начальство приезжало, довольно осталось. Их
интересовало, чтобы на столе самый дорогой коньяк стоял, молодые жирные
барашки были да девушки красивые пели-танцевали!
- Точно, точно, - согласился профессор. - Все эти встречи, банкеты
процветали пышным цветом в застойно-застольные времена!
- Специально поваров держали! Не поверите, Валерий Платонович, у
председателя был один заместитель, который ничем не занимался, только
гостей принимал!
- Ну и ну! - покачал головой Скворцов-Шанявский.
- И на тосты были свои ГОСТы, - улыбнулся Иркабаев. - В районе
разработали четкую систему, для какой делегации кто и какой тост
произносит. Приехали, например, механизаторы, комбайнер произносит тост за
научно-техническую революцию в кишлаке... Если гости женщины, то пожилая
колхозница поднимала бокал за детей планеты и мир во всем мире. А
хлопкоробов встречали тостом за полновесную коробочку!
- Смотри-ка! - хмыкнул профессор.
- Но это все не главное. Самое страшное - обман, на котором держались
так называемые достижения колхоза! Когда я докопался, волосы встали дыбом!
Собственно, и копать-то особенно не надо было. Сеяли, допустим, на двух
тысячах гектаров, а отчитывались, будто урожай собран с тысячи. Вот откуда
лишние центнеры!
- Позвольте, Мансур Ниязович, - перебил профессор, - а земли откуда?
- Все засевали хлопком. Не только пары, но и пастбища, бахчи, огороды!
А какой у нас виноград выращивают! Тайфи, джаус, дамские пальчики - мед! А
дыни!
- Знаю, знаю! - проглотил слюну профессор, вспомнив Самарканд. -
Длинные такие...
- Мирзочульские, наверное, - кивнул Иркабаев.
- Во-во! Прямо во рту тают! Аромат - с ума сойти можно! Друзья
угощали, когда я был в ваших краях.
- А могли бы запросто покупать в Москве в магазинах, если бы не
авантюра с хлопком. Впрочем, махинации с землей - это арифметика. А вот с
барашками - тут прямо алгебра получается!
- В каком смысле? - не понял Скворцов-Шанявский.
- Рапортовали, что у нас в хозяйстве получают от ста овцематок по сто
восемьдесят - сто девяносто ягнят!
- Это как, много или мало? - спросил профессор. Я, знаете, в
животноводстве не шибко силен.
- Да столько получить просто невозможно! - воскликнул Иркабаев. -
Овцы, как правило, рожают одного ягненка. Двойню - редко. А тут выходило,
что почти у каждой по два. Даже в специальных условиях немыслимо добиться
пять двойняшек на десяток овцематок! Понимаете?
- И этой липе верили? - недоуменно посмотрел на собеседника профессор.
- Э, дорогой Валерий Платонович, - усмехнулся Иркабаев, - сами же
говорите: вы в курсе, что происходит в сельском хозяйстве... Неужто не
помните, что творилось?
- Еще бы! На бумаге рекордные урожаи, привесы, надои, а на самом
деле... - Профессор махнул рукой.
- Вот и у нас так было в колхозе... Я, наивный человек, выступил на
собрании. Раис, это по-нашему значит председатель колхоза, грубо оборвал
меня. Его подхалимы набросились, стали говорить, что я клевещу, развожу
склоку. Вместо обсуждения недостатков в колхозе стали обсуждать меня.
Кончилось знаете чем?
- Догадываюсь, - кивнул профессор. - Выговор влепили?
- Строгий! Райком утвердил. Да-а, - снова провел рукой по подбородку
Иркабаев. - Поехал я в обком, правду искать. Какая там правда! Даже
разговаривать не стали! Но отступать не в моих правилах, и я написал в
Ташкент, в ЦК компартии республики. И не только о приписках и обмане, а еще
и о взятках, которые берут некоторые ответственные лица, как расхищается
народное добро.
- Смелый вы человек! - хмыкнул Скворцов-Шанявский.
- А что? Посмотрели бы вы, как они жили! - возмущенно произнес Мансур
Ниязович. - Не дома, а дворцы, честное слово! Сыну или дочери свадьбу
справляют - тысячи две - три гостей! А подарки молодым? "Волги", импортные
гарнитуры, ковры... На тепленькие места назначали только родственников.
Жены их ходили все в золоте и бриллиантах! Никого не стеснялись... До того
дошло, что даже доходные должности покупались и продавались. Взятки брали
десятками и сотнями тысяч рублей! Собственно, им и считать-то уже было
лень... Видели когда-нибудь ящик из-под чешского пива? - вдруг спросил он.
- Вообще-то я пиво не пью...
- Короче, если набить такой стандартный ящик сторублевками, будет
пятьсот тысяч. Иркабаев усмехнулся. - Пятьдесят тысяч больше или меньше -
не имело значения.
- Ну и ну! - покрутил головой ошарашенный профессор.
- Для меня моя борьба кончилась печально. Темную устроили. Ночью, в
переулке... Очнулся в больнице.
- Неужто? - заохал Валерий Платонович. - Ну и порядочки! Хоть знаете,
кто?
- Откуда! Милиция не нашла... Но это, оказывается, было
предупреждением, - рассказывал дальше Иркабаев. - Зульфия приходила в
больницу, плакала. Подумай, говорит, о детях, обо мне... А я и отвечаю: вот
именно о детях я и думаю! Как им жить? Кем они вырастут? Бессовестными
хапугами, с какими столкнулся я, или честными трудягами? Но разве женщине
докажешь? - Он улыбнулся. - Нет, женщин мы любим, но только за красоту, за
нежность. Однако советоваться лучше с мужчиной... Выписался я из больницы,
пошел к другу. Очень честный человек. Работал начальником управления в
облисполкоме и, представьте себе, сам отказался от поста! Говорит, хочу
спать спокойно... Всю ночь мы говорили. Друг рассказал, как его тоже хотели
втянуть во всякие темные дела. В области, говорит, справедливости не
добьешься. Утром я сел на поезд и махнул в Ташкент. Решил пойти прямо к
товарищу Рашидову.
- Нашли к кому, - с усмешкой заметил профессор. - Ну и как, дошли до
Рашидова?
- Какое там! - протянул с кривой гримасой Иркабаев. - На первой же
остановке сняли с поезда, защелкнули наручники - и в изолятор временного
содержания.
Скворцов-Шанявский, уже подготовленный к самым невероятным поворотам в
печальной исповеди Иркабаева, и тот поразился.
- Ну, знаете! Прямо не верится, что в наше время такой произвол! И за
что, по какому праву?
- Не волнуйтесь, повод нашли! Целое дело состряпали... Приговор я
опротестовал, однако жалобу во всех инстанциях отклонили. Но я не сдался и
в колонии. Писал, требовал пересмотра дела. Зульфия тоже молодец, не сидела
сложа руки, дошла до заместителя Генерального прокурора. Тот принес
протест, приговор отменили, а дело направили на новое расследование. В это
время как раз произошли большие перемены. В республике и во всей стране...
Мое дело попало к очень хорошему следователю, справедливому и дотошному.
Разобрался всесторонне. Дело прекратили. С меня сняли все обвинения,
восстановили в партии.
- Ну, а те, кто вас травил, упек в колонию?
- Председателя колхоза арестовали. Между прочим, в компании со многими
бывшими ответственными работниками области. Секретарь обкома тоже
привлечен... Но пока по-настоящему наказаны лишь мелкие сошки - главный
бухгалтер колхоза, следователь, который вел мое дело. Они сидят. Кое-кто
вообще отделался легким испугом. А нужно вырывать с корнем всю сорную
траву! - темпераментно размахивал руками Мансур Ниязович. Конечно, сделано
многое, но до полного порядка еще далеко.
- Да-да, нужны более решительные действия. А у нас все еще некоторые
действуют по принципу: на комара - с дубиной, на волка - с иголкой, на льва
- с гребешком...
Слова профессора так понравились Иркабаеву, что он аж хлопнул себя по
коленям. Потом решительно поднялся.
- Ладно, посидели, поговорили, гулять еще надо...
Было видно, что горькие воспоминания разбередили ему душу, всколыхнули
старые обиды, о которых он очень не хотел бы вспоминать. Однако Валерия
Платоновича интересовали подробности, касающиеся того, как наводится
порядок у них в районе, в частности, в торговле овощами и фруктами, много
ли людей привлечено к уголовной ответственности, которые были замешаны в
спекуляции и хищениях.
- Взялись крепко, - ответил Мансур Ниязович. - Но еще, как я уже
говорил, пахать и пахать.
Перед ними замаячило крытое сооружение с надписью "Юбилейный".
- Зайдем? - предложил Иркабаев.
- Что это?
- Базар. Зелени хочу купить.
- То, что нужно! - обрадовался Валерий Платонович. - У меня как раз
яблоки кончились.
- А я к ним как-то равнодушен, - признался Иркабаев.
- И зря! Честное слово! Казалось бы, старый, как мир, расхожий
продукт, а в нем все время открывают новые поразительные качества! Просто
необыкновенные!
Мансур Ниязович вдруг хитро улыбнулся.
- Значит, Ева, давая Адаму яблоко в раю, хотела не соблазнить его, а
просто заботилась о его здоровье?
- В любом случае она знала, что делала! - рассмеялся профессор.
Прилавки были еще по-весеннему небогаты. Ранняя зелень, прошлогодние
соленья, зимние яблоки. Иркабаев купил кинзу, укроп, петрушку. Валерий
Платонович остановил свой выбор на желтоватой, словно лучившейся изнутри,
семиренке. Он тут же принялся за самое большое яблоко.
- В них, наверное, и витаминов-то уже не осталось, - заметил Мансур
Ниязович. - Всю зиму пролежали...
- Пускай, - жуя, ответил профессор. - Главное - пектины.
Иркабаев приценился к помидорам. Цена повергла его в смятение - десять
рублей за килограмм.
- У вас небось куда дешевле, - сказал Скворцов-Шанявский.
- Пять рублей.
- Не может быть! - не поверил профессор.
- Первые! Это осенью, когда самый урожай, их девать некуда! Горы
гниют! Тракторами запахиваем в землю... Транспорта вывозить не хватает.
- А у нас в Москве - очереди! Неужели нельзя наладить хотя бы
консервирование? Соки делать, томат-пасту. Это же дефицит.
- Да мы могли бы завалить всю Российскую Федерацию пастой! Не хватает
производственных мощностей и перерабатывающей техники. Шлем заявки - все
впустую.
- Погодите, я, кажется, смогу вам помочь, - сказал профессор.
- Нет, вы серьезно? - даже приостановился Иркабаев.
- Ну конечно! Представляете, был я перед отъездом сюда в одной из
областей Нечерноземья. В командировке. На базе РАПО стоят ящики. Спрашиваю:
что? Да вот, говорят, прислали импортное оборудование для производства
томата-пасты, а на кой ляд оно нам?
- Это же надо! - возмутился Иркабаев. - А мы задыхаемся!
- Хотите, я устрою его вам? - предложил профессор.
- Век буду благодарен! - схватил профессора за рукав Мансур Ниязович.
- Что нужно?
- Официальное письмо. Я скажу, кому и куда.
- Сделаем, сделаем!
- Ну, и вам надо бы не остаться в долгу перед товарищами, кто отправит
оборудование.
- В каком смысле? - насторожился Иркабаев.
- Пару вагонов арбузов, дынь, винограда...
- Ради бога! Скажите только куда!
Профессор пообещал в ближайшую встречу сообщить координаты - записная
книжка была в санатории.
Иркабаев заботливо поинтересовался, не устал ли его спутник.
- Неужто я похож на старую развалину? - деланно обиделся Валерий
Платонович.
- По сравнению с Беном Сальмином Мували вы совсем ребенок, - заметил с
улыбкой Мансур Ниязович.
- С кем? - переспросил профессор.
- Жителем султаната Оман - Мували, - пояснил Иркабаев. - Как пишут в
газете, ему недавно исполнилось сто пятьдесят лет. Очень бодрый старик.
- Какая уж бодрость в такие годы, - усмехнулся Скворцов-Шанявский. -
Никаких удовольствий от жизни.
- Вовсе нет. Этот старец еще - ого-го! И мясо ест, и мед... Даже
мечтает жениться. В четвертый, между прочим, раз.
- Вот дает! - покачал головой Валерий Платонович.
- А вы говорите! Да на вас все время дамочки заглядываются, -
продолжал подначивать приятеля Мансур Ниязович.
- А что? Мы еще можем!
Скворцов-Шанявский приосанился, подтянулся. И без того хорошее
настроение посветлело еще больше, словно солнце засверкало ярче, а люди
вокруг стали приветливее и милее. Особенно - прекрасный пол.
"Господи, сколько вокруг прелестных женщин! - подумал профессор. -
Нет, надо встряхнуться, окунуться в розовый туман!.."
Валерий Платонович тихонько засмеялся. Увидев удивленное лицо
Иркабаева, он спохватился, откашлялся и сказал, поводя вокруг себя рукой:
- Красотища какая!
- О, это старинный парк! - подхватил Иркабаев. - Деревьям по сто и
более лет!
Они шли под сенью развесистых крон, уходящих высоко в небо. Гомонили
тысячи птиц, от их возни ветви и листья ходили ходуном.
Наблюдая за женщинами, профессор заметил странную вещь - многие из них
были с зонтиками. И это в ясную погоду, да еще в тени! Он поделился
наблюдением с Иркабаевым. Тот не успел ответить - мимо них спешила молодая
женщина в белом платье и тюбетейке, из-под которой падали на плечи две
толстые иссиня-черные косы.
- Ранохон! - окликнул ее Иркабаев. - Земляков не узнаешь, да?
Нехорошо, дочка...
Та, извинившись по-русски, о чем-то сердито заговорила по-узбекски,
прижимая правую руку с платочком к плечу.
Когда она отошла от них, Мансур Ниязович покачал головой:
- Вот вам и птички! Платье бедняжке испортили. Первый раз надела,
говорит...
Скворцов-Шанявский невольно посмотрел наверх, на шумный базар
пернатых.
- Теперь понимаете, зачем зонтики? - спросил Иркабаев.
- В таком случае, - прибавил шагу профессор, - подальше от этой
красоты!
Он боялся за свой светло-кремовый костюм, очень молодивший его, как
считал Валерий Платонович.
Они подошли к его санаторию.
- Жаль расставаться, - профессор протянул руку своему новому приятелю.
- Но, увы, режим.
- Да и мне надо спешить, - кивнул Мансур Ниязович, - озокерит ждет...
До завтра, значит?
- До завтра. У бювета.
На этом распрощались.
В свои шестьдесят два года Валерий Платонович не утратил вкуса к
женскому полу. Определен был круг женщин, с которыми он заводил романы. Что
касается образования - лучше не выше среднего. От интеллектуалок он
буквально шарахался. Волевых и очень уж целеустремленных вежливо обходил.
Особенно преданных б...
