Анатолий Алексеевич Безуглов. Черная вдова
страница №8
...оялся.С мягким характером, умеренным темпераментом, не слишком
принципиальные, желательно сентиментальные - вот его идеал.
По способу ухаживания Валерий Платонович относил себя к категории
вольных художников. Ему нравились импровизации, порыв. Добавленные к его
респектабельности, светским манерам и общей солидности, включая
материальную, они всегда давали великолепный эффект. Неудачи сводились к
минимуму.
Однако в Трускавце дело с налаживанием сердечных контактов имело свои
трудности. Право же, мысли о том, что у намеченной избранницы камни в
печени или панкреатит, не способствовали любовному настрою. О чем шептаться
в нежном экстазе? О пользе "Нафтуси", об эффективности озокерита или
доморощенных способах избавления от камней в желчевыводящих путях?
Профессор, болезненно относящийся к своей хворобе, инстинктивно
стремился к здоровому молодому телу. Поэтому на женщин из своего санатория
он смотрел чисто платонически. Не бежал общения, но планов никаких не
строил. Да и встречая других курортниц, тоже не забывал, зачем они в
Трускавце, заранее ставя на них крест как на объекте ухаживания.
Конечно, была другая возможность - познакомиться с кем-нибудь из
местных. Но как к ним подступишься? Не подойдешь ведь просто так на улице.
Случайных знакомств Скворцов-Шанявский не признавал.
Вот почему он, гуляя по городу, внимательно всматривался в лица
молоденьких женщин, пытаясь узнать ту случайную знакомую, с которой судьба
свела его в новогоднюю ночь в Средневолжске.
В который раз Валерий Платонович ругал себя за то, что не взял у нее
адрес. Хотя бы узнать фамилию - в паспортном столе разыскать было бы пара
пустяков.
Правда, координаты Орыси были известны Эрику Бухарцеву, шоферу
Скворцова-Шанявского, теперь уже бывшему. С ним они расстались месяца два
назад, и Эрнст уехал куда-то из Москвы.
Признаться честно, хотя профессор знал, что Орыся разведенка, на нее у
него видов не было. Но ведь у нее есть знакомые, приятельницы и подруги. А
в каждой клумбе всегда отыщется цветочек, ароматом которого захочется
насладиться.
Однако сколько Валерий Платонович ни фланировал по улицам Трускавца,
казалось, не было улочки, уголка, куда бы он не заглянул (и не один раз), -
Орысю пока нигде не встретил.
Неизменным спутником профессора являлся Иркабаев. Они встречались
каждый день и сошлись весьма близко. Ко всему прочему, Мансур Ниязович был
хорошим гидом по городу.
Они частенько наведывались на рынок. Иркабаев недоумевал: бушует май,
весна глядит на лето, а цены на зелень почти не снижались.
- Жена пишет, у нас такая же история! - возмущался Мансур Ниязович. -
Что делается с базаром, а? Как бороться с рвачами? Это же форменный грабеж!
- Цены зависят от предложения и спроса. Пока мы не наводним рынки
овощами, фруктами, зеленью и другой продукцией, диктовать цены будет
частник. Ситуацию можно изменить только изобилием в госторговле и
кооперации. Остальное - чистый волюнтаризм! Призывы, как и ограничения, -
не выход!
- У узбеков есть хорошая пословица: сколько ни говори халва, во рту
слаще не станет... А мы пока в основном болтаем, - заключил Мансур Ниязович
сердито.
На рынок они продолжали ходить, хулили цены и все равно покупали то, в
чем не хотели себе отказывать.
Однажды Иркабаев предложил:
- Валерий Платонович, а не побродить ли нам по лесопарку?
- Охотно, - согласился Скворцов-Шанявский.
Было воскресенье, свободный от процедур день.
От центра города пришлось идти минут двадцать. По пути купили в
кондитерском магазине сладостей. Конфеты и печенье предназначались для
медведей и диких кабанов. Кстати, кабаны гуляли в лесопарке, где хотели.
Мансур Ниязович всю дорогу чему-то улыбался, тихонько напевал.
- Вижу, вы сегодня в настроении, - заметил профессор. - Добрые вести
из дома получили?
Жена Иркабаева чуть ли не каждый день слала ему письма, звонила. И
вообще, как понял Скворцов-Шанявский, его узбекский друг был завзятым
семьянином, чьи мысли целиком занимали дела детей. И хотя Валерий
Платонович был чужд этого, но сочувственно наблюдал за Мансуром Ниязовичем.
- Представляете, сын прислал деньги! - с удовольствием откликнулся на
любимую тему Иркабаев. - Ахрорджан!.. Пишет: папа, не отказывай себе ни в
чем. Понимаете, самому в Москве нужно на кино, мороженое, а он...
- Ну, положим, вашему сыну мороженое уже не по возрасту как бы, -
улыбнулся Скворцов-Шанявский. - Девицу следует водить в ресторан.
- Это я так, - засмеялся Мансур Ниязович. - Он для меня еще пацан.
- Из каких это заработков он отвалил вам? - поинтересовался профессор.
Про своего первенца и гордость Ахрора Иркабаев прожужжал профессору
все уши, и тот знал об аспиранте почти все.
- Статья большая вышла, - ответил Мансур Ниязович. - Научная. Гонорар
получил.
- Внимательный у вас парень. Другой бы прокутил да еще постарался
содрать с родителей, а он...
- Ахрорджан молодец! - с гордостью произнес Иркабаев. - Очень
самостоятельный. Вот с таких лет... В детстве мы его не баловали, не на что
было. Я - мэ-эн-эс...
- Младший научный сотрудник, - кивнул профессор. - Сто пять рублей в
месяц.
- Семьдесят.
- Да-да, - вспомнил Скворцов-Шанявский. - Тогда были жутко низкие
ставки.
- Ну, а Зульфия еще училась в педтехникуме. Хорошо, нам ее родители
помогали. Они в кишлаке жили. Деньжат, правда, не очень подкидывали, в
основном - натурой, что в саду и огороде росло. Не хватало, конечно. Тесть
привезет осенью виноград, дыни, говорит: айда, Ахрорчик, на базар
продавать. Сынишка любил торговать. Да и мы с Зульфией считали, пусть
учится жизни.
- Не боялись, что разовьются не совсем правильные наклонности? -
осторожно спросил профессор. - С малолетства привыкать к торгашеству...
- А лучше было бы, если бы он крутил собакам хвосты и рос бы
потребителем? - усмехнулся Иркабаев. - Нет, я считаю, дети с раннего
возраста должны понимать, что к чему и почем фунт лиха! Хочешь в кино или
мороженое - заработай!
- Ну, работа работе рознь. Я понимаю еще сдавать макулатуру,
металлолом... - начал было Валерий Платонович.
- Продавать на базаре честно выращенные дедушкой овощи не зазорно! -
прервал его Мансур Ниязович. - Мыть посуду в столовой или подмести улицу -
в этом тоже ничего постыдного нет. Мы кричим на каждом углу, что детей надо
приучать к труду, что любой труд - чистый. Понимаете, чистый! Лишь бы ты
своими руками. Но растим-то их белоручками: это, мол, непрестижно, позорит
родителей. А я, признаюсь, когда Ахрор сказал мне однажды, что иногда в
студенчестве - он тоже окончил сельскохозяйственную академию - грузил сахар
на товарной станции, мне было как маслом по сердцу! Домой не писал:
пришлите денег. У меня были, не волнуйтесь. Нет, ночь не спал, а заработал
на модные туфли. Ведь, в сущности, дело не в каких-то там рублях...
- Ну, положим, и в них тоже.
- Да-да, я хотел сказать, не только в них, - поправился Иркабаев. -
Гордость у человека появляется. Другие дети как: дай, папа, дай, мама...
Что выйдет из такого? Попрошайка, иждивенец! Самолюбия ни на копейку! И у
самих родителей положение не очень хорошее - выходит, ты сыну или дочери
подачку даешь, любовь покупаешь... А знаете, что заявила мне недавно дочка?
Зачем, говорит, ты все время твердишь мне: учись, учись, читай побольше
книжек, а то школу не закончишь, в институт не поступишь? Не нужен мне
институт, ты и так сделаешь меня директором кинотеатра.
- Почему именно кинотеатра?
- Очень кино любит, - пояснил Иркабаев. - Это же страшно! Соплюшка
совсем, а уже знает, что в жизни существует блат.
- Страшно, - согласился Валерий Платонович, - это вы верно
выразились... Сейчас твердят: будьте активны, проявляйте принципиальность,
стойте на честной гражданской позиции... Откуда им взяться? Ведь столько
лет взращивалась, культивировалась беспринципность и приспособленчество!
Они не заметили, что уже не только добрались до лесопарка, но и
углубились в него. Пронизанный тропинками, он поражал диковинными деревьями
и кустарником. Тут росли редкие экзотические растения - сосна Веймутова,
самшит, уксусное дерево.
Забыв о мирских заботах, проблемах, профессор брел по лесопарку, вертя
головой направо и налево, очарованный необыкновенной растительностью.
Мансур Ниязович тоже весь отдался созерцанию. Народу было здесь не очень
много, не как в самом Трускавце, но все же нельзя было сказать, что место
уединенное.
- Где же кабаны? - спросил Скворцов-Шанявский.
И не успел он произнести эти слова, как послышались крики, шум и на
тропинку, по которой они шли, выбежали мужчина и молодая женщина. Они были
возбуждены, о чем-то громко спорили.
Приблизившись, наши спутники увидели следующую картину: мужчина задрал
разорванную штанину, а женщина перевязывала ногу носовым платком, сквозь
который сочилась кровь.
- Говорила же тебе, не подходи! - всхлипывала женщина.
- Да брось, Таня! - успокаивал ее пострадавший. - Ничего страшного. Он
же ручной.
- Ничего себе ручной! - дрожащим от пережитого волнения голосом
продолжала женщина. - Страшилище этакое! Клыки - как у быка рога! Подденет
в живот - все кишки наружу!
Иркабаев спросил, что случилось, не нужна ли помощь.
- Спасибо, ничего не надо, - ответил мужчина. - До свадьбы заживет.
- Ишь, храбрец нашелся! - поднялась с корточек женщина и пояснила: -
Представляете, идем по парку - кабан выскочил. Морда - во, клыки торчат,
как кинжалы. Федя решил почесать его за ушком. Ну, что, доигрался? -
повернулась она к своему спутнику.
Происшествие это подействовало на профессора не самым лучшим образом.
- Что, медведи тоже разгуливают на свободе? - спросил он Иркабаева,
когда они отошли от пострадавшего.
- Нет-нет, - заверил Мансур Ниязович. - Да вы сами сейчас увидите.
Валерий Платонович бодрился, не подавал вида, что ему расхотелось
гулять по лесопарку, пытался даже насвистывать веселую мелодию, однако
мысли о возможности встретить полудикого вепря не давали покоя.
Скоро они подошли к ограде, внутри которой была клетка. В ней и
находились медведи - пара довольно крупных животных.
"Слава богу, - облегченно вздохнул Скворцов-Шанявский, глядя на
двойное ограждение. - Эти-то не вырвутся".
Посмотреть на косолапых собралось десятка полтора людей. Мишки знали,
что от любопытствующих можно получить подачку, и вели себя соответственно.
Как всякие попрошайки. Сладости, которые кидали им в клетку, подхватывались
чуть ли не на лету и тут же отправлялись в рот.
- Смотрите-ка, вон тот, гривастый, обиделся, - сказал Иркабаев.
Действительно, одному из медведей лакомства досталось меньше, и он,
словно бы нахмурившись, отошел в дальний угол. И сколько смотритель (он
находился между внешней оградой и клеткой) ни упрашивал его взять печенье
или конфету, упрямился.
- Как у людей, - заметил с усмешкой кто-то. - С характером...
Вдруг раздался женский визг. У профессора похолодело внутри, и он
схватил за руку Иркабаева. Буквально в нескольких метрах был кабан. С
ощетинившимся загривком и грозно торчащими клыками он приближался к людям.
Толпа бросилась врассыпную. Валерий Платонович, объятый ужасом, тоже
побежал.
- Не бойтесь! Постойте! - кричал сзади Иркабаев, пытаясь догнать
профессора. - Да посмотрите же, все в порядке!
Скворцов-Шанявский наконец остановился, оглянулся.
Кабан удалялся в чащу... с каким-то смельчаком на спине.
Профессор с трудом перевел дух.
- Ну, знаете, - держась за левую сторону груди, прохрипел он, - от
таких штучек можно раньше времени на тот свет.
Иркабаеву было неловко, ведь инициатором прогулки являлся он. Мансур
Ниязович пытался все превратить в шутку, но Валерий Платонович долго не мог
прийти в себя, твердя, что в лесопарк он больше ни ногой. Они уже давно
вернулись в город, а профессор нет-нет да оглядывался по сторонам, словно
ожидая из-за каждого угла нападения хищного зверя.
Окончательно он успокоился лишь тогда, когда они добрались до толпы у
бювета и слились с людской массой.
Они решили устроиться где-нибудь на скамейке и отдохнуть. Проходя мимо
очередного фотографа, Иркабаев обратил внимание спутника на реквизит.
- Может, рискнем? - подмигнул Мансур Ниязович.
Профессор не смог сдержать улыбку. Можно было сняться у декоративного
колодца, красочного, со всяческими завитушками и украшениями. Местный, так
сказать, колорит. Здесь же стоял автомобиль - дедушка современных
лимузинов. Надевай цилиндр, краги, садись за руль, и фотограф перенесет вас
в первое десятилетие нашего века... Запечатлевал он клиентов и просто на
фоне бювета.
Что особенно умилило Скворцова-Шанявского, так это табличка,
прикрепленная к штативу: "Вас обслуживает мастер художественной фотографии
Роман Евграфович Сегеди. Качество гарантирую! Срок исполнения - двадцать
часов!"
Сам мастер Сегеди сидел рядом на стульчике, лениво потягивая
пепси-колу прямо из бутылочки. Он тоже был весьма колоритен, с длинными
прямыми волосами а-ля Гоголь. Но в отличие от великого писателя имел еще
свисающие ниже подбородка запорожские усы.
Валерий Платонович спросил у него:
- Простите, а почему именно двадцать часов, а не сутки?
Мастер, почуяв потенциальных клиентов, отставил пепси-колу, встал со
стула. И вдруг на плечо профессора легла чья-то рука. Он быстро обернулся.
А дальше...
Валерий Платонович даже не смог крикнуть. Перехватило горло, сердце
сдавил железный обруч. Сзади, оскалив розовую пасть с длинными желтоватыми
клыками и протягивая к его лицу кривые, словно покрытые лаком когти, стоял
на задних лапах огромный медведь.
У профессора все поплыло перед глазами, и он провалился в бездну.
Сколько он был без сознания, определить не мог. Возвращалось оно
медленно, отрывочно.
Запах нашатыря, камфоры... Боль в руке на внутреннем сгибе локтя.
Потом его куда-то везли на машине. Смутные видения - то Иркабаев, то
человек в докторской шапочке, то испуганное прекрасное лицо молодой женщины
с очень знакомыми чертами...
Окончательно Скворцов-Шанявский пришел в себя в больничной палате. Он
лежал на койке без пиджака и туфель. И уже другой врач, пожилая женщина,
мерила ему давление.
- Ну, как вы? - уже совсем отчетливо услышал ее голос Валерий
Платонович.
Он вспомнил розовую пасть, жуткие клыки и чуть приподнял голову,
стараясь разглядеть себя - за что же цапнул медведь.
- Лежите, - ласково, но настойчиво попросила доктор. - Гипертонией не
страдаете?
- Нет, а что? - не понимая, почему же он в больнице, если все цело и
боли в теле не чувствуется, ответил профессор.
- Давление немного подскочило, - сказала врач. - Как же так, дорогой
товарищ? - с ноткой осуждения продолжала она, будто виноват был сам Валерий
Платонович.
- Медведь же, не заяц... - нахмурился Скворцов-Шанявский.
- Ваш медведь стоит за дверью и плачет, - улыбнулась женщина и
поднялась. - Два-три дня я вас понаблюдаю. Медсестра из приемного покоя
сейчас занята, оформим попозже. Не вставайте пока.
И вышла, оставив профессора в недоумении насчет медведя.
В комнату буквально влетел Иркабаев, а с ним... Орыся!
Да, да, это была она, хотя узнать в молодой заплаканной женщине ту
Орысю, что видел Скворцов-Шанявский в Средневолжске, было трудно.
- Валерий Платонович, умоляю, простите! - бросилась она к кровати. - Я
не хотела, честное слово!
Профессор и вовсе опешил, не понимая, какое отношение имеет Орыся к
тому, что он в больнице. Валерия Платоновича больше занимал вопрос, каким
образом она так преобразилась. Он все еще не мог поверить, что та
невзрачная, какая-то забитая, некрасиво одетая женщина - истинная
красавица!
А Орыся продолжала:
- Я так обрадовалась, увидев вас...
- Я тоже... тоже рад! - профессор схватил протянутые к нему руки. -
Ругал себя, что не взял ваш адрес. Да вы садитесь, садитесь!
- Господи, я так испугалась! - присела на краешек койки Орыся. - Дура,
надо было подумать!
- Объясните наконец, о чем это вы? - спросил Скворцов-Шанявский, не
выпуская ее рук и радуясь, что она не пытается их высвободить. Он
откровенно любовался редкой красотой.
- Так это же я... - пролепетала Орыся. - Ну, лапу вам на плечо...
- Вы? - изумился профессор.
- Да, - кивнула Орыся. - Я работаю у фотографа.
Тут только до Валерия Платоновича дошел смысл происшедшего.
Он не знал, как реагировать. "Шутка" могла плохо кончиться.
- А что, получилось довольно натурально! - бодро сказал профессор.
Он даже посмеялся над собой и попытался реабилитироваться перед
Орысей, объяснив свой обморок тем, что находился под впечатлением событий,
случившихся незадолго в лесопарке.
Орыся вновь стала просить прощения за легкомысленный поступок, но
Валерий Платонович замахал руками:
- Полно вам, инцидент исчерпан! Нет худа без добра: вы рядом, и это
чудно!
- Ну, слава богу, - немного успокоилась Орыся.
- Одного не пойму, - сказал профессор. - Вы, с вашими внешними
данными, и прячетесь в шкуру!
- А мне нравится, - ответила Орыся. - Работка - не бей лежачего. На
свежем воздухе. Да и понять можно... Вы знаете, как любят сниматься рядом
со мной? Вернее, якобы с живым медведем! Отбоя нет!
- Я предпочел бы в таком виде, какая вы сейчас, - улыбнулся Валерий
Платонович. - Верно, Мансур Ниязович? - повернулся он к Иркабаеву, смиренно
стоящему у изголовья кровати.
Тот развел руками, закатил глаза, давая понять, что это было бы верхом
блаженства.
Их беседу прервала врач, появившаяся в палате с медсестрой. Она
вежливо попросила Иркабаева и Орысю удалиться, так как больной нуждался в
покое. Те попрощались и вышли, пообещав навестить Валерия Платоновича
завтра же.
Скворцов-Шанявский облачился в больничную одежду. Заполняя карту, врач
поинтересовалась, случались ли у него подобные обмороки раньше.
- Не припомню, - ответил профессор. - Возраст, дорогой доктор! Нервы
уже не те. Поверьте, я не из трусливых. Но ведь зверь!.. Не знаешь, что у
него на уме. Знали бы вы меня в молодости! Шел на вражескую пулю и не думал
о смерти! Сам черт не брат!
- Воевали, значит? - уточнила доктор.
- И где! В частях особого назначения! В тылу у немцев подрывал поезда,
склады с боеприпасами и горючим. Не раз случалось отбиваться чуть ли не
голыми руками от вооруженных до зубов фрицев! - профессор грустно
улыбнулся. - Конечно, глядя теперь на меня, в это трудно поверить. Но, как
говорится, из песни слов не выкинешь, - было, доктор, было!
- Почему же трудно? - пожала плечами врач. - Тело у вас сбитое,
крепкое, как у атлета.
- Эх, кабы еще не этот чертов желчный пузырь! - произнес в сердцах
Скворцов-Шанявский.
- Не волнуйтесь, вылечат, - с улыбкой обнадежила его доктор.
Закончив оформление больничной карты, она порекомендовала профессору
заснуть - это для него сейчас было наилучшим лекарством.
На следующий день первым посетил Скворцова-Шанявского Иркабаев. Он
заявился с сумкой, из которой по палате разнесся аромат знойного узбекского
лета. Расспросив Валерия Платоновича о здоровье, Мансур Ниязович
торжественно вынул гостинец - оплетенную каким-то засохшим растением дыню и
тяжелую гроздь винограда.
- Откуда такое чудо? - всплеснул руками профессор.
- Из дома земляк привез.
- Но ведь еще только конец весны? - удивился Скворцов-Шанявский.
- У нас умеют сохранять, - пояснил Иркабаев. - С осени и почти до
нового урожая держится. Даже слаще становится... Кушайте, дорогой Валерий
Платонович, силы дает, скорей поправитесь.
И вот, когда он был уверен, что Орыся не придет, в дверь постучали.
- Да-да! - откликнулся профессор.
Сердце его забилось от счастья - в палату входила она! В накинутом на
плечи белом халате, в модных брючках до щиколоток, блузке с бантом и
пиджаке с широкими прямыми плечами.
Однако радость Скворцова-Шанявского несколько померкла, когда вслед за
Орысей, робко протиснувшись в дверь, вошел патлатый фотограф. В руках у
Сегеди была объемистая сумка.
- Извините, Валерий Платонович, - после взаимных приветствий сказала
Орыся, - никак раньше не могли. Ни минуты свободной! Как назло, клиент за
клиентом! Даже очередь...
- Радоваться надо, - улыбнулся профессор. - Небось выполнили план.
- Перевыполнили! - ответил мастер художественной фотографии, ища, куда
бы выложить содержимое сумки.
Орысю это тоже, видимо, интересовало.
- Еда, наверное, здесь неважная, вот мы и... - начала было она, но
Скворцов-Шанявский замахал руками:
- Ради бога, ничего не надо!
- Так не положено, - солидно произнес Сегеди и стал выкладывать на
тумбочку свертки.
Тут был и сервилат, и балык, и черная икра.
- Братцы, милые! - взмолился профессор. - Я вам честно говорю: нельзя
мне все это! Диета!
Фотограф хмыкнул, почесал затылок.
- А свежие огурчики и помидорчики? - спросил он. - Апельсины?
- Ну, это еще куда ни шло, - вздохнул профессор.
Положив цитрусовые и овощи в тумбочку, Сегеди напоследок вынул бутылку
дорогого марочного коньяка.
- Ни-ни! - решительно возразил Скворцов-Шанявский. - Смерть для меня!
Фотограф нехотя засунул бутылку обратно в сумку.
Орыся села на стул, Сегеди - на вторую койку. Начались расспросы о
здоровье. Поинтересовалась Орыся и тем, кто еще лежит в палате с
профессором.
- Эта койка пустует, - ответил Валерий Платонович. - Так что я тут
один.
Профессор, разумеется, не пояснил, что к нему не будут никого
подселять по его же просьбе. За соответствующую "благодарность" старшей
медсестре. Главное, Скворцов-Шанявский хотел дать понять Орысе, что в
случае чего - им мешать не будут. Но, похоже, на этот намек она не обратила
внимания и спросила:
- Вы случаем не знаете, как там Лена Ярцева? Ну, в Средневолжске?.. До
сих пор вспоминаю тот Новый год. Такая хорошая женщина! Простая и добрая. А
уж готовит! Жаль, что так и не пришлось познакомиться с ее мужем. Как его
звать? Глеб, кажется?
- Да, Глеб, - грустно кивнул профессор. - Вы не можете себе
представить, какая трагедия произошла в ту ночь!
- Да что вы! - охнула Орыся.
И Скворцов-Шанявский рассказал о том, что слышал от Глеба и Лены
Ярцевых - о нелепой гибели отца, утонувшего в озере.
- Ужас какой! На глазах у сына! - искренне переживала Орыся. - Как он
только выдержал? Я бы сошла с ума, ей-богу!
- Не говорите! - вздохнул Валерий Платонович. - Вообще после этой
страшной смерти у Глеба пошла какая-то нехорошая полоса. С Леной серьезные
нелады...
- Странно, - удивилась Орыся. - Мне показалось, она любит мужа без
памяти! Сама призналась на кухне, живут душа в душу. И Глеб думает только о
жене.
- Чужая семья - потемки, - развел руками профессор. - Не знаю, Лена
вам говорила, что Глеб был прописан в квартире своего отца?
- Нет.
- О, роскошные апартаменты! В центре города, на берегу Волги, комнаты
- хоть на коне разъезжай. Представляете, со смертью отца Глеб остался в
квартире один!
- Что же он в ней делает?
- На Москву хочет менять, - ответил Валерий Платонович. - Собирается
перебраться в столицу.
- Без жены? - спросила Орыся.
- В том-то и дело.
Скворцов-Шанявский не говорил всей правды: в том, что семья Ярцевых
дала трещину, он тоже сыграл не последнюю роль...
- Не пойму, - покачала головой Орыся. - Бросить такую женщину, как
Лена! Наверное, не любил.
- Знаете, что сказал Горький? - спросил профессор. - Самое умное, чего
достиг человек, - это умение любить женщину. От любви к женщине родилось
все прекрасное на земле. Понимаете, Орысенька, наш великий писатель не зря
выбрал слово "умение". Не зря! Умению любить надо учиться. Наше поколение
было научено, а вот нынешнее - увы! - И он, сделав кивок в сторону
сидевшего истуканом фотографа, добавил: - Не в обиду присутствующим будь
сказано.
Сегеди хмыкнул в усы, но ничего не ответил.
И вообще Валерий Платонович пытался разгадать, в каких он отношениях с
Орысей. Ухажер? Или только коллега по работе?
Профессор решил пустить пробный камень.
- Дорогие друзья, - деланно забеспокоился он, не обременителен ли для
вас этот визит? Трудились весь день, устали да еще небось жена дома ждет? -
Последнее относилось непосредственно к фотографу.
- Если уж кто ждет, так это соседка, - хихикнул Сегеди. - Жены сейчас
нет, уехала с дочкой погостить к родственникам в деревню.
"Это уже хуже, - подумал Скворцов-Шанявский. - И рядом все время такая
женщина!"
- А вы, Орыся? - повернулся к ней профессор.
- Не беспокойтесь, Валерий Платонович, меня тоже никто не ждет.
"Ну, и слава богу!" - чуть было не воскликнул профессор, хотя видел,
что она чем-то озабочена.
То, что Орыся снова не вышла замуж, профессора устраивало: стало быть,
шанс его повышался. Он мучительно думал, как бы выпроводить фотографа и
остаться с Орысей один на один хотя бы минут на пять. Или дать ей знак,
чтобы завтра пришла без провожатого. Однако ничего придумать не мог.
Беседа не клеилась, затухала. Да и говорить-то особенно было не о чем.
Сегеди уже украдкой поглядывал на часы.
- Ну, пойдем, - наконец поднялся он.
Профессор и Орыся встали тоже.
- Очень был рад вашему приходу. Надеюсь, еще навестите? - Валерий
Платонович посмотрел в глаза Орысе с такой мольбой, что она не могла не
понять, что просьба относилась только к ней.
- Конечно, конечно! - закивала она.
Валерию Платоновичу показалось, что Орыся поняла его.
- И еще, - продолжал он. - Признаюсь, знакомых в Трускавце у меня нет.
Не считая, разумеется, наших санаторских. Но разговоры о болезнях и
прочем... - профессор скривился. - Право же, с тоски умереть можно.
Возьмите надо мной шефство, а? - засмеялся он.
- Это пожалуйста, - серьезно сказал фотограф.
- Ей-богу, не пожалеете. Я человек компанейский. Музыку люблю, в
шахматы сразиться.
- Выздоравливайте, буду рад вас видеть у себя дома в гостях, - сказал
мастер художественного портрета и попросил: - Вы уж не дайте нас в обиду,
Валерий Платонович.
- В каком смысле? - не понял тот.
- Да понимаете, как только вчера вас увезла "скорая", мой начальник
прибежал. Ну, из комбината бытового обслуживания. Доигрались, кричит, с
вашими фокусами! Никаких медведей! Испугался, что вы жалобу напишете. Тогда
премия горит. Но медведь для нас - это план! Касса!
- Конечно! - подхватил профессор. - Завтра же позвоню и скажу, что это
отличная выдумка. И медведь такой очаровательный, - не удержался-таки он от
комплимента и запечатлел на руке Орыси поцелуй.
Они ушли, а Валерий Платонович долго не мог успокоиться, вспоминал
каждый жест, каждое слово молодой женщины, разбередившей его сердце.
"Неужели она приходила лишь из-за того, чтобы я не настрочил жалобу
начальству? - думал Скворцов-Шанявский. - Нет-нет, - тут же отбросил он эту
мысль, - ведь Орыся сама призналась, что обрадовалась, увидев меня"...
Размышления профессора прервала медсестра.
- Укольчик сделаем, - сказала она, доставая шприц. - Заснете как
младенец.
Сделав укол, она собралась было уходить, но у Валерия Платоновича
возникла идея.
- Погодите, Машенька, - сказал он, протягивая ей пакет с апельсинами.
- Это вам, за ваши золотые руки.
- Да что вы, не надо! - запротестовала медсестра.
- Я от души! Берите! Честное слово, делаете уколы как бог! Одно
наслаждение.
- Ну, уж прямо, - смутилась Маша, однако подарок приняла. - За
гостинец спасибо. Дочке отнесу.
- Я их не ем, да вот мне принесли...
- Орыська Сторожук, что ли?
- Она... А вы ее знаете?
- Как облупленную. В санатории вместе работали.
Постепенно Валерий Платонович втянул медсестру в разговор. Слово за
слово, и вскоре он уже знал об Орысе столько, сколько не смог бы сообщить
самый осведомленный кадровик.
- Одного не пойму, - как бы вскользь заметил профессор. - Еще молодая,
видная из себя, а замуж не выходит.
- Кто же к ней подступится, когда у Орыськи такой хахаль! - сказала
Маша.
- Хахаль? - переспросил Скворцов-Шанявский. - Она мне никогда о нем не
говорила.
- А Барон у ней всего месяца три. Ревнивый - ужас!
Валерий Платонович осторожно выведал у медсестры, кто такой Барон. Та
наговорила о нем каких-то небылиц, в которые трудно было поверить.
Потом уже, оставшись один, профессор решил, что для местных обывателей
этот опереточный Барон, может быть, и является фигурой. Но ему-то,
московскому асу, наверное, нечего опасаться. Короче, потягаться можно.
А в это время властительница дум профессора подходила к своему дому.
"Волга" у ворот, свет во флигеле - значит, приехал Сергей.
Переступила порог Орыся с двойственным чувством - обрадовалась, что он
появился, и опасалась, что станет придираться. Однако у Сергея было хорошее
настроение. Он крепко взял ее за руку, посмотрел в глаза, усмехнулся:
- Ты что же это пугаешь людей?
- Уже знаешь? - Орыся поцеловала его, почувствовав, как отлегло от
сердца.
От Сергея чуть пахло коньяком и хорошим табаком. Она уже привыкла к
этим запахам.
- Мне всегда все известно, - балагурил Сергей. - Что, он действительно
ученый?
- Профессор.
- Профессор кислых щей?
- Брось, Сережа. Валерий Платонович большой человек. Персональная
машина, личный шофер...
- Сегодня машина, а завтра дали по шапке и... - махнул рукой Сергей. -
Скажи лучше, откуда ты его знаешь?
Орыся рассказала, как совершенно случайно встретила в Средневолжске
Эрика Бухарцева, мать которого каждый год снимает в ее доме койку, приезжая
в Трускавец лечиться. Эрик и возил профессора. Они затащили Орысю к своим
знакомым встречать Новый год.
- Ладно, - милостиво сказал Сергей, - что было до меня - списано. Но
тебе обязательно надо было тащиться к этому профессору в больницу? Ромка и
один бы сходил.
- Сам подумай - старикан чуть не гепнулся! Я ведь виновата!
- Старикан, говоришь? - прищурился Сергей.
- Нашел к кому ревновать! Ему же за шестьдесят!
- Они, эти старые жеребчики, прыткие! Недаром говорят: седина в
голову, а бес в ребро.
Орыся обидчиво фыркнула. Сергей потрепал ее по щеке:
- Ну вот, губы расквасила. - Он крепко прижал ее к себе и все еще
насмешливо, но с интонацией, от которой у Орыси мурашки пошли по коже,
произнес: - Пусть только попробует. Ну, сама знаешь, что... Напущу
настоящего медведя - и врачи ему больше не понадобятся.
- Но передачу завтра я все равно отнесу, - с вызовом сказала Орыся.
- А жевать у него хоть есть чем? - расхохотался Сергей. - Или тетя
Катя сварит манную кашку?
- Кисель, - улыбнулась Орыся в ответ.
Назавтра она забежала в больницу в обеденный перерыв. Тетя Катя
расстаралась, напекла пирожков с капустой, с яблоками, с рисом. Валерий
Платонович был растроган такой заботой (Орыся сказала, что пекла сама), но
и огорчился: сидела она в палате буквально минуты три. И, когда пришла с
обходом лечащий врач, Скворцов-Шанявский категорически потребовал выписать
его, мотивируя это тем, что ему необходимо гулять, как предписал московский
доктор.
- Давление не совсем стабилизировано, - возразил врач.
- Так ведь у себя в санатории я могу принимать те же лекарства! И тоже
под наблюдением!
Упорство профессора возымело действие - из больницы его отпустили. И в
тот же вечер Скворцов-Шанявский появился у бювета в надежде увидеться с
Орысей. Но Сегеди уже закрывал свою точку и на вопрос, где его помощница,
ответил: "Ушла".
- Спасибо вам, Валерий Платонович, что позвонили директору комбината,
- сказал Сегеди.
- Не стоит благодарности, - отмахнулся профессор, расстроенный тем,
что не увидит сегодня предмет своей страсти.
- Вам не стоит, а мне - еще как! - продолжал фотограф. - Могли
перевести куда-нибудь на окраину. - Заметив, что у профессора неважное
настроение, он спросил: - Как у вас вечерок, не занят?
- Нет. А что?
- Уже забыли? - удивился Сегеди. - Про шефство? Может, в гости
заглянете?
- Готов, готов, - обрадовался Скворцов-Шанявский.
- Лады, - кивнул мастер фотопортрета, черкнул на бумажке свой адрес и
протянул профессору. - Микрорайон вам каждый покажет. Часам к девяти
устроит?
- Вполне!
Назавтра Скворцов-Шанявский снова появился возле точки Сегеди.
Облюбовав соседнюю скамеечку, он все время поджидал, когда у Орыси выпадет
свободная минута, и сразу же устремлялся к ней.
Считая себя все еще виноватой перед Валерием Платоновичем, Орыся не
могла отказать ему во внимании. Болтали обо всем на свете. Профессор был
отличным собеседником, этого уж у него не отнимешь. Однако дальше бесед
дело не шло. На все предложения Скворцова-Шанявского встретиться после
работы, чтобы сходить в кино, просто прогуляться или зайти к нему в
санаторий, Орыся отвечала мягким, но решительным отказом. Профессор
заметил, что при его появлении Роман день ото дня становится все мрачнее.
И все-таки Скворцову-Шанявскому удалось уговорить Орысю показать ему
окрестности Трускавца. Договорились встретиться в полдень возле кинотеатра
"Дружба" - зайти за ней домой Орыся не разрешила.
Профессор пришел чуть раньше, Орыся немного опоздала.
Взяли такси. Орыся велела шоферу ехать в село Иван Франко. Там они
обошли художественно-мемориальный комплекс столь почитаемого здесь
писателя: музей-усадьбу его родителей и тропу, по которой он любил
хаживать, вынашивая в себе бессмертные творения.
Все бы ничего, но вот остаться с молодой женщиной наедине Валерию
Платоновичу никак не удавалось. И само село, и тропа в лесу длиною около
двух километров были буквально наводнены туристами. Сюда ехали на
автобусах, частных автомобилях, добирались пешком.
Осмотрели все достопримечательности. Да в таком темпе, что у Валерия
Платоновича заныли ноги.
- Теперь куда? - спросил таксист, когда они вернулись к машине.
- В Сходницу, - сказала Орыся.
- А кто там проживал из ваших знаменитых соотечественников? -
поинтересовался профессор, которому уже никуда не хотелось, разве что в
свою палату, на кровать.
- Вроде никто... Место красивое, - сказала Орыся.
И не обманула. Поселок действительно окружала дивная природа. Он
покоился словно в люльке среди изумрудных гор.
Что удивило Скворцова-Шанявского, так это количество приезжего люда.
Он располагался возле своих машин и мотоциклов, в палатках, тут и там
вились дымки костров, как в цыганском таборе.
- Ну и народу! - поразился Валерий Платонович. - Что они делают?
- Как что! Лечатся, - пояснила Орыся. - Здесь источники не хуже, чем в
Трускавце. И дебет воды не меньше.
- Дикари, что ли? - спросил профессор. - Но ведь "Нафтусю" надо
подогревать!
- Конечно, подогревают. Кто на чем...
- Странно, почему бы тут не понастроить санаториев и пансионатов? - не
переставал удивляться Скворцов-Шанявский.
- Думают. Уже есть планы, проекты, - сказала Орыся. - Но сами знаете,
как бывает. Пока где-то утрясут, пока утвердят...
- А люди тем временем занимаются самолечением? - ужаснулся профессор.
- Это же опасно!
- Подумаешь, кого это интересует! - пожала плечами Орыся. - Ну, а
теперь, может, в село Бубнище?
На вопрос Валерия Платоновича, чем оно знаменито, его спутница
ответила, что там когда-то вел борьбу против феодалов легендарный
предводитель крестьян Олекса Довбуш.
Но профессор уже был сыт по горло местными достопримечательностями и,
ко всему прочему, чувствовал непреодолимую усталость. Заболел затылок.
Руки, ноги да и все тело были словно ватные. Он предложил вернуться в
Трускавец, сославшись на то, что ждет звонка из Москвы.
Валерию Платоновичу показалось, что Орыся вздохнула с облегчением.
Расставшись с профессором, она поспешила домой. Нехорошее предчувствие
не обмануло ее - во флигеле сидел Сергей. Он только что приехал и был
чернее тучи.
"Господи, - с замирающим сердцем подумала Орыся, - неужели уже знает?"
Однако об этой ее поездке Сергей даже не заикнулся, будто его вообще
не интересовало, где и с кем Орыся провела почти целый день. Он не
поздоровался, мрачно опрокинул подряд две рюмки коньяку и коротко приказал:
- Собирайся, едем в Ужгород.
- Зачем? - спросила Орыся.
- Ты же знаешь, терпеть не могу вопросов, - повысил голос Сергей. -
Едем, и все! Дней на десять.
- Десять?! Как же так? Я... Я ведь работаю, - возразила она.
- А это уже моя забота! - отрезал Сергей.
Орыся побросала в дорожную сумку несколько платьев, пару ночных
сорочек, кое-какую мелочь и вышла за Сергеем к машине.
Она даже предположить не могла, что в эту минуту в санатории возле
Скворцова-Шанявского суетился чуть ли не весь медперсонал. То, что
профессор принял за усталость, оказалось приступом гипертонии.
Валерия Платоновича напичкали лекарствами, всадили несколько уколов.
На ночь к нему была приставлена дежурная медсестра.
Три дня Скворцов-Шанявский не вставал с постели. Врач, естественно,
отменил все процедуры, оставив только "Нафтусю", которую подогревали здесь
же, в санатории. На четвертый день профессор решил подняться.
Первым делом он позвонил Иркабаеву, благо у того в палате имелся
телефон.
- Куда вы запропастились, дорогой? - обрадовался Мансур Ниязович.
- Немного приболел, - ответил Валерий Платонович.
- Вай-вай! - всполошился приятель. - Что же вы раньше не позвонили?
- Могли бы сами заглянуть, - пожурил его профессор.
- Да понимаете, земляк приехал лечиться. Город я ему показывал, -
оправдывался Иркабаев. - Я сейчас к вам зайду.
- Не стоит, завтра я сам появлюсь на "водопое". Там и встретимся.
Валерий Платонович посчитал, что приходить Иркабаеву в санаторий не
стоит: наговорят ему бог знает чего о сердечном приступе, и приятель может
проговориться Орысе. А это уж и вовсе ни к чему, подумает: вот еще, старый
доходяга...
Сошлись они с Иркабаевым в восемь часов утра. На расспросы приятеля
Скворцов-Шанявский отмахивался, мол, какая это болезнь, просто недомогание.
Словом, бодрился.
Профессору хотелось поскорее увидеть Орысю. Но Роман открывал свою
точку в десять... Валерий Платонович как бы невзначай поинтересовался,
встречал ли Иркабаев Орысю.
- Какое там! - темпераментно взмахнул рукой Иркабаев. - Земляк
замотал. То в лесопарк, то на озеро в Помярках. Успели даже побывать в
Дрогобыче и Бориславе.
- Понятно, - не скрывая разочарования, произнес Валерий Платонович.
- Да! - словно что-то вспомнив, воскликнул Иркабаев. - Романа вчера
видел, фотографа. Вечером. Он шел с какой-то симпатичной женщиной.
Поздоровались, конечно. Я спросил у него, не заходили ли вы к нему в эти
дни. Роман как-то нехорошо посмотрел на меня и говорит: "Мне бы ваши
заботы".
- Странно, - удивился профессор. - Он всегда был приветлив с вами.
- Я сам удивился. Говорю, чем вы недовольны, Роман? А он, знаете, что
сказал? "Помощница куда-то делась. Не выходит на работу". - "Давно?" -
спрашиваю. "С того самого дня, - говорит, - как с вашим другом ездила за
город". Это он о вас, дорогой профессор... У меня, говорит, план летит к
чертям собачьим. И вообще, мол, это добром не кончится.
- Что именно? - насторожился Скворцов-Шанявский.
- Не знаю, - развел руками Мансур Ниязович. - Роман что-то пробормотал
и пошел дальше.
- На меня злился? - допытывался Скворцов-Шанявский, которому поведение
Сегеди казалось все более подозрительным.
- Да нет, - начал успокаивать его Иркабаев, - ничего страшного. Обида,
может, какая и есть, но...
- Ладно, бог с ним, - отмахнулся Валерий Платонович, прикидываясь, что
слова фотографа его не волнуют.
Однако сообщение Иркабаева встревожило его не на шутку. Восточные люди
обычно дипломатничают. Наверняка Сегеди высказался более определенно.
Профессор сменил тему разговора. А в голове вертелся вопрос, что же с
Орысей? Почему она прогуливает? Может быть, тоже заболела? Или намеренно
скрывается от Сегеди, чего-то опасается?
Разошлись каждый в свой санаторий - завтракать. Днем
Скворцов-Шанявский несколько раз проходил возле бювета, но так, чтобы не
попасться на глаза Сегеди.
Действительно, "медведя" не было.
Дотянув до вечера, профессор решил выяснить наконец, что все это
значит. Неведение становилось невыносимым.
"Пойду и прямо спрошу у этого патлатого фотографа, где Орыся, - решил
Валерий Платонович. - Кстати, проясню наши с ним отношения".
Сразу после ужина профессор покинул санаторий. Заботливая медсестра,
все еще опекавшая его, спросила, когда он вернется.
- Я всего на пару часов, - ответил он. - Пройдусь по воздуху.
- Смотрите, Валерий Платонович, - предупредила медсестра, - чтобы в
десять были в палате как штык. А то врач по головке не погладит. Да и мне
влетит, - и посмотрела на часы.
Было четверть девятого вечера.
Но профессор не пришел к намеченному сроку. Не вернулся он в санаторий
и в двенадцать, и в час ночи. Медсестра, перепугавшись, стала звонить в
"Скорую", но там о Скворцове-Шанявском ничего не знали. Отчаявшись, она
позвонила в милицию, где ей сообщили, что Валерий Платонович задержан
сотрудниками уголовного розыска и находится в горотделе внутренних дел. На
ее вопрос, в связи с чем арестован профессор, вразумительного ответа не
последовало.
Да и сам Павел Иванович Костенко, следователь прокуратуры города, пока
не мог понять, что же произошло на самом деле.
Первой была допрошена свидетельница Татьяна Захожая, продавщица
магазина "Подарки", девушка девятнадцати лет.
Вот ее показания, зафиксированные протоколом:
"...Сегодня вечером я возвращалась домой после танцев. Провожал меня
парень, с которым я там познакомилась. Зовут его Олег, фамилию не знаю. Он
лишь сообщил, что приехал в Трускавец из Кишинева и лечится по курсовке.
Когда мы подошли к моему дому, Олег не хотел отпускать меня, предлагал еще
погулять. Но я торопилась, зная, как волнуются мои родители, если меня
поздно нет. Олег сказал, что еще "детское время", всего начало
одиннадцатого. Я посмотрела на наше окно на восьмом этаже, где горел свет.
Над нашей квартирой, на последнем этаже, живет Роман Сегеди. У него тоже
был включен свет. Я знала, что жена Сегеди Марийка находится в гостях у
родителей в деревне. Но в окне Сегеди я увидела двух людей. Еще подумала,
кто это пришел к нему в гости? И вдруг из окна Сегеди вылетел человек. Я
онемела от ужаса, закричала. Олег, который стоял спиной к дому, испугался,
обернулся и тоже увидел, как тот человек упал возле фундамента. Мы побежали
к нему. Это был Роман Сегеди. Он лежал на спине с открытыми глазами, изо
рта у него текла кровь. Мне стало плохо, началась рвота. Тут выбежали
соседи из нижней квартиры. Кто-то посадил меня на скамейку, дал воды. Кто
вызвал "скорую помощь", я не знаю. Помню, что Олег побежал в подъезд. Потом
приехала "скорая" и милиция..."
Затем был допрошен второй свидетель, провожатый Татьяны Захожей, Олег
Долматов, двадцати семи лет, проживающий в Кишиневе, машинист сцены в
театре. Повторив в общем показания девушки, он сообщил следующее:
"...Когда Татьяна пришла в себя, то несколько раз повторила, что
Романа выбросили из окна, что она это видела. Узнав, что Роман живет на
девятом этаже в квартире сто один, я тут же побежал в дом, чтобы попытаться
задержать преступника. Лифт не работал, и мне пришлось подниматься пешком.
Дверь в сто первую квартиру была закрыта, но не заперта, потому что я
толкнул, и она открылась. Я вошел в коридор и увидел, что навстречу мне
идет пожилой мужчина. Солидный, в светлом костюме. Я несколько растерялся,
спросил: "Вы здесь живете?" Он ответил: "Нет". Я спросил, кто он. Мужчина
сказал: "Скворцов-Шанявский. Пришел навестить Романа, а его нет. Не знаете,
где хозяин?" Его спокойный тон еще больше удивил меня. В это время с улицы
послышалась сирена "скорой помощи". Мужчина хотел выйти из квартиры, но я
преградил путь. Он стал возмущаться. Тут в квартиру вошли два сотрудника
милиции в форме. Я объяснил им, что произошло и почему я нахожусь в этой
квартире..."
И вот перед следователем Костенко сидит Скворцов-Шанявский. На вид -
сама респектабельность. Отлично сшитый дорогой костюм, безупречно чистая
сорочка, холеные руки, спокойные, хотя и усталые, светло-серые глаза.
Анкетные данные под стать внешности: профессор одного из академических
институтов Москвы...
Все вместе действовало несколько обескураживающе на в общем-то еще
довольно молодого следователя: Павлу Ивановичу едва перевалило за тридцать.
Но два часа назад погиб человек - "скорая" увезла бездыханное тело
Сегеди. И в том, что произошла трагедия, подозревался этот лощеный
гражданин.
- Расскажите, Валерий Платонович, как вы оказались в квартире Сегеди?
- вежливо попросил Костенко. - Пожалуйста, указывайте время.
- К дому я подошел в начале одиннадцатого, - начал профессор.
- А поточнее?
- Минут десять одиннадцатого, - продолжал Валерий Платонович. - Вечная
история - лифт стоит. Испорчен. Потихонечку да полегонечку стал подниматься
наверх. Раза три останавливался, - профессор показал на сердце. - Четыре
дня провалялся с гипертоническим кризом... Осилил-таки. Смотрю, дверь
прикрыта неплотно. Позвонил - не открывают. Думаю, может, Роман Евграфович
заснул или хворает, не велено вставать? Свои еще свежи впечатления от
болезни. Вошел, везде свет... Крикнул: кто есть дома? Молчок... Потом слышу
- свистит.
- Кто? - спросил удивленно следователь.
- Чайник. У меня такой же... Когда закипит, из носика пар. А на носике
крышечка со свистком.
- Понятно, понятно, - закивал Костенко. - Дальше?
- В одну комнату заглянул, во вторую. Никого. На кухне - тоже. А на
столике - бублик, намазанный маслом, и надкушенный бутерброд. Впечатление
такое, как будто только что сели ужинать. Значит, хозяин рядом. Еще
мелькнуло в голове: в туалете, что ли? Тогда бы откликнулся, когда я
кричал. Выходит, думаю, выскочил к соседям. Я автоматически выключил плиту,
сел на табуреточку, стал смотреть раскрытый "Крокодил". Он лежал тут же, на
столике. Интересная статья о головотяпах в колхозе. Увлекся даже... Слышу -
входная дверь открылась. Слава богу, хозяин. Неловко стало, что
расположился, как у себя дома. Вышел в коридор, смотрю - не Роман это, а
какой-то молодой человек. Растерянный, но в то же время смотрит на меня
как-то подозрительно. Спросил, кто я. Я представился. А тут со двора -
сирена. Я, естественно, к дверям. А парень растопырил руки и не пускает.
Меня это удивило: по какому праву? И вообще, кто он такой? Спрашиваю,
конечно, повышенным тоном. А малый этот тоже в голос... Здесь заходят
сотрудники милиции, и молодой человек сообщает такую новость, от которой у
меня волосы дыбом встали! Старший лейтенант пригласил меня на кухню: кто,
зачем, почему? Я, естественно, объяснил, хотя, признаюсь, был буквально в
шоке. Это же надо, за несколько секунд до моего прихода человек сам,
представляете, сам решил свести счеты с жизнью! Ужас! До сих пор в голове
не укладывается!
Скворцова-Шанявского передернул нервный озноб. Он замолчал, подперев
лоб растопыренными пальцами.
Выждав паузу, Костенко спросил:
- Давно знаете Сегеди?
- Дней десять.
- Раньше бывали у него дома?
- Один раз.
- По какому поводу?
- Роман Евграфович пригласил. Чаек попили. - Заметив недоверие на лице
следователя, профессор печально улыбнулся. - Сегеди вроде бы хотел
загладить передо мной вину... И чтобы я не пожаловался начальству.
Валерий Платонович рассказал Костенко историю о том, как его напугала
Орыся, как всполошились фотограф и его помощница.
- А что привело вас к Сегеди сегодня? - задал вопрос следователь.
Валерий Платонович замялся, провел ладонями по коленям и, смущаясь,
ответил:
- По деликатному, так сказать, делу.
- Я бы хотел знать, по какому именно?
- Надеялся разузнать, где обретается некая особа.
- Кто эта особа?
- Я назову, - после некоторого колебания согласился
Скворцов-Шанявский. - Это ведь не выйдет за пределы кабинета? Орыся...
- Орыся Сторожук, значит? - уточнил следователь.
- Она, - кивнул профессор и, словно спохватившись, пояснил: - Ради
бога, не подумайте, что здесь замешан амур! Уверяю вас, нисколько! Сторожук
- талант! Изумительный голос! Я хочу помочь ей попасть на сцену.
- Чего же вам таиться в таком случае? - удивился Костенко.
- У Сторожук есть мужчина. Наверное, серьезные намерения. Ревнив -
прямо Отелло! Она мечется: любовь или искусство? Но, наверное, грех
зарывать в землю божий дар. Я уже говорил о ней с кем надо в Москве. Ее
ждут. Ну, и, понимаете, надо было срочно сообщить об этом Орысе. А я, как
назло, провалялся в постели.
- В котором часу вы вышли из санатория? - спросил следователь.
- Четверть девятого.
- Та-ак, - протянул Костенко. - От вашего санатория до Сегеди полчаса
ходьбы. Причем гуляючи.
- Вы хотите сказать, непонятно, что я делал целых полтора часа? -
перебил его Скворцов-Шанявский. - Отвечу: искал Сторожук.
- Где?
- Гулял, надеялся встретить на улице. Потом прохаживался по тротуару
напротив ее дома.
- А почему не зашли?
- Я ведь вам объяснил: у нее есть знакомый - ухажер, жених, любовник,
бог его...
