Стивен Кинг. Глаз дракона
страница №6
...ня будете не вы.Они моргнули и невольно выпрямились при этом проявлении властности, но
Юзеф из королевских конюшен не был бы этим удивлен; ему уже приходилось
слышать эту нотку в голосе мальчика, когда Питер был еще подростком.
- Это сделает один из четырех остальных судей, - продолжал Питер. -
Меня не будет судить человек, который будет вместо меня находиться у
власти... человек, который, судя по его виду и поведению, уже чувствует в
глубине души, что я совершил это ужасное преступление.
Пейна почувствовал, что краснеет.
- Один из этих четверых, - повторил Питер, обернувшись к великим
судьям. - Положите в чашку четыре камня, три черных и один белый. Тот, кто
вытащит белый камень, и будет председательствовать на суде. Вы согласны?
- Да, милорд, - медленно согласился Пейна, ненавидящий себя за этот
румянец, который до сих пор не сошел с его щек.
Флэгг опять поднял руку, чтобы прикрыть улыбочку. "И это, маленький,
обреченный милорд, будет единственным твоим решением, вынесенным в качестве
короля Дилэйна", - подумал он.
Заседание, начавшееся в три, закончилось через четверть часа. Сенаты и
парламенты могут ломать копья в течение многих дней и месяцев, прежде чем
решить какой-нибудь один вопрос - и часто этот вопрос остается нерешенным,
несмотря на всю болтовню, - но когда решаются великие дела, они обычно
решаются быстро. И три часа спустя, когда начинало темнеть, случилось нечто,
что привело Питера к выводу о том, что, как бы дико это ни казалось, он
будет признан виновным в этом ужасном преступлении.
Он был препровожден в свои покои неулыбчивыми, молчаливыми стражниками.
Еду, как сказал Пейна, ему принесут.
Ужин был принесен стражником плотного сложения с щетиной на лице. Он
держал поднос, на котором стоял стакан молока и большая миска с дымящимся
жарким. Питер встал, когда вошел воин, и потянулся к подносу.
- Подождите, милорд, - сказал стражник с явной насмешкой в голосе. -
Мне кажется, не хватает приправы. - И с этими словами он плюнул в жаркое.
Затем, ухмыльнувшись, показав щербатые, как худой забор, зубы, он протянул
поднос. - Вот.
Питер не пошевелился, чтобы принять его. Он был крайне изумлен.
- Почему ты это сделал? Почему ты плюнул в мое жаркое?
- Неужели сын, убивший своего отца, заслуживает лучшего, милорд?
- Нет. Но тот, кто еще даже не предстал перед судом за преступление,
заслуживает, - сказал Питер. - Убери это и принеси мне еду. Чтоб принес
через пятнадцать минут, иначе тебе придется провести ночь в застенке под
комнатами Флэгга.
На мгновение уродливая ухмылка стражника исчезла, но затем появилась
вновь. - Я так не думаю, - сказал он. Он наклонил поднос, сначала слегка,
потом все больше и больше. Стакан и миска упали на камни пола. Густое жаркое
растекалось длинными потеками.
- Вылижи, - сказал стражник. - Вылижи это, как пес, да ты и есть пес. -
Он повернулся, чтобы уйти. Внезапно вскипев, Питер бросился к нему и отвесил
затрещину. Удар прозвучал в комнате как пистолетный выстрел.
Взревев от ярости, стражник выхватил меч.
Невесело улыбаясь, Питер поднял подбородок и обнажил шею.
- Вперед, - сказал он. - Человек, который можете плюнуть в тарелку
другого человека, наверное, и если именно тот, кто способен продырявить
глотку безоружному. Давай. Свиньи тоже выполняют Божью волю, как мне
думается, и велики мой стыд и моя скорбь. Если Бог хочет, чтобы я жил, я
должен жить, но если Бог желает моей смерти и посылает такую свинью, как ты,
чтобы совершить убийство, это тоже неплохо.
Гнев стражника сменился замешательством. Мгновение спустя он вложил меч
в ножны.
- Не буду пачкать свой клинок, - произнес он; но его слова звучали
невнятно, и
он не мог смотреть Питеру в глаза.
- Принеси свежую еду и питье, - спокойно сказа Питер. - Я не знаю,
стражник, с кем ты разговаривал и для меня это не имеет значения. Я не знаю,
почему так хочешь обвинить меня в убийстве моего отца еще до того, как
заслушаны доказательства, но и это меня тоже волнует. Но ты принесешь мне
свежее мясо и питье и салфетку впридачу, и сделаешь это еще до того, как
стрелка дойдет до половины седьмого, или я вызову Пейну, и ты будешь спать
сегодня под комнатами Флэгга. Моя вина не доказана, Пейна еще подчиняется
мне, и клянусь что я говорю правду.
Во время этой речи стражник бледнел все сильнее поскольку он видел, что
Питер говорит правду. Но это было не единственной причиной его бледности.
Когда его товарищи говорили ему, что принц пойман с поличным, он им поверил
- он хотел им верить - но сейчас он сомневался. Ни вид Питера, ни его слова
не могли принадлежать виновному.
- Да, милорд, - сказал стражник и вышел. Несколько мгновений спустя
дверь открыл капитан гвардии и заглянул внутрь,
- Мне показалось, что я слышал какой-то шум, - сказал он. Его взгляд
упал на осколки стакана и миски. - Что-нибудь случилось?
- Ничего, - хладнокровно ответил Питер. - Я уронил поднос. Стражник
пошел за другой едой.
Капитан кивнул и исчез.
В течение следующих десяти минут Питер сидел на своей кровати,
погрузившись в глубокие раздумья.
Раздался короткий стук в дверь.
- Входите, - сказал Питер.
Вошел бородатый, щербатый стражник с новым подносом.
- Милорд, я хотел бы извиниться, - с неуклюжей натянутостью сказал он.
- Никогда в жизни я себя не вел так и не знаю, что на меня нашло. Ни разу в
жизни. Я...
Питер махнул рукой. Он чувствовал себя очень усталым.
- А остальные чувствуют то же самое? Другие стражники?
- Милорд, - произнес стражник, аккуратно ставя поднос на стол Питера. -
Я не уверен, что я испытываю те же чувства, что и раньше.
- Но остальные считают, что виновен?
После долгой паузы стражник кивнул.
- А есть какая-нибудь одна, основная, причина для этого?
- Они говорят о сгоревшей .мыши... говорят, что вы расплакались, когда
предстали перед Пейной...
Питер угрюмо кивнул. Да. Слезы были большой ошибкой, но он не мог
сдержаться", и сделанного не вернешь.
- Но больше всего говорят, что вы были пойманы, что вы хотели стать
королем, что так должно быть.
- Что я хотел стать королем и что так должно быть, - повторил Питер.
- Да, милорд. - Стражник стоял перед Питером, с жалким видом.
- Благодарю. Можешь идти.
- Милорд, я приношу извинения...
- Извинения приняты. Можешь идти. Мне надо подумать.
С видом человека, сожалеющего о том, что появился на свет, стражник
вышел за дверь и закрыл ее за собой.
Питер расстелил салфетку на коленях, но есть не начинал. Чувство
голода, каким бы сильным оно ни было до этого, прошло. Он сорвал салфетку и
подумал о своей матери. Он был рад, по-настоящему рад тому, что она не
дожила до этого, что она не видит, до чего он дошел. Всю жизнь он был
счастливым мальчиком, благословенным мальчиком, мальчиком, к которому, как
иногда казалось, не пристают никакие неудачи. Теперь же казалось, что все
несчастья, которые должны были случиться за все эти годы, собрались вместе,
чтобы быть оплаченными сразу, с шестнадцатилетними процентами.
"Но больше всего говорят, что вы хотели стать королем и что так должно
быть". В глубине души он их понимал, а Они хотели иметь хорошего короля,
которого могли бы любить. Но хотелось им знать и то, что лишь в последнем
мгновение они спаслись от плохого короля. Они хотело злодейства и тайн; им
нужна была эта страшненькая сказочка про прогнившую монархию. Один Бог знает
зачем. Говорят, вы хотели стать королем, говорят, что так должно быть.
"Пейна верит этому, - подумал Питер, - и этот стражник поверил; все
поверят. И это не кошмарный сон. Меня обвиняют в убийстве отца, и никакое
мое примерное поведение и моя очевидная любовь к нему не снимут этого
обвинения. А некоторые из них хотят верить в то, что я сделал это".
Питер аккуратно сложил салфетку и положил ее поверх миски с жарким. Он
не мог есть.
Состоялся суд, и он поверг всех в изумление, и об это" событии
повествуют рассказы, если вы удосужились и прочитать. Но вот суть дела:
Питер, сын Роланда, представ перед верховным судьей Дилэйна из-за сгоревшей
мыши его дело было рассмотрено на заседании семи человеку которое не было
судом; он был осужден дворцовым стражником, который вынес обвинительное
заключение, плюнув в его миску с жарким. Вот такая история, а иногда в
историях рассказывается больше, чем в истории, и гораздо быстрее вдобавок.
Когда Ульрих У икс, который достал белый камень и занял на судейской
скамье место Пейны, огласил приговор суда, зрители - многие из них в течение
долгих лет божились, что Питер станет лучшим королем за всю историю Дилэйна,
- бешено зааплодировали. Они поднялись с мест и хлынули вперед, и если бы
цепь дворцовых стражников с обнаженными мечами не оттеснила их, то они
вполне могли бы изменить приговор, заключавшийся в пожизненном заключении на
вершине башни-Иглы, и линчевать юного принца на месте. Когда его уводили"
плевки летели дождем, и Питер был весь покрыт ими. Тем не менее он уходил с
поднятой головой.
Дверь с левой стороны огромного зала суда вела в узкий коридор. Коридор
имел примерно сорок шагов в длину, а потом начиналась лестница. Ступеньки по
спирали поднимались все выше и выше до вершины Иглы, где находились две
комнаты, в которых отныне до дня смерти предстояло жить Питеру. Всего туда
вело триста ступеней. Мы еще придем в свое время к Питеру в его комнаты; его
история, как вы убедились, еще не закончена. Но мы будем подниматься вместе
с ним по ступенькам, потому что это было восхождение к позору, потому что он
оставил внизу принадлежавшее ему по праву королевское звание и, расправив
плечи и подняв голову, поднимался к своей темнице на вершине; и было бы не
очень милосердно сопровождать его (или кого бы то ни было) во время такого
восхождения.
Давайте вместо этого на некоторое время вспомним о Томасе и посмотрим,
что произошло, когда он собрался с мыслями и обнаружил, что стал королем
Дилэйна.
- Нет, - прошептал Томас голосом, в котором звучал ужас. Глаза
выглядели огромными на его бледном лице. Губы у него дрожали. Флэгг только
что сообщил ему: отныне он - король Дилэйна, но Томас не был похож на
мальчика, которому только что сказали, что он король; он напоминал мальчика,
которому только что сообщили о том, что утром его расстреляют. - Нет, -
повторил он. - Я не хочу быть королем.
Это было правдой. Всю жизнь он очень ревниво относился к Питеру, но
лишь в одном он никогда не завидовал брату: в том, что тому предстояло
унаследовать престол. Даже в самых страшных снах Томас не мечтал о такой
ответственности. А теперь один кошмар громоздился на другой. Оказывается,
недостаточно было того, что с пробуждением его ожидало известие о том, что
его брат заточен в Иглу за убийство их отца, короля. А тут еще и Флэгг с
отвратительным сообщением о том, что теперь он, Томас, король вместо Питера.
- Нет, я не хочу быть королем. Я не буду королем. Я... я отказываюсь! Я
РЕШИТЕЛЬНО ОТКАЗЫВАЮСЬ!
- Вы не можете отказаться, Томас, - настойчиво сказал Флэгг. Он решил,
что это будет лучшей линией поведения с Томасом: по-дружески, но настойчиво.
Сейчас Флэгг нужен был Томасу больше, чем кто-либо за всю его жизнь. Флэгг
знал это, но знал он и то, что сам безраздельно зависит от Томаса. Побесится
некоторое время, покапризничает, от него можно будет ожидать чего угодно, и
с самого начала надо прибрать мальчика к рукам. "Я тебе нужен, Томми, но с
моей стороны было бы очень серьезной ошибкой сказать тебе об этом. Нет, ты
мне должен это сказать. Не должно возникать вопроса, кто главный. Ни сейчас,
ни потом".
- Не могу отказаться? - прошептал Томас. Услышав ужасную новость
Флэгга, он приподнялся на локте. Теперь он опять бессильно отвалился на
подушки. - Не могу? Я опять чувствую слабость. Кажется, температура
поднимается. Пошлите за доктором. Мне, возможно, надо пустить кровь. Я...
- Вы здоровы, - сказал Флэгг. - Я напичкал вас лучшими лекарствами,
лихорадка у вас прошла, и вам нужен лишь глоток свежего воздуха, чтобы со
всем этим покончить. Но если, Томми, вам нужен доктор, чтобы сказать то же
самое (Флэгг позволил себе допустить в своем голосе легкую нотку упрека), то
вам остается только позвонить. - Флэгг показал на звонок и слегка улыбнулся.
Это была не самая добродушная улыбка.
- Я понимаю ваше стремление укрыться в постели, но я не был бы вашим
другом, если бы не сказал вам о том, что чувство безопасности, испытываемое
вами в постели или когда вы остаетесь больным, - ложное чувство.
- Ложное?
- Я советую вам подняться и начать восстанавливать силы. Вы будете
коронованы со всеми подобающими королевскими церемониями и пышностью в
течение трех дней. Допустить, чтобы вас пронесли через шеренгу стражников в
вашей кровати к помосту,
где будет ждать Пейна с короной и скипетром, было бы унизительно для
начала королевского правления, но если до этого дойдет, то, уверяю вас, они
это сделают. Королевства без главы - это неспокойные королевства. Пейна
намерен короновать вас как можно быстрее.
Лежа на подушках, Томас пытался переварить эти сведения. У него при
этом был взгляд затравленного кролика.
Флэгг сорвал свой плащ с красным подбоем с кроватного столбика,
набросил его на плечи и застегнул на шее золотой цепью. Затем он взял из
угла трость с серебряным набалдашником. Он отставил ее, перекрестил пояс и
сделал глубокий поклон в сторону Томаса. Плащ... шляпа... трость... все эти
вещи пугали Томаса. Наступило время, когда Флэгг нужен ему больше, чем когда
бы то ни было. Флэгг выглядит так, будто он оделся в... для...
Он выглядит одетым для путешествия.
Паника, охватившая Томаса несколько секунд назад, была всего лишь
прелюдией к тому ужасу, который вцепился в его сердце ледяными руками.
- А теперь, дорогой Томми, я желаю вам навсегда сохранить здоровье,
наилучшего настроения, долгого, благополучного царствования... и прощайте!
Флэгг направился к двери и уже действительно начал думать, что мальчик
до такой степени парализован страхом, что ему, Флэггу, самому придется
придумывать какую-нибудь хитрость, чтобы вернуться к кровати этого
маленького глупышки, но Томас выдавил из себя сдавленным голосом
одноединственное слово:
- Подождите!
Флэгг повернулся с выражением вежливой озабоченности на лице.
- Да, милорд?
- Куда... куда вы собираетесь?
- Ну... - Флэгг изобразил озадаченный вид, как будто только сейчас
понял, что Томаса это может интересовать. - Андуа для начала. Они
замечательные моряки, как вы знаете, а за морем Завтрашнего Дня столько
стран, где я никогда не был. Иногда капитаны берут на борт колдунов, чтобы
им сопутствовала удача и чтобы колдун вызывал ветер, когда корабль попадает
в штиль, или предсказывал погоду. А если никому не потребуется маг, тогда...
что ж, я уже не так молод, как в те времена, когда появился здесь, но я все
еще способен управиться с линем или развернуть парус. - Флэгг с улыбкой
жестами изобразил, как он будет делать это, не опуская трости.
Томас опять приподнялся на локтях.
- Нет! - почти закричал он. - Нет!
- Милорд...
- Не называйте меня так!
Флэгг подошел к нему поближе, позволив себе на этот раз изобразить на
лице гораздо большую озабоченность.
- Тогда Томми. Добрый старина Томми. Что-нибудь не так?
- Что не так? Что не так? Неужели вы настолько глупы? Мой отец отравлен
ядом, Питер посажен в Иглу за преступление, я должен стать королем, вы
собираетесь уехать, и вы же еще и спрашиваете, что не так? - Томас издал
пронзительный, визгливый смешок.
- Но от этого никуда не денешься, Томми, - мягко сказал Флэгг.
- Я не могу быть королем, - сказал Томас. Он схватил Флэгга за руку, и
его ногти глубоко вонзились в странную плоть мага. - На место короля всегда
предназначался Питер. Питер всегда был умным, а я был глупым, я и есть
глупый, я не могу быть королем!
- Бог делает королей, - сказал Флэгг. Бог... и иногда колдуны, подумал
он, хихикнув про себя. - Он сделал вас королем, и, попомните мои слова,
Томми, вы будете королем. Или вы будете королем, или на вас будут вывалены,
кучи грязи.
- Пусть тогда будет грязь! Я убью себя!
- Вы этого не сделаете.
- Лучше покончить с собой, чем допустить, чтобы надо мной смеялись
тысячу лет как над принцем, умершим от страха.
- Вы станете королем, Томми. Ничего не бойтесь. Но я должен идти. Дни
сейчас стоят холодные, но ночи еще холоднее. И я хочу исчезнуть из города до
наступления темноты.
- Нет, останьтесь! - Томас отчаянно вцепился в плащ Флэгга. - Если я
стану королем, оставайтесь и давайте мне советы, как вы советовали моему
отцу! Не уходите! Я все равно не понимаю, почему вы хотите уйти! Вы были
здесь всегда!
"Ага, наконец-то, - подумал Флэгг. - Это хорошо - это даже ЗАБАВНО".
- Мне очень тяжело на это решиться, - мрачно сказал Флэгг. - Очень
тяжело. Я люблю Дилэйн. И вас я люблю, Томми.
- Тогда останьтесь!
- Вы не понимаете мое положение. Анд ере Пейна - могущественный
человек, чрезвычайно могущественный. И он недолюбливает меня. Я думаю, что
не погрешу
против истины, если скажу, что он ненавидит меня.
- Почему?
"Отчасти потому, что он знает, что я долго здесь нахожусь - очень
долго. А еще, я думаю, потому, что он чувствует, что я такое для Дилэйна на
самом деле".
- Трудно сказать, Томми. Я думаю, это связано с тем фактом, что он
является очень могущественным человеком, а такие люди обычно не любят тех,
кто равен им по влиятельности. Например, ближайшего советника короля.
- Когда вы были ближайшим советником моего отца?
- Да. - Флэгг взял руку Томаса и на мгновение сжал ее. Затем отпустил
ее и горестно вздохнул. - Королевские советники во многом напоминают оленей
в королевском заповеднике. Этих оленей ласкают и балуют, кормят с рук. И
советники, и олени ведут очень приятную жизнь, но мне слишком часто
приходилось видеть, как ручные олени из парка кончают свои дни на
королевском столе, когда в один прекрасный вечер не смогли доставить дикого
оленя из королевского заповедника для отбивной или оленьего жаркого. Когда
умирает правящий король, старые советники обычно исчезают.
У Томаса был одновременно сердитый и встревоженный вид. - Пейна вам
угрожал?
- Нет... он выглядел очень достойно, - ответил Флэгг. - Он был очень
терпелив. Но, впрочем, я прочел в его глазах, да я и так знаю, что терпение
не может быть вечным. Его глаза сказали мне, что климат Андуа будет гораздо
полезней для моего здоровья. - Он поднялся, вновь взмахнув плащом. - Так
что... как бы неохотно я ни уходил...
- Подождите! - опять закричал Томас, и на его измученном, бледном лице
Флэгг увидел, что его честолюбивые замыслы близки к осуществлению. - Если вы
находились под защитой, будучи советником моего отца, когда он был королем,
будете ли вы так же защищены сейчас, когда я стал королем, если вы станете
моим советником?
На лице Флэгга отразились глубокие и нелегкие раздумья. - Да... Я
думаю... если вы ясно дадите понять Пейне... очень ясно... что любой выпад
против меня будет чреват королевской немилостью. Очень большой королевской
немилостью.
- Конечно же, я это сделаю! - пылко сказал Томас. - Сделаю! Так что, вы
остаетесь? Пожалуйста! Если вы уйдете, я и вправду убью себя! Я ничего не
знаю о том, как надо быть королем, и я действительно так и сделаю!
Флэгг стоял, все еще опустив голову. Его лицо было скрыто тенью, и
похоже было на то, что он напряженно размышляет. На самом же деле он
улыбался. Но когда он поднял голову, лицо его было сумрачно.
- Я почти всю жизнь служил королевству Дилэйн, - произнес он, - и если
вы прикажете мне остаться... остаться и служить вам по мере моих сил...
- Тогда я приказываю вам! - воскликнул Томас горячечным, дрожащим
голосом.
Флэгг упал на колено.
- Милорд! - произнес он.
Облегченно всхлипывающий Томас бросился к Флэггу на руки. Тот поймал
его и удержал.
- Не плачьте, мой маленький милорд, - шептал он. - Все будет хорошо.
Дада, все будет очень хорошо для вас, для меня и для королевства. - Его
ухмылка стала шире, обнажив очень белые, очень крепкие зубы.
В ночь перед коронацией, которая должна была состояться на площади
перед башней-Иглой, Томас не сомкнул глаз, а утром того ужасного дня его
мучила рвота и понос, причиной которых было волнение - это была
"сценобоязнь", известная начинающим актерам. Это звучит и глупо, и смешно,
но в тот момент в этом не было ничего ни глупого, ни смешного. Томас был
всего лишь маленькие мальчиком, и ночью, когда большинство из нас находятся
в одиночестве, он находился под воздействием крайнего страха, настолько
сильного, что не будет ошибкой назвать его смертельным ужасом. Он позвонил
слуге и попросил его вызвать Флэгга. Слуга, встревоженный бледностью Томаса
и запахом тошноты в комнате, бежал всю дорогу и еле дождался, пока его
пустили, чтобы влететь к Флэггу и сообщить ему, что юному принцу очень плохо
и что он, возможно, даже при смерти.
Флэгг, примерно представляющий, в чем могло быть дело, приказал слуге
возвратиться к своему господину и сказать ему, что Флэгг скоро придет и
чтобы он ничего не боялся. Флэгг пришел через двадцать минут.
- Я не могу идти туда, - простонал Томас. Его рвало в постели, и все
простыни провоняли. - Я не могу быть королем. Я не могу, ну пожалуйста, вы
должны все это остановить, как я могу пройти через это, если меня может
вырвать перед Пейной и всеми остальными, вырвать или... или...
- С вами все будет в порядке, - хладнокровно сказал Флэгг. Он
приготовил снадобье, которое должно было одновременно успокоить желудок
Томаса и его кишечник. - Выпейте это.
Томас выпил.
- Я умру, - простонал он, отставляя стакан. - Мне не придется убивать
себя. У меня просто разорвется сердце от страха. Отец говорил, что так
иногда умирают кролики в западне, даже если они не очень сильно ранены. А
это именно то, что я из себя представляю. Кролик в ловушке, умирающий от
страха.
"Отчасти ты прав, дорогой Томми, - подумал Флэгг. - Ты не умираешь от
страха, как тебе кажется, но ты действительно кролик в ловушке".
- Я думаю, что вы измените свое мнение по этому поводу, - сказал Флэгг.
Он готовил очередную порцию микстуры. Она имела облачнорозовый успокаивающий
цвет.
- Что это?
- Кое-что, что успокоит ваши нервы и позволит поспать.
Томас выпил и это. Флэгг присел на край его кровати. Скоро Томас крепко
уснул - настолько крепко, что если бы в этот момент его увидел слуга, то он
мог бы подумать, что его предсказание оправдалось и Томас умер. Флэгг взял
руку спящего мальчика и погладил ее почти любовно. По-своему он любил
Томаса, но Саша правильно бы определила любовь Флэгга: любовь хозяина к
своей собаке.
"Он так похож на своего отца, - думал Флэгг, - а старик так и не узнал
об этом. Ах, Томми, у нас с тобой будут чудесные времена, и до того, как мне
придет конец, в королевстве прольется королевская кровь. Я уйду, но уйду
далеко, по крайней мере сначала. Я вернусь в другом обличье, чтобы увидеть
твою голову на пике... и вскрыть грудь твоего брата моим кинжалом, вырвать
его сердце из груди и съесть его сырым, как его отец съел сердце своего
бесценного дракона".
С улыбкой на губах Флэгг вышел из комнаты.
Коронация прошла без всяких волнений или осложнений. Слуги Томаса
(из-за его молодости к нему еще не был приставлен камердинеру но вскоре это
упущение будет исправлено) одели его по такому случаю в прекрасный костюм из
черного бархата, усыпанный драгоценными камнями ("Все мои, - подумал Томас с
удивлением-и с просыпающейся алчностью - теперь они все мои") и в высокие
черные сапоги из нежнейшей козлиной кожи. Когда ровно в половине
двенадцатого появился Флэгг и сказал: "Пора, милорд", Томас нервничал уже
гораздо меньше, чем ожидал. Успокоительное, которое дал колдун накануне
вечером, все еще продолжало действовать.
- Возьмите меня под руку, - сказал он, - чтобы я не споткнулся. Флэгг
взял Томаса под руку. В последующие годы для обитателей города это станет
весьма знакомой картиной - Флэгг, поддерживающий под руку мальчика, короля,
как если бы тот был дряхлым старцем, а не здоровым юнцом.
Они вышли вместе навстречу зимнему солнечному дню. Их выход был
встречен приветственными криками, столь громкими, что они напоминали шум
волн, разбивающихся о длинные, пустынные берега Восточного графства.
Пораженный этими звуками, Томас огляделся по сторонам, и первой его мыслью
было: "Где Питер? Это, наверное, относится к Питеру!" Потом он вспомнил, что
Питер находится в башне, и понял, что все эти приветствия - ему. Он начинал
получать от этого удовольствие... и должен вам сказать, что причиной этого
удовольствия было не просто сознание того, что все эти приветствия относятся
к нему. Он знал, что Питер, запертый в одинокой темнице, в башне, тоже
должен слышать эти восторженные крики.
"Какое теперь имеет значение то, что ты всегда лучше, учился?" Эта
нехорошая мыслишка одновременно колола и грела Томаса. "Какая теперь
разница? Теперь ты сидишь взаперти в Игле, а я... а я должен стать королем!
Какое теперь имеет значение то, что ты каждый вечер приносил, ему бокал вина
и..."
Но последняя мысль стала причиной появления у него на лбу странной,
липкой испарины, и он прогнал эту мысль прочь.
Приветственные крики не умолкали, когда они с Флэггом вышли сначала на
площадь перед башней-Иглой, а затем вошли под арку, образованную поднятыми
парадными мечами стражников, вновь облачившихся в свои красивые парадные
мундиры и высокие шапки с волчьей головой. Томас просто начал радоваться за
себя. Он поднял руку в приветствии, и приветственные крики его подданных
превратились в бурю. Мужчины бросали в воздух шляпы. Женщины плакали от
умиления. В воздухе носились крики: "Король! Король! Смотрите, король! Томас
Светоносец! Да здравствует король!" Томас, который был всего лишь мальчиком,
думал, что все это относится к нему. Но Флэгг, который, возможно, никогда не
был мальчиком, знал, что к чему. Крики ликованья раздавались потому, что
миновало неспокойное время. Люди радовались тому, что жизнь войдет в обычное
русло, что вновь откроются лавки, что посты из солдат с настороженными
глазами в кожаных шлемах больше не будут стоять по всему городу по ночам,
что после этой торжественной церемонии любой может напиться и не бояться
проснуться от звуков ночных беспорядков. На месте Томаса мог быть кто
угодно, любой. Он был чисто декоративной фигурой. Но Флэгг позаботится о
том,
чтобы Томас никогда об этом не узнал.
По крайней мере пока не будет слишком поздно.
Сама церемония была недолгой. В роли ведущего выступал Андерс Пейна,
выглядевший лет на двадцать старше, чем за неделю до этого. Томас говорил в
нужных местах, как научил Флэгг: "Я буду", "Обязуюсь", "Клянусь" К концу
церемонии, проходившей в такой торжественно" тишине, что все до единого
слова было слышно даже в самых отдаленных концах площади, на голову Томаса
была возложена корона. Опять раздались приветственные крики, еще более
громкие, чем прежде, и Томас посмотрел вверх - вверх вдоль гладкой, округлой
каменной стены Иглы на самую верхушку, где было лишь одно окно. Он не мог
разглядеть, выглядывает ли Питер из окна, но надеялся, что тот смотрит. Он
надеялся, что Питер смотрит вниз и в отчаянии кусает губы, пока по
подбородку не начинает течь кровь, так же, как Томас часто кусал свои губы -
кусал их до тех пор, пока на них не образовалась сеточка тонких белых
шрамов.
"Ты слышишь эти крики, Питер? - мысленно вопил он. - Они приветствуют
МЕНЯ! Они приветствуют МЕНЯ! В конце концов они приветствуют МЕНЯ!"
В первую ночь после коронации Томас Светоносец проснулся и сел в
кровати, глядя перед собой невидящим взором. У него на лице застыл ужас,
руками он зажимал рот, как бы пытаясь подавить вопль. Ему только что
привиделся кошмар, еще более страшный, чем тот, который воскрешал в памяти
тот жуткий вечер в Восточной башне. Этот сон тоже был подобием воспоминания.
Томас опять был в потайном ходе, подглядывая за своим отцом. Это была та
ночь, когда отец был очень пьян и разъярен, когда он метался по комнате,
изрыгая проклятия в адрес развешанных по стенам чучел. Но когда отец подошел
к голове Нинера, он говорил уже другое.
"Почему ты смотришь на меня? - кричал отец во время этого сна. - Он
убил меня, и я верю, что ты не мог помешать этому, но как ты мог смотреть на
то, как твоего брата за это бросают в темницу? Ответь мне, черт бы тебя
побрал! Я сделал все, что мог, а теперь смотри на меня! Смотри на меня!"
Отец начал гореть. Его лицо приняло темнокрасный оттенок разгоравшегося
пламени. Дым вырывался у него из глаз, ноздрей, изо рта. Он скорчился в
агонии, и Томас увидел, что у отца горят волосы. В этот момент он проснулся.
"Вино!" - подумал он в страхе. В ту ночь Флэгг принес ему бокал вина!
Все знали, что Питер приносит ему вино каждый вечер, поэтому все и подумали,
что вино отравил Питер! Но в ту ночь и Флэгг принес ему вино, а раньше он
никогда этого не делал! Ведь и яд был у Флэгга! Он говорил, что яд был у
него несколько лет тому назад, но...
Он не мог позволить себе и думать об этом. Не позволит. Потому что если
он будет об этом думать...
- Он убьет меня, - прошептал перепуганный Томас.
"Ты можешь пойти к Пейне. Пейна его не любит".
Да, он может сделать это. Но тут дали себя знать его застарелая
неприязнь и ревность по отношению к Питеру. Если он все расскажет, то тогда
Питер будет выпущен из Иглы и займет его место в качестве короля. Томас
вновь станет никем, всего лишь бьющим баклуши принцем, лишь день побывшим
королем.
Томасу понадобился всего один день, чтобы открыть для себя, что ему
может нравиться быть королем - ему это очень могло понравиться, особенно
если Флэгг ему будет помогать. Кроме того, на самом деле он ничего не знает,
верно? У него просто мелькнула догадка. А его догадки всегда оказывались
неверными.
"Он убил меня, и я верю, что ты не мог помешать этому, но как ты мог
смотреть на то, как твоего брата за это бросают в темницу?"
Не обращай внимания, думал Томас, это скорее всего не так, это должно
быть не так, а если даже и так, то поделом ему. Он повернулся набок, решив,
что надо опять заснуть. Не сразу, но сон пришел.
В последующие годы кошмар иногда повторялся - отец бросал обвинения
спрятавшемуся, подглядывающему сыну и опять корчился, дымился, у него горели
волосы. За эти годы Томас понял две вещи: вина и тайны, как и жертвы
преступлений, никогда не находят успокоения; но, даже зная все эти три вещи,
вполне можно жить.
Если бы вы спросили у Флэгга, то он с презрительной улыбкой сказал бы,
что Томас способен сохранить что-то в тайне лишь от не совсем полноценного в
умственном отношении человека, да и то навряд ли. И уж наверняка, сказал бы
Флэгг, он не способен что-то скрыть от человека, организовавшего его
восхождение на трон. Но люди, подобные Флэггу, исполнены гордыни и
самоуверенности, и хотя они способны многое видеть, иногда они бывают
необъяснимо слепы. Флэгг так и не догадался, что Томас был за головой Нинера
в ту ночь и что он видел, как Флэгг подавал Роланду стакан отравленного
вина.
Эту тайну Томас сохранил.
На вершине башни-Иглы, вознесшейся над коронационными торжествами,
возле маленького окошка стоял Питер, глядя вниз. Как и надеялся Томас, он
видел и слышал все, от первых приветственных криков, когда Томас появился
под руку с Флэггом, и
до заключительных возгласов, когда он исчез во дворце, так же опираясь
на руку Флэгга. После окончания церемонии он еще почти три часа стоял у
окна, наблюдая за толпой. Люди не испытывали особого желания расходиться по
домам. Им было что обсуждать и освежать в памяти. Один рассказывал другому,
где он был, когда услышал о смерти старого короля, а потом им обоим хотелось
рассказать об этом третьему. Женщины в последний раз от души всплакнули по
Роланду и теперь восклицали, как хорошо выглядел Томас да как спокойно он
держался. Детишки гонялись друг за дружкой, изображая из себя королей,
катали обручи, падали, обдирали колени, плакали, потом хохотали и опять
гонялись друг за дружкой. Мужчины хлопали друг друга по спинам и говорили,
что им кажется, что теперь все будет хорошо - неделя была ужасная, но теперь
все будет хорошо. И все же над всем этим витал дух какой-то неуспокоенности,
как будто люди понимали, что все было плохо, что все, что пошло не так после
смерти старого короля, еще не вернулось в нормальное русло.
Питер, конечно, не мог ничего этого слышать из одиноко стоящей высокой
Иглы, но он чувствовал что-то. Да, что-то чувствовал.
В три часа дня, на три часа раньше обычного, открылись пивные, и
предположительно, в честь коронации нового короля, но в основном из-за того,
что для них было дело. Люди хотели пить и веселиться. Около семи вечера
большая часть горожан шатаясь бродила по улицам, выпивая за здоровье Томаса
Светоносца (или ссорясь друг с другом). Уже почти стемнело, когда гуляки
начали, наконец, расходиться.
Питер отошел от окна, подошел к стулу в своей "гости ной" (такое
название было жестокой шуткой) и просто сел, сложив руки на коленях. Он
сидел и смотрел, как темнеет в комнате. Принесли ужин - жирное мясо,
водянистый эль и грубой выпечки хлеб, настолько соленый, что у него заболел
бы рот, если бы он съел хоть немного. Но Питер не стал есть ни мяса, ни
хлеба, не выпил эль. Около девяти часов вечера, когда веселье на улицах
возобновилось с новой силой (на этот раз толпы были гораздо более
возбужденными... почти буйными), Питер перешел во вторую комнату своей
тюрьмы, разделся до фуфайки, ополоснуло я водой из таза, встал на колени
возле кровати и помолился. Потом он лег спать. Одеяло было только одно, хотя
в маленькой спальне было очень холодно. Питер натянул одеяло до груди,
положил руки под голову и лежал с открытыми глазами, глядя вверх в темноту.
С улицы, снизу, доносились крики, вопли и смех. То там, то здесь
слышались звуки хлопушек, а однажды, около полуночи, раздался взрыв пороха,
когда какой-то подвыпивший солдат поджег холостой заряд (на следующий день
злосчастный вояка был отослан для прохождения службы в самые дальние
восточные пределы королевства за свой пьяный салют в честь нового короля -
порох в Дилэйне был редкостью, и его берегли очень ревностно).
Только после часа ночи Питеру удалось, наконец, сомкнуть глаза и
заснуть.
Утром он встал в семь часов. Он опустился на колени, дрожа от холода.
Его дыхание вырывалось изо рта белыми клубами, кожа на обнаженных руках и
ногах покрылась мурашками. Помолившись, он оделся. В "гостиной" он почти два
часа простоял у окна, наблюдая за тем, как в городе внизу просыпается жизнь.
Пробуждение было медленнее и болезненнее, чем обычно: большинство взрослого
населения Дилэйна проснулось с похмельными головами. Люди пошатываясь брели
на работу в дурном расположении духа. Многие из мужчин шли трудиться после
стычек с раздраженными женами, не испытывавшими ни малейшего сочувствия к
тому, что у них болит голова (у Томаса тоже болела голова - накануне вечером
он выпил слишком много вина - но по крайней мере он был избавлен от
сварливой жены).
Питеру принесли завтрак. Старший надзиратель Безон (который сам мучился
похмельем) принес простую кашу из отрубей без сахара, водянистое, почти
прокисшее молоко и дополнительное количество грубого, соленого хлеба. Все
это представляло разительный контраст по сравнению с теми изысканными
завтраками, которые Питеру приносили в кабинет, и он ничего не стал есть.
В одиннадцать часов один из младших надзирателей молча все унес.
- Юный принц, сдается мне, хочет помереть с голоду, - сказал он Безону.
- Ну и ладно, - равнодушно откликнулся тот. - Нам меньше возни.
- Может, он боится яда? - предположил младший надзиратель, и, несмотря
на головную боль, Безон расхохотался. Шутка была неплохая.
Большую часть дня Питер провел, сидя на стуле в "гостиной". Позже,
ближе к вечеру, он опять встал у окна. На окне не было решеток. Если ты не
был птицей, то никуда бы оттуда не делся, а мог бы только камнем свалиться
вниз. Никто - ни Пейна, ни Флэгг, ни Арон Безон - не испытывал волнений по
поводу того, что узник сможет каким-нибудь способом спуститься вниз.
Округлая каменная стена башни была чрезвычайно гладкой. Спуститься по ней
способна муха, но не человек.
А если он вдруг отчается настолько, что прыгнет вниз, неужели кто-то
расстроится? Вряд ли. Это лишь сэкономит королевству средства на питание и
содержание убийцы венценосца.
Когда солнце ползло по полу, потом вверх по стене, Питер сидел и
наблюдал за
лучом. Подали его ужин - еще более жирное мясо, водянистый эль и
соленый хлеб. Питер не прикоснулся к еде. После захода солнца он до девяти
сидел в темноте, а потом пошел в спальню. Раздевшись до фуфайки, ой опустило
на колени и помолился. При этом изо рта у него выходило облачко белого пара.
Он улегся в кровать, закинул руки за голову и лежал на спине, глядя в
темноту. Он лежал и думал о случившемся с ним. Около часу ночи он уснул.
Таким был его второй день.
И третий.
И четвертый.
Целую неделю Питер ничего не ел, не разговаривал и ничего не делал -
лишь стоял у окна своей гостиной или сидел на стуле, наблюдая за тем, как
солнечный луч ползет по полу, а потом по стене до потолка. Безон был
убежден, что юноша отчаянно угнетен чувством вины и безысходности - он видел
такое и раньше, особенно среди особ королевской крови. Мальчик умрет, думал
он, как вольная пташка, которая никогда не думала, что попадет в клетку.
Мальчик умрет, ну и ладно. Но на восьмой день Питер послал за Ароном Безоном
и отдал ему некоторые распоряжения", и отдавал он их не как заключенный. Он
отдавал распоряжения как король.
Питер испытывал отчаяние... но оно не было настолько глубоким, как
казалось Безону. Первую неделю в Игле он потратил на то, чтобы тщательно
обдумать свое положение и попытаться решить, что делать дальше. Постился он
для того, чтобы прояснить голову. Она действительно прояснилась, но
некоторое время он ощущал ужасную растерянность, и тяжесть ситуации давила
на него, как увесистая наковальня. Но потом он вспомнил одну простую истину:
он-то знал, что не убивал своего отца, даже если все жители королевства были
уверены в обратном.
В течение первых дней двух он пытался побороть бесполезные эмоции. Его
мальчишеская половина все время кричала: "Нечестно! Несправедливо!" Ну да,
конечно, это было несправедливо, но от этих мыслей не было никакого толку.
По мере голодания он начинал брать себя в руки. Его пустой живот избавил его
от мальчишеской половины его души. Он стал ощущать себя чище. С него как бы
слетела шелуха, и он стал пустым... как стакан, который должен быть
наполнен. Через два или три дня у него прекратилось урчание в животе, и он
стал отчетливее слышать свои настоящие мысли. Он молился, но какой-то частью
души чувствовал, что он не просто молится; он разговаривает с собой,
прислушивается к себе, размышляет о возможном способе выбраться из этой
поднебесной тюрьмы, куда его так надежно запрятали.
Он не убивал своего отца. Это во-первых. Кто-то навесил на него
обвинение. Это во-вторых. Кто? Был, без сомнения, лишь один человек,
способный это сделать; единственный человек в Дилэйне, у которого мог быть
такой страшный яд, как "песок дракона".
Флэгг.
Смысл в этом был. Флэгг знал, что для него не найдется места в
королевстве, управляемом Питером. Флэгг позаботился о том, чтобы подружиться
с Томасом... и заставить Томаса бояться его. Каким-то образом Флэгг убил
Роланда, а затем повернул дело так, что Питер оказался здесь.
К этой мысли он пришел на третью ночь правления Томаса.
И что ему теперь делать? Просто смириться? Нет, этого он не сделает.
Бежать? Он не может этого сделать. Никто еще не бежал из башни-Иглы.
Кроме...
На него нашло озарение. Это случилось на четвертую ночь, когда он
смотрел на поднос с ужином. Жирное мясо, водянистый эль, соленый хлеб.
Простая белая тарелка. Салфетки нет.
Кроме...
Озарение становилось все ярче.
Должен быть какой-то способ бежать. Должен. Это может быть чрезвычайно
опасно, и это может занять много времени. А проделав гигантскую работу, он
может погибнуть, несмотря на все свои усилия. Но... должен быть способ.
А если он убежит - что тогда? Есть ли какая-нибудь возможность доказать
вину колдуна в убийстве? Этого Питер не знал. Флэгг - тертый калач; он не
станет оставлять следов содеянного, чтобы они впоследствии не обернулись
против него. А сможет ли Питер выдавить из него признание? Он должен суметь
это сделать при условии, что вообще сможет к нему прикоснуться - Питер
предполагал, что Флэгг может исчезнуть как дым, если узнает о побеге Питера
из башни-Иглы. А поверит ли кто-нибудь признанию Флэгга, даже если Питер его
добьется? О да, он сознался в убийстве Роланда, скажут люди. Питер,
сбежавший отцеубийца, приставил ему меч к горлу. В таких обстоятельствах
можно сознаться в чем угодно, хоть в убийстве Бога!
У вас может возникнуть желание посмеяться над Питером, прокручивающим у
себя в мозгу такие мысли, оставаясь в заточении на высоте триста футов от
земли. Вы можете сказать, что он ставит телегу впереди лошади. Но Питер
видел возможность побега. Конечно, это могла быть и возможность погибнуть в
юном возрасте, но он
считал, что имеет шансы на успех. И все же... есть ли какой-нибудь
смысл проделывать всю эту работу, если в конце он останется у разбитого
корыта? Или, что еще хуже, не нанесет ли он королевству какой-либо вред,
которого сейчас не видит?
Он думал обо всем этом и молился. Прошла четвертая ночь... пятая...
шестая... На седьмую ночь Питер пришел к выводу: сделать попытку лучше, чем
ничего не делать; лучше попытаться исправить зло, даже если он погибнет во
время этой попытки. Допущена несправедливость. Он обнаружил странную вещь -
тот факт, что несправедливость была допущена по отношению к нему, имел в его
глазах гораздо меньшее значение, чем то, что она вообще была допущена. Это
должно быть исправлено.
На восьмой день правления Томаса он послал за Безоном.
Безон недоверчиво, с растущей яростью слушал речь заточенного принца.
Питер закончил, и Арон Безон дал волю потоку таких непристойностей, которые
заставили бы покраснеть даже извозчика.
Питер все слушал с безучастным видом.
- Ах ты, щенок сопливый! - закончил Безон почти удивленным тоном. -
Сдается мне, ты воображаешь, что живешь все еще в той же роскоши, и слуги к
тебе со всех ног несутся, стоит тебе только шевельнуть своим надушенным
пальчиком. Но здесь так не будет, мой юный принц. Нет, сэр.
Безон надвинулся на Питера, но несмотря на исходившую от тюремщика
почти непереносимую вонь - от пота, дешевого вина и серой грязи - Питер не
шелохнулся. Между ними не было решетки: Безон все-таки побаивался
заключенных, но перед этим щенком он определенно не испытывал никакого
страха. Старшему надсмотрщику было пятьдесят лет, он был приземист, широк в
плечах, пузат. Волосы свисали засаленными прядями на щеки и на затылок.
Когда он вошел в камеру Питера, один из младших надсмотрщиков запер за ним
дверь.
Безон сжал левую руку в кулак и потряс им перед носом у Питера. Правую
руку он засунул в карман рубахи и сомкнул пальцы вокруг гладкого
металлического цилиндра. Один крепкий удар снаряженного таким образом кулака
мог сломать человеку челюсть. Безону уже приходилось это делать.
- Ты возьмешь назад свои пожелания и засунешь их себе в нос вместе с
остальной дребеденью, мой дорогой маленький принц. И если ты еще хоть раз
позовешь меня из-за таких же королевских штучек, то кровью за это умоешься.
Приземистый и сутулый, почти похожий на тролля, Безон, в густом облаке
собственной вони, направился к двери.
- Вы рискуете совершить чрезвычайно серьезную ошибку, - произнес Питер.
Его голос звучал мягко, но угрюмо, и это произвело должный эффект.
Безон вновь обратил к нему свою физиономию, выражавшую недоверие. - Что
ты сказал?
- Вы слышали меня, - сказал Питер. - И когда вы, вонючка эдакая, будете
разговаривать со мной в следующий раз, вам лучше не забывать о том, что вы
обращаетесь к лицу королевской крови. Мое происхождение не изменилось после
того, как я взошел по этим ступенькам.
Безон на некоторое время лишился дара речи. Его рот безмолвно
открывался и закрывался, как у рыбы, вытащенной на берег - впрочем, любой
рыбак, выудивший нечто, столь же уродливое как Безон, наверняка выбросил бы
свою добычу обратно в воду. Спокойные просьбы Питера, высказанные таким
тоном, что не оставалось ни малейших сомнений в том, что это категорические
требования, разъярили Безона до звона в ушах. Одна из просьб могла исходить
либо от совершеннейшего маменькиного сынка, либо от абсолютного идиота.
Безон отмел ее сразу, как чепуху и дурачество. Другая, однако, имела
отношение к пище. В сочетании с выражающим твердую решимость взглядом Питера
это наводило на мысль о том, что юный принц справился с отчаянием и не
потерял желания жить.
До этого момента перспектива целыми днями бить баклуши, а по ночам
пьянствовать казалась безоблачной. Теперь же она омрачилась. Этот юноша имел
очень здоровый, очень крепкий вид. Он может долго прожить. Возможно, Безону
всю оставшуюся жизнь придется видеть перед собой лицо юного убийцы - одна
мысль об этом была способна привести в отчаяние! Вдобавок...
Вонючка? Неужто он и впрямь назвал меня вонючкой?
- Ах, мой дорогой маленький принц, - произнес Безон. - Сдается мне, что
это ты делаешь ошибку... но я могу обещать, что ты никогда больше ее не
допустишь. - Его губы раздвинулись в ухмылке, обнажив несколько почерневших
пеньков вместо зубов. В этот момент, перед тем, как напасть, он двигался
неожиданно легко. Правую руку с зажатым в нем куском металла он извлек из
кармана.
Питер отступил на шаг, переводя взгляд с кулаков Безона на его лицо и
обратно на кулаки. Маленькое окошко с решеткой в двери камеры за спиной
Безона было открыто. В нем, прижавшись друг к другу щетинистыми щеками,
торчали ухмыляющиеся физиономии двух младших надсмотрщиков, ожидавших начала
потехи.
- Вы знаете, что узникам королевской крови оказывается некоторое
снисхождение
в малозначащих вопросах, - сказал Питер, продолжая отступать, двигаясь
по кругу. - Это традиция. А я не просил вас ни о чем дурном.
Ухмылка Безона стала еще шире. В голосе Питера ему послышался страх.
Ему предстояло убедиться в том, что это ошибка, испытав на своей шкуре то, к
чему он не был привычен.
- За подобные традиции надо расплачиваться, даже особам королевской
крови, мой маленький принц. - Безон сделал указательным и большим пальцами
левой руки красноречивый жест, потерев их друг о друга. Его правая рука
продолжала крепко сжимать кусок металла.
- Если вы имеете в виду, что хотели бы время от времени получать
некоторую сумму, то это можно уладить, - сказал Питер, продолжая удаляться.
- Но лишь в том случае, если вы сейчас перестанете заниматься глупостями.
- Уж не испугался ли ты?
- Если кому здесь и следует бояться, то это вам, - ответил Питер. - Вы,
судя по всему, собираетесь напасть на брата короля Дилэйна.
Выстрел попал в цель, и Безон замешкался на какое-то время. В его
глазах мелькнуло замешательство. Но, бросив взгляд на открытое окошко в
двери и увидев физиономии младших надсмотрщиков, он опять помрачнел. Если он
отступит сейчас, то тогда у него будут с ними хлопоты - ничего, конечно,
такого, с чем он не смог бы управиться, но все равно, возни будет больше,
чем того стоит этот маленький поганец.
Он рванулся вперед и замахнулся утяжеленным кулаком. На его лице
блуждала ухмылка. Безон представил, что, когда принц грохнется на пол,
зажимая ладонями разбитый и кровоточащий нос, его вопли будут
пронзительными, как крик младенца.
Питер легко отклонился, передвигая ноги грациозно, как в танце. Он
перехватил кулак Безона, ничуть не удивившись его увесистости - перед этим
он заметил блеск металла между набрякшими паяцами тюремщика. Питер дернул
руку Безона с силой, о которой тот и не подозревал. Закрутившись в воздухе,
тюремщик так врезался в закругленную стену "гостиной" Питера, что у него
лязгнули немногие оставшиеся зубы, а из глаз посыпались искры. Из кулака
выпал металлический цилиндр и покатился по полу. Не успел Безон даже хоть
немного прийти в себя, как Питер прыгнул за этой железкой и схватил ее. Его
движения были исполнены простой и незатейливой кошачьей грации.
"Этого не может быть, - подумал Безон" с возраставшим страхом и тупым
удивлением. - Этого абсолютно не может быть".
Раньше он никогда не испытывал страха, входя в даухкомнатную камеру на
вершине башни-Иглы, поскольку здесь никогда не содержался узник благородной
крови или королевского происхождения, способный потягаться с ним. О, здесь,
конечно, было несколько славных потасовок, но он показал им, кто здесь
главный. Может, они и заправляли Делами там, внизу, но здесь, наверху,
главным был он, и им приходилось уважать его грубую, мощную силу. Но сейчас
этот пацан...
Наливаясь яростью, Безон отошел от стены, потряхивая головой, чтобы
очухаться, и бросился на Питера, уже сжимавшего в кулаке металлический
цилиндр. Младшие надсмотрщики с тупым изумлением наблюдали за неожиданным
развитием событий. Ни один из них и не подумал вмешаться; они верили в
происходящее с таким же трудом, как и сам Безон.
Безон летел на Питера с выставленными вперед руками. Теперь, когда у
принца оказалась в руках его железка, Безон по...
