Стивен Кинг. Глаз дракона
страница №8
...этом уверен. Я посылаю тебя заниматься не детскимииграми. Повтори мне еще раз, что ты должен сделать.
- Я должен пойти в замок и поговорить с Деннисом, сыном Брендона.
- А если вмешается Брендон? - резко спросил Пейна.
- Мне надо сказать ему, что он должен поговорить с вами.
- Так, - сказал Пейна, откинувшись в кресле.
- Я не должен говорить: "Никому не рассказывайте об этом уговоре".
- Да, - подтвердил Пейна. - А ты знаешь почему?
Бен на мгновение задумался, потупив голову. Пейна позволил ему
подумать. Ему понравился этот мальчик: он казался хладнокровным и
незапуганным. У многих других, доставленных к нему посреди ночи, заплетался
бы язык от страха.
- Потому что, если я ему такое скажу, он быстрее все расскажет, чем
если я не скажу ничего, - наконец ответило Бен.
На губах Пейны мелькнула улыбка.
- Хорошо, - произнес он. - Продолжай.
- Вы дали мне десять гильдеров. Два я должен отдать Деннису, один для
него, а еще один - тому, кто найдет кукольный домик, принадлежавший матери
Литера. Остальные восемь-для Безона, старшего надсмотрщика Тот, кто найдет
кукольный домик, доставит его Деннису. Деннис передаст его мне. Я передам
его Безону. Что; касается салфеток, то их передаст Безону сам Деннис.
- Сколько?
- Двадцать одну каждую неделю, - моментально ответил Бен. - Салфетки
королевского дома, но без короны. Ваш человек наймет женщину, которая уберет
с салфеток короны. Время от времени вы будете посылать ко мне, кого-нибудь с
дополнительными суммами для Денниса или для Безона.
- Но не для тебя? - спросил Пейна. Он уже предлагал; Бей отказался.
- Нет. Думаю, это все.
- Ты быстро соображаешь.
- Я бы хотел сделать больше.
Пейна выпрямился, его лицо вдруг приняло жесткое и угрожающее
выражение,
- Тебе нельзя, и ты не будешь этого делать, - сказал он. - Это
достаточно опасно.
Ты заботишься о послаблениях для молодого человека, обвиняемого в
совершении отвратительного убийства - это второе по мерзости убийство из
всех, что только может совершить человек.
- Питер - мой друг, - ответил Бен, и слова его прозвучали с
достоинством, впечатляющим в своей безыскусности.
Андерс Пейна слабо улыбнулся и поднял палец, чтобы показать на уже
сходящие кровоподтеки на лице Бена.
- Мне кажется, - сказал он, - что ты уже расплачиваешься за эту дружбу.
- Я бы заплатил в сто раз больше, - сказал Бен. Мгновение
поколебавшись, он смело продолжал: - Я не верю, что он убил своего отца. Он
любил короля Роланда не меньше, чем я люблю своего папу.
- Неужели? - спросил Пейна с отсутствием интереса.
- Да, любил! - воскликнул Бен. - Разве вы верите, что он убил своего
отца? Вы действительно этому верите или нет?
Улыбка Пейны была настолько сухой и устрашающей, что даже горячая кровь
Бена остыла.
- Если бы я и не верил, - сказал Пейна, - то мне следовало бы быть
осторожным при выборе того, кому об этом сказать. Очень, очень осторожным. В
противном случае мне пришлось бы уже в скором времени почувствовать на своей
шее клинок палача.
Бен молча смотрел на Пейну.
- Ты говоришь, что ты его друг, и я верю тебе. - Пейна сел прямее в
кресле и направил на Бена палец. - Если ты хочешь быть настоящим другом, то
делай только то, о чем я тебя попросил, и ничего больше. Если в своем
таинственном вызове сюда, ко мне, ты видишь какую-то надежду на возможное
освобождение Питера - а я вижу по твоему лицу, что так оно и есть - ты
должен оставить эту надежду.
Вместо того, чтобы вызвать Арлена, Пейна проводил юношу сам - через
черный ход. Воин, доставивший его сюда сегодня вечером, завтра будет уже на
пути в Западное Графство.
Уже у двери Пейна сказал:
- Еще раз: не отклоняйся от того, о чем мы с тобой условились, ни на
йоту! Друзья Питера нынче не в большом почете в Дилэйне, о чем говорят твои
синяки.
- Я буду драться со всеми! - пылко сказал Бен. - Хоть с каждым в
отдельности, хоть со всеми сразу!
- Верно, - произнес Андерс Пейна с неизменной сухой устрашающей
улыбкой. - А не попросить ли тебе свою мать заняться тем же? Или твою
маленькую сестренку?
Бен изумленно смотрел на старика. В его сердце, подобно маленькой,
нежной розе, расцвел страх.
- До этого и дойдет, если ты не призовешь себе на помощь всю свою
осторожность, - сказал Пейна. - Бури еще не миновали Дилэйн, они только
начинаются. - Он открыл дверь; порыв ветра занес в дом кружащийся снег. -
Теперь ступай домой, Бен. Я думаю, твои родители будут счастливы увидеть
тебя так скоро.
Родители ждали Бена у дверей в одних ночных рубашках, когда он вошел.
Они слышали звон колокольчиков приближающихся саней. Мать, плача, крепко
прижалась к нему. У отца покраснело лицо, в его глазах стояли непривычные
слезы. Он тряс Вену руку, пока она не заболела. Бен вспомнил слова Пейны:
"Бури еще не миновали Дилэйн, они только начинаются".
И уже потом, лежа в постели, закинув руки за голову, глядя в темноту и
слушая свист ветра на улице, Бен вспомнил, что Пейна так и не ответил на его
вопрос - так и не сказал, верит он или нет в виновность Питера.
На семнадцатый день правления Томаса сын Брендона, Деннис, доставил
первую партию из двадцати одной салфетки в башню-Иглу. Он принес их из
кладовой, о которой не знали ни Питер, ни Томас, ни Бен Стаад, ни сам Пейна
- хотя все подозревали о ней еще до прискорбного заточения Питера в тюрьму.
Деннис знал, потому что был сыном дворецкого из долгой династии дворецких,
но осведомленность порождает высокомерие, как говорят, и он не слишком-то и
задумывался о кладовой, откуда раздобыл салфетки. Впоследствии мы поговорим
больше об этой комнате; теперь же позвольте мне сказать только то, что все
будут изумлены, когда увидят эту комнату, а Питер - в особенности.
Поскольку, если бы он знал об этой комнате, которую Деннис считал чем-то
самим собой разумеющимся, он мог бы попытаться осуществить побег тремя
годами раньше... и многое, к лучшему ли, к худшему ли, могло измениться.
Королевскую корону с каждой салфетки удаляла женщина, нанятая Пейной за
быстроту ее иглы и редко раскрывающийся рот. Каждый день она усаживалась в
кресле-качалке прямо у дверей кладовой и распускала стежки, которые
действительно были старыми. Во время работы ее губы были плотно сжаты не
только из-за того, что удалять такую чудесную вышивку казалось ей чуть ли не
святотатством; но ее семья была бедна, и деньги от Пейны были для нее как
дар небесный. Итак, она там сидела и
будет сидеть в течение последующих лет, усердно работая иголкой, как
одна из трех богинь судьбы, о которых вы могли узнать из другой сказки. Она
не говорила никому, даже мужу, о своем занятии.
От салфеток исходил странный, слабый запах - не сырости, а плесени, как
от долгого хранения без использования - но во всем остальном они были
безупречны, и каждая имела размеры двадцать на двадцать ронделей и была
достаточно большой, чтобы закрыть колени даже самого завзятого обжоры.
Первая передача салфеток не обошлась без малой толики комичного. Деннис
крутился возле Безона, ожидая чаевых. Безон позволил ему некоторое время
крутиться, поскольку ожидал, что рано или поздно до этого туповатого парня
дойдет, что он должен подмазать его, Безона. Они оба пришли к заключению,
что чаевые никак не могут достаться одновременно им обоим. Деннис направился
к выходу, а Безон помог ему пинком в одно место. Это вызвало у нескольких
младших надсмотрщиков искренний гогот. Затем Безон сделал вид, что вытирает
свой зад пригоршней салфеток, что привело младших надсмотрщиков в еще
больший восторг, но он был достаточно осторожен, чтобы лишь сделать вид - в
конце концов, в это дело каким-то боком был замешан Пейна, и лучше всего
было не перегибать палку.
Впрочем, вполне вероятно, что у Пейны осталось не слишком много
времени. В пивных и трактирах до Безона начали доходить слухи, что тень
Флэгга уже легла на верховного судью, и если Пейна не будет очень, очень
осторожен, то вскоре он сможет наблюдать за судебными процессами с более
высокой точки, чем то кресло, в котором он сейчас сидел - как поговаривали
втихомолку эти бездельники, ему, возможно, придется заглядывать в окошко с
одной из пик, расположенных на стене замка.
На восемнадцатый день правления Томаса на принесенном утром подносе с
завтраком Питера появилась первая салфетка. Она была такой большой, а поднос
такой маленький, что вся еда была полностью закрыта. Питер впервые, с тех
пор как попал в это холодное, высокое место, улыбнулся. На его щеках и
подбородке начали появляться первые признаки бороды, которая со временем
станет густой и длинной, пока он будет находиться в этих двух продуваемых
сквозняком комнатах, и он мог бы показаться совсем отчаявшимся человеком...
пока не улыбнулся. Улыбка зажгла его лицо волшебной силой и сделала его
сильным и лучезарным, маяком, за которым, как можно было представить,
солдаты устремились бы в битву.
- Бен, - пробормотал он, снимая салфетку за уголок. Его рука немного
дрожала. - Я знал, что ты это сделаешь. Спасибо, друг мой. Спасибо.
Первое, для чего Питер использовал первую салфетку, - вытер слезы,
которые обильно текли по его щекам.
Открылось окошко в массивной деревянной двери. При жавшись друг к другу
грязными щеками в небольшом пространстве окошка, как две головы попугая
Флэгга, появились физиономии двух младших надсмотрщиков.
- Надеюсь, ребеночек не забудет вытереть бородышечку! - крикнул один
хриплым голосом, в котором звучала издевка.
- Надеюсь, ребеночек не забудет стереть желточек со своей рубашечки!
вторил другой, и они разразились издевательским гоготом. Но Питер не
посмотрел в их сторону, и его улыбка не угасла.
Увидев эту улыбку, тюремщики больше не шутили. Было в ней что-то такое,
что не позволяло шутить.
В конечном счете они закрыли окошко и оставили Питера одного.
Салфеткой был накрыт и его обед в тот день.
И ужин в тот вечер.
Салфетки появлялись в одинокой темнице Питера на вершине башни в
течение последующих пяти лет.
Кукольный домик появился на тридцатый день правления Томаса Светоносца.
К тому времени модили (которые у нас называются васильками), эти первые
предвестники весны, появились у обочин дорог маленькими хорошенькими
букетами. Еще к тому времени Томас Светоносец подписал закон о повышении
налогов с фермеров, который вскоре получил известность под названием "Черный
налог Тома". В пивных и трактирных получила хождение шутка о том, что король
скоро заменит свое королевское имя на "Томас Налогоносец". Повышение было не
на восемь процентов, что было бы вполне справедливо, и не на восемнадцать,
что было бы терпимо, а на целых восемьдесят процентов. Поначалу у Томаса
были некоторые сомнения на этот счет, но Флэггу не потребовалось много
времени, чтобы его убедить.
- Мы должны обложить их большим налогом на то, что они считают своим, и
таким образом мы сможем собрать по меньшей мере часть того, что нам
причитается, из всего, что они скрывают от сборщика налогов, - сказал Флэгг.
Томас, голова которого
была затуманена вином, которое теперь лилось рекой в палатах замка,
кивнул, придав своему лицу, как ему казалось, мудрое выражение.
Что касается Питера, то он начал опасаться, что кукольный домик
затерялся за все эти годы, что было очень недалеко от истины. Бен Стаад
поручил Деннису найти его. После нескольких дней бесплодных поисков Деннис
доверился своему старому доброму папочке - единственному человеку, которому
он посмел довериться в столь серьезном деле. Брендону потребовалось еще пять
дней, чтобы отыскать кукольный домик в одной небольшой кладовой на девятом
этаже Западной башни, где его веселые игрушечные лужайки и длинные, широко
раскинувшиеся крылья были прикрыты от пыли ветхой (и слегка поеденной молью)
тряпкой, посеревшей от времени. Вся первоначальная обстановка сохранилась в
домике, и Брендону, Деннису и воину, присланному Пейной, понадобилось еще
три дня, чтобы убедиться в том, что оттуда убраны все острые предметы. И
потом, наконец, кукольный домик был доставлен на место двумя оруженосцами,
взобравшимися наверх по трем сотням ступенек с тяжелым неуклюжим предметом,
неся домик на доске, которую они держали с двух сторон. Безон следовал
непосредственно за ними, осыпая их проклятиями и грозя страшными карами,
если они его уронят. Пот ручьями стекал по лицам юношей, но они не говорили
ни слова в ответ.
Когда открылась дверь в темницу Питера и был внесен кукольный домик, у
Питера перехватило дыхание от изумления - не потому, что домик в конце
концов оказался здесь, а потому, что одним из юношей, несших его, был Бен
Стаад.
"Не показывай виду!" - мелькнуло предостережение во взгляде Вена.
"Не смотри на меня слишком долго!" - ответил глазами Питер.
После данного им совета Пейна был бы изумлен, увидев здесь Вена. Он
забыл о том, что логика всех старых мудрых людей в мире часто не может
противостоять логике одного юношеского сердца, если сердце у юноши большое,
доброе и верное. А у Вена Стаад а было именно такое сердце.
Проще простого оказалось поменяться местами с одним из оруженосцев,
которые должны были нести домик на вершину Иглы. За один гильдер - кстати,
это были все деньги, которыми располагал Бен, - Деннис это устроил.
- Не говори об этом своему отцу, - предупредил Бей.
- А почему? - спросил Деннис. - Я рассказываю своему старику почти
все... а ты?
- Раньше я так делал, - сказал Бен, вспоминая, как отец запретил ему
когда бы то ни было упоминать имя Питера в их доме. - Но когда мальчики
вырастают, я думаю, что кое-что изменяется. Как бы там ни было, ты не должен
говорить ему, Деннис. Он может сказать Пейне, и тогда мне придется несладко.
- Хорошо, - пообещал Деннис. Он сдержал свое обещание. За последние
несколько дней Деннис был очень расстроен, когда его господин, которого он
любил, был обвинен, а затем и осужден за убийство. За последние несколько
дней Бен проделал большой путь, чтобы занять пустующее место в сердце
Денниса.
- Отлично, - сказал Бен и по-дружески хлопнул Денниса по плечу. - Я
только хочу увидеть его на минутку и укрепить душу.
- Он ведь был твоим лучшим другом?
- И остался.
Деннис в изумлении смотрел на него.
- Как ты можешь называть своим лучшим другом человека, убившего своего
собственного отца?
- Потому что не верю, что он это сделал, - ответил Бен. - А ты?
К полному изумлению Вена, Деннис отчаянно расплакался.
- Я сердцем чувствую то же самое, и все же...
- Тогда прислушайся к своему сердцу, - сказал Бен и крепко, неуклюже
обнял его. - И утри физиономию, пока никто не увидел, что ты ревешь, как
маленький.
- Поставьте это в другую комнату, - произнес Питер, обеспокоенный тем,
что голос у него слегка дрожал. Безон этого не заметил; он был слишком занят
тем, что осыпал проклятьями обоих юношей за их медлительность, за их
глупость, за само их существование. Они внесли кукольный домик в спальню и
поставили его на пол. Парень, у которого было уж очень глупое лицо, опустил
свой конец доски слишком быстро и слишком резко. Изнутри раздался негромкий
стук, будто что-то сломалось. Питер вздрогнул. Безон отвесил парню
затрещину, но тот на это лишь улыбнулся. Для тюремщика это было первое
приятное событие, с тех пор как здесь появились эти два бездельника с этой
чертовой штуковиной.
Глуповатый парень встал, потирая скулу, уже начавшую распухать, глядя
на Питера с нескрываемым удивлением и страхом с широко разинутым ртом; Бен
немного задержался на коленях. У входной двери домика лежала тростниковая
циновка - как мне кажется, у нас это называлось бы ковриком у двери. На
какое-то мгновение Бен позволил своему большому пальцу скользнуть по ней, и
его глаза встретились с глазами Питера.
- А теперь убирайтесь! - заорал Безон. - Убирайтесь, оба! Идите домой и
прокляните своих матерей за то, что они произвели на свет таких
неповоротливых, неуклюжих болванов, как вы!
Юноши прошли мимо Питера, причем более неуклюжий из них шарахнулся в
сторону, будто принц был болен какой-то заразной болезнью. Глаза Вена еще
раз встретились со взглядом Питера, и Питера привела в трепет любовь,
которую он увидел во взоре старого друга. Потом они удалились.
- Ну вот, теперь у вас есть то, что вы хотели, мой маленький добрый
принц, - сказал Безон. - Что принести вам еще? Маленькие платьица с
оборочками? Шелковые штанишки?
Питер медленно повернулся и посмотрел на Безона. Мгновение спустя тот
опустил глаза. Во взоре Питера было что-то устрашающее, и Безону пришлось
вспомнить еще раз, что, каким бы неженкой он ни был, он отколотил его так,
что ребра у него потом болели два дня, а в течение недели он ощущал приступы
головокружения.
- Ну ладно, это ваше дело, - пробормотал он. - Но теперь, когда вам это
принесли, я мог бы подыскать для вас столик, чтобы поставить это. И стул,
чтобы сидеть, пока вы... - он скорчил гримасу, - пока вы играете с этим.
- И сколько это будет стоить?
- Всего три гильдера, смею заметить.
- У меня нет денег.
- Но вы знакомы с могущественными людьми.
- Уже нет, - сказал Питер. - Я получил услугу в обмен на услугу, вот и
все.
- Тогда сидите на полу и можете отмораживать свой зад, черт бы вас
побрал! - сказал Безон и быстро удалился из комнаты. Небольшой поток
гильдеров, которым он наслаждался после появления Питера в Игле, явно иссяк.
Мысль об этом погрузила Безона на несколько дней в отвратительное
настроение.
Питер дождался, пока не затих грохот всех замков и задвижек, и поднял
циновку, которую Бен потер пальцем. Там он обнаружил клочок бумаги, размером
не больше почтовой марки. Обе стороны были исписаны, и между словами не было
промежутков. Буквы были совсем крошечными - Питеру пришлось щуриться, чтобы
их прочесть, и он подумал, что Бен, должно быть, писал их с помощью
увеличительного стекла.
"Питер, уничтожь это после того, как прочтешь. Я не верю, что ты это
сделал. Я уверен, что остальные чувствуют то же самое. Я остаюсь твоим
другом. Я люблю тебя так же, как и всегда. Деннис тоже не верит этому. Если
я смогу Когда-нибудь помочь, найдешь меня через Пейну. Да укрепится твое
сердце".
Когда Питер прочитал письмо, его глаза наполнились теплыми слезами
благодарности. Я думаю, что настоящая дружба всегда вызывает такую теплую
благодарность, поскольку мир всегда кажется суровой пустыней, и цветы в ней
растут вопреки столь неблагоприятным условиям.
- Добрый старина Бен! - шептал Питер вновь и вновь. От переполнявших
его чувств он не мог сказать ничего больше. - Добрый старина Бен! Добрый
старина Бен!
Впервые он подумал, что его план, каким бы сумасбродным и опасным он ни
казался, может иметь шансы на успех.
Потом он подумал об этом письме. Написав его, Бен рисковал жизнью. Бен
был из знатной семьи - и только, но не из королевской; поэтому защиты от
топора палача у него не было. Бели Безон или кто-нибудь из его шакалов
обнаружат эту записку, они догадаются, что ее должен был написать один из
юношей, принесших кукольный домик. Более неуклюжий из них имел такой вид,
будто не умеет читать даже большие буквы в детской книжке, не говоря уж о
том, чтобы писать такими маленькими, как эти. Поэтому они будут искать
другого, и путь до плахи для доброго старины Бена может оказаться очень
коротким.
Питер вспомнил лишь один верный способ избавиться от записки и не
испытывал колебаний: смял бумажку большим и указательным пальцами правой
руки и проглотил ее.
Теперь я уверен, что вы уже угадали, как Питер собрался бежать, потому
что вы знаете гораздо больше, нежели знал Пейна, когда читал о просьбах
Питера. Но в любом случае пришло время сказать вам об этом прямо. Он задумал
использовать льняные нитки, чтобы сплести веревку. А нитки он возьмет,
конечно, с краев салфеток. Потом он спустится по веревке на землю и таким
образом убежит. Некоторые из вас могут очень сильно посмеяться над этой
затеей. "Нитки из салфеток, чтобы убежать из башни в триста футов высотой? -
можете вы сказать. - Или ты, рассказчик, сошел с ума, или Питер!"
Ничего подобного. Питер знал, насколько высока башня-Игла, и он
понимал, что не стоит проявлять жадность по поводу количества ниток, которые
он надергает с каждой салфетки. Если он будет брать слишком много,
кто-нибудь может очень сильно этим заинтересоваться. Это необязательно будет
старший надсмотрщик; прачка, которая стирает салфетки, может заметить, что с
каждой пропадает довольно много ниток. Она
может сболтнуть об этом подруге... та - еще одной подруге... и история
пойдет гулять... и не Безона Питер опасался, как вы знаете. Безон был,
откровенно говоря, довольно глупым мужиком.
Флэгг таким не был.
- Флэгг убил его отца...
...и Флегг держал ушки на макушке.
Досадно, что Питер не удосужился подумать о слабом запахе плесени,
исходившем от салфеток, не поинтересовался, будет ли особа, нанятая для
удаления с салфеток королевских корон, продолжать работу, удалив
определенное количество корон, и вообще работает ли она еще - но, конечно,
его мысли были заняты другими вещами. Он не мог не заметить, что салфетки
были очень старыми, и это, вне всякого сомнения, было очень хорошо - он мог
брать гораздо больше ниток с каждой, чем мог до этого себе представить в
самых радужных предположениях. Насколько больше этого количества он мог
брать, он понял лишь со временем.
"И все же, - как я слышу, говорят некоторые из вас, - сделать из ниток
от салфеток веревку, достаточно длинную, чтобы спуститься из самой верхней
камеры Иглы во двор? Нитки из салфеток для изготовления достаточно прочной
веревки, чтобы выдержать сто семьдесят фунтов! Мне все же кажется, что ты
шутишь!"
Те из вас, кто так думает, забывает о кукольном домике... и о ткацком
станке внутри него, станке таком маленьком, что нитки от салфеток
превосходно подходили для его челнока. Те из вас, кто так думает, забывают,
что все предметы в кукольном домике были крошечными, но работали
безукоризненно. Острые предметы были удалены, включая резак ткацкого
станка... но во всем остальном он был в полном порядке.
Это был тот самый кукольный домик, по поводу которого Флэгг испытывал
смутные опасения еще давным-давно; домик, который теперь оставался
единственной реальной надеждой Питера на побег.
Мне придется быть более умелым рассказчиком, чем я есть, чтобы
рассказать вам, каково пришлось Питеру в течение пяти лет, проведенных на
вершине башни-Иглы. Он ел; он спал; он смотрел в окно, откуда ему открывался
вид на западную часть города; он делал гимнастику утром, днем и вечером; он
грезил о свободе. Летом его жилье раскалялось. Зимой в нем было мороз.
На вторую зиму он тяжело заболел гриппом, от которого чуть не умер.
Питер лежал на кровати под тонким одеялом и кашлял. У него была
горячка. Поначалу он боялся только того, что впадет в забытье и в бреду
проговорится о веревке, которая была аккуратно свернута и спрятана под двумя
каменными блоками у восточной стены его спальни. Когда горячка усилилась,
веревка, которую он сплел с помощью крошечного ткацкого станка из кукольного
домика, уже не имела для него особого значения, потому что он начал думать,
что умрет.
Безон и младшие надсмотрщики были в этом убеждены. Они не на шутку
начали биться об заклад относительно сроков. Однажды ночью, через неделю
после начала горячки, когда на улице свирепствовал пронзительный ветер, а
температура упала до нуля, Питеру во сне привиделся Роланд. Питер был
убежден, что Роланд явился, чтобы забрать его в Дальние Поля.
- Я готов, папа! - воскликнул он. Находясь в бреду, он не понимал,
говорит ли он вслух или про себя. - Я готов идти!
"Еще не пришло твое время умирать, - сказал отец в его сне... или
видении... или что это было. - Тебе еще многое предстоит сделать, Питер".
- Отец! - вскричал Питер. Его голос прозвучал гром ко, и тюремщики -
включая Безона - содрогнулись, решив, что Питер, должно быть, видит неясный
призрак убитого короля Роланда, явившегося забрать душу Питера в
преисподнюю. Больше они не заключали пари в ту ночь, а один из них на
следующий же день отправился в храм Великих Богов, вернулся в лоно церкви и
в конце концов стал священником. Звали этого человека Курран, и я могу
рассказать вам о нем в другой истории.
Питер действительно видел некий призрак - хотя была ли это настоящая
тень его отца, или это был призрак, рожденный его воспаленным воображением,
я сказать не могу. Его голос стал тише и перешел в бормотание; тюремщики не
слышали остального.
- Здесь так холодно... а я такой горячий.
"Мой бедный мальчик, - произнес тусклый силуэт его отца. - Тебе уже
пришлось пережить тяжкие испытания, а многие, я думаю, еще впереди. Но
Деннис узнает..."
- Что узнает? - выдохнул Питер. Щеки у него были красными, но лоб -
бледный, как восковая свеча.
"Деннис узнает, куда идет лунатик", - прошептал отец и исчез.
Питер провалился в беспамятство, которое быстро перешло в глубокий,
здоровый сон. Во время сна у него упала температура. Юноша, у которого вошло
в привычку в течение последнего года ежедневно делать шестьдесят отжиманий и
сто приседаний,
проснулся на следующее утро слабым настолько, что не мог даже подняться
с кровати... но к нему вернулась ясность мысли.
Безон и младшие надсмотрщики были разочарованы. Но после ночи они
всегда относились к Питеру с каким-то благоговейным трепетом и старались
никогда не подходить к нему слишком близко.
Что, естественно, значительно упрощало его работу.
Все это достаточно легко рассказывать, хотя, без сомнения, было бы
лучше, если бы я мог точно сказать, появлялся ли там призрак или нет. Но,
как и в других случаях, описанных в этой долгой истории, вам придется, как
мне кажется, составить свое собственное мнение по этому поводу.
Но как мне рассказать вам о бесконечной, монотонной работе Питера на
крошечном ткацком станочке? Он проводил за этим все часы; иногда от его
дыхания клубился пар в морозном воздухе, иногда он обливался потом и всегда
опасался разоблачения; все эти долгие часы он проводил в одиночестве, и в
голове у него были бесконечные мысли и почти абсурдные надежды. Я могу вам
кое-что рассказать и расскажу, но описать часы и дни столь медленно текущего
времени я не способен, и на это, возможно, не способен никто, кроме одного
из великих сказителей, народ которых уже давно исчез.
Единственное, что, возможно, способно дать некоторое представление о
том, сколько времени Питер провел в тех двух помещениях, была его борода.
Когда он сюда вошел, это была лишь тень на его щеках и пятно под носом -
юношеская растительность. В течение последующих 1825 дней она стала длинной
и густой; к концу она достигала середины его груди, и хотя ему был лишь
двадцать один год, она была подернута сединой. Единственным местом, где она
не росла, был неровный шрам, оставленный ногтем большого пальца Безона.
Питер решался выдергивать лишь по пять ниток из каждой салфетки в
течение первого года - пятнадцать нитей каждый день. Он хранил их под
матрасом, и к концу каждой недели у него их накапливалось сто пять. По нашим
меркам каждая нить имела примерно двадцать дюймов в длину.
Через неделю после получения кукольного домика он сплел первый отрезок,
старательно работая на станке. В семнадцать лет работать на нем было не так
просто, как в пять. Его пальцы выросли, а станок - нет. Вдобавок он страшно
нервничал. Если бы кто-нибудь из тюремщиков застал бы его за работой, он мог
бы сказать ему, что пользуется станком ради собственного удовольствия,
заправляя его выпавшими нитками из старых салфеток... если ему поверят. И
если станок будет работать. Он не был в этом уверен, пока не увидел первую
тоненькую веревочку, выходившую из станочка с другой стороны. После этого
Питер немного расслабился и смог плести немного быстрее, заправляя нитки,
подергивая их, чтобы держать натянутыми, нажимая на ножную педаль большим
пальцем. Станочек поначалу слегка поскрипывал, но вскоре старая смазка
размягчилась, и он заработал так же ровно, как и в детстве.
Но веревочка была ужасно тонкой, не достигая даже четверти дюйма в
диаметре. Питер связал концы и попробовал тянуть. Она держала. Это его
немного воодушевило. Она была крепкой. В конце концов, это были королевские
салфетки, сотканные из лучшей хлопковой нити в стране, а он сплетал нити
туго. Он потянул сильнее, пытаясь определить, какай нагрузке он подвергает
тонкую хлопчатобумажную веревочку.
Питер потянул еще сильней, а веревка все держалась, и он почувствовал
еще больший прилив надежды. Потом он поймал себя на том, что .думает о
Юзефе.
Это Юзеф, главный конюх, говорил ему о такой таинственной и страшной
штуке, как "предел напряжения". Лето было в самом разгаре, и они наблюдали,
как громадные андуанские быки таскали каменные блоки для площади на новом
рынке. На шее каждого быка сидел потный, извергающий проклятия погонщик.
Питеру было тогда не больше одиннадцати лет, и ему это зрелище казалось
интереснее, чем цирк. Юзеф обратил внимание принца на то, что на каждом была
тяжелая кожаная упряжь. Цепи, которыми волокли шлифованные камни, были
привязаны к упряжи, по одной с каждой стороны шеи животного. Юзеф сказал
ему, что каменотесы должны были как можно более точно определить вес каждого
камня.
- Потому что, если блоки слишком тяжелые, быки могут пораниться,
пытаясь их утащить, - сказал Питер. Это даже не было вопросом, поскольку
казалось ему очевидным. Ему было жалко этих быков, которые волокли огромные
куски камня.
- Нет, - сказал Юзеф. Он зажег сигарету из маисовой шелухи, чуть не
опалив кончик собственного носа, глубоко и с удовольствием затянулся. Ему
всегда нравилось бывать в обществе юного принца. - Нет! Быки не дураки -
люди только считают их такими, поскольку они большие, покорные и полезные.
Это больше характеризует людей, чем быков, если вас это интересует, но
давайте это оставим, оставим.
Если бык может утянуть блок, то он его потянет; если не может, ну что
ж, он попытается еще раз, и встанет, опустив голову. И так и будет стоять,
даже если злой хозяин исполосует ему шкуру. Быки выглядят глуповатыми, но
они не такие. Совсем не такие.
- Так почему тогда каменотесы должны гадать о весе камней, которые они
высекают, если бык знает, что он может потянуть, а что нет?
- Да дело не в блоках, а в цепях. - Юзеф показал на быка, тащившего
каменный блок, который, на взгляд Питера, был размером с небольшой дом.
Голова у быка была наклонена, терпеливый взгляд был устремлен вперед, а
сверху сидел погонщик и направлял его легкими ударами своей палки.
Привязанный к концу двойной цепи, медленно тащился обтесанный камень,
пропахивая на земле глубокую борозду. Она была настолько глубокой, что
маленькому ребенку пришлось бы потрудиться, чтобы из нее выкарабкаться. -
Если бык может утянуть блок, он его пота щит, но бык ничего не знает о цепях
или о пределе напряжения.
- А что это такое?
- Если к какой-то вещи приложить достаточно большое усилие, она
сломается, - сказал Юзеф. - Если представить, что лопнут эти цепи, то они
сотворят что-то ужасное. Не хотелось бы увидеть" что может случиться, если
от нагрузки, которую может тянуть бык, эти тяжелые цепи разорвутся. Она
может полететь куда угодно. Скорее всего назад. Может убить погонщика и
разорвать его пополам или оторвать ноги самому животному.
Юзеф затянулся еще раз своей самодельной сигаретой, а потом отшвырнул
ее в грязь. Он окинул Питера проницательным дружелюбным взглядом.
- Предел напряжения, - произнес он, - это такая штука, о которой
полезно знать принцу, Питер. Цепи рвутся, если их сильно перегрузить, и люди
тоже. Запомни те это.
Он вспомнил это сейчас, когда испытывал на прочность свою первую
веревку. Какую "нагрузку" он дает? Пять, руллей? Не меньше. Десять?
Возможно. Но, может быть, он лишь выдает желаемое за действительное? Он бы
сказал восемь. Нет, семь. Лучше сделать ошибку в неблагоприятную сторону,
если уж ошибка неизбежна. Если он ошибся в оценке... что ж, камни, которыми
была вымощена площадь перед башней-Иглой, очень, очень твердые.
Юноша потянул еще сильнее, и мышцы на его руках стали понемногу
вздуваться. Когда первая веревка в конце концов лопнула, Питер прикинул, что
усилие составляло примерно пятнадцать руллей - почти шестьдесят четыре фунта
нагрузки.
Этот результат его не расстроил.
Попозже, этим же вечером, он выбросил разорванную веревку в окно, где
люди, убиравшие площадь перед Иглой каждый день, сметут обрывки вместе с
остальным мусором на следующий же день.
Мать Питера, заметившая, какой интерес у него вызывает кукольный домик
и крошечные предметы обстановки внутри, научила его, как плести веревки и
делать из них маленькие коврики. Если не заниматься такими вещами в течение
долгого времени, то можно забыть, как это делается, но Питер, у которого уж
чего-чего, а времени-то хватало, после нескольких попыток вспомнил все
хитрости плетения.
"Плетением" называла это его мать, и он считал это таковым же, но
"плетение" было не совсем правильным словом для этого; строго говоря, так
называлось соединение вручную двух веревок. "Вязание", то есть способ,
которым и изготовляются коврики, - это связывание вручную трех и более
веревок. При вязании две веревки располагаются врозь, но их верхние и нижние
концы выравниваются. Третья помещается между ними, но ниже, так что ее конец
выступает. Такое расположение повторяется по мере того, как добавляется
длина. В результате получается то, что немного напоминает китайские ручные
щипцы... или плетеные коврики в доме вашей любимой бабушки.
Питеру понадобилось три недели, чтобы набрать достаточно ниток и
испробовать этот способ, и большая часть четвертой недели, чтобы точно
вспомнить, как перевязываются веревки. Но когда он закончил, у него
получился настоящий канат. Он был тонким, и Питера можно было бы счесть
сумасшедшим оттого, что он собирается доверить этому канату вес своего тела,
но канат был гораздо прочнее, чем казалось с первого взгляда. Питер выяснил,
что может разорвать его, но лишь крепко обмотав концы вокруг кистей и
растягивая его так сильно, что мышцы вздувались на его руках и жилы
выступали у него на шее.
Под потолком его спальни было много крепких дубовых балок. Он сможет
проверить веревку всей тяжестью тела, забросив ее на балку, когда будет
располагать веревкой достаточной длины. Если она, лопнет, он будет вынужден
начать все с начала... но подобные мысли были бесполезны, и Питер знал об
этом - поэтому он просто принялся за работу.
Каждая выдернутая нитка была дюймов в двадцать длиной, но Питер терял
примерно по два дюйма на плетении и перевязывании. Ему потребовалось три
месяца, чтобы сделать канат из трех веревок в три фута длиной, где каждая
веревка состояла из ста пяти хлопчатобумажных нитей. Однажды ночью,
убедившись, что все тюремщики перепились и играли в карты внизу, он привязал
этот огрызок к веревке над одной из балок. Когда она перехлестнулась и
затянулась скользящим узлом, свисало не более полутора футов. Она выглядела
очень тонкой.
И все же Питер ухватился за нее и повис, плотно сжав губы в
непреклонную белую линию, в ожидании того, что нитки расползутся в любую
минуту, и он свалится
на пол. Но они держались!
Они держались.
Не смея поверить в происшедшее, Питер провисел на канате, настолько
тонком, что его было еле видно, почтя целую минуту. Потом он встал на
кровать, чтобы ослабить скользящий узел. Руки у него дрожали, и он дважды
упускал узел, потому что его глаза были затуманены, слезами. Он ни разу не
был так счастлив с тех пор, как прочитал маленькую записочку Вена.
Питер держал веревку под матрасом, но обнаружил, что дальше так не
пойдет. Высота башни-Иглы, составляла триста сорок футов от верхушки ее
конической крыши; его окошко находилось примерно в трехстах футах над
булыжной площадки. Его рост составлял шесть футов, и он считал, что сможет
отпустить конец веревки, когда до земли останется примерно двадцать футов.
Но даже при самом благоприятном раскладе ему, в конечном итоге, нужно было
прятать сто семьдесят футов веревки.
Питер обнаружил незакрепленный камень в полу своей спальни на восточной
стороне. Он был удивлен и обрадован, найдя под ним небольшую пустоту. Узник
не могу разглядеть, что там, и поэтому засунул руку и ощупал все в полной
темноте, напрягшись всем телом, поскольку ожидал, что нечто там, в темноте,
проползет по его руке... или укусит ее.
Ничего подобного не последовало, и Питер уже собирался вытащить руку,
как вдруг один из его пальцев на что-то наткнулся - что-то
холоднометаллическое. Питер вытащил этот предмет, оказавшийся медальоном в
форме сердца на изящной цепочке. Казалось, что и медальон, и цепочка
изготовлены из золота. На ему подумалось, что, судя по весу, медальон сделан
из фальшивого золота. Потыкав и потрогав его, он нашел хрупкую застежку.
Нажатие - и медальон раскрылся. Внутри, на обеих половинках, располагались
две миниатюры - они были такой же тонкой работы, как и любая из крошечных
картин в кукольном домике Саши; возможно, даже более тонкой. Питер смотрел
на лица с откровенным мальчишеским любопытством. Мужчина был красив, женщина
- очень хороша собой. Губы мужчины были тронуты легкой улыбкой, а в глазах
было бесшабашное выражение. Глаза женщины были темными и мрачными. Частично
причиной удивления Питера было то, что медальон должен был быть очень
старым, насколько он мог судить по одежде изображенных, но только частично.
Больше всего его удивляло то, что оба лица кажутся ему странным образом
знакомыми. Он видел их раньше.
Питер закрыл медальон и осмотрел его с обратной стороны. Он думал, что
прочтет выгравированные там инициалы, но они были настолько затейливыми и
запутанными, что он в них не разобрался.
Под влиянием какого-то порыва он еще раз пошарил в тайнике. На этот раз
он нащупал там кое-что еще. Вытащенный им лист большого размера был очень
ветхим и крошился, но почерк был четкий, а подпись угадывалась безошибочно.
Это было имя Ливена Валеры, пользовавшегося дурной славой Черного герцога из
Южного графства. Валера, имевший шансы Когда-нибудь стать королем, вместо
этого последние двадцать пять лет своей жизни провел в камере на вершине
башни-Иглы за убийство своей жены. Ничего удивительного в том, что портреты
в медальоне казались знакомыми! Мужчиной был Валера; женщиной была убитая
жена Валеры, Элинор, о красоте которой до сих пор пелись баллады.
Чернила, использовавшиеся Валерой, имели какой-то странный ржавочерный
цвет, и уже после первой строки его письма у Питера кольнуло сердце. Вообще
все письмо заставило колотиться его сердце, и не только из-за сходства
положения Валеры и его собственного, слишком большого сходства, чтобы быть
просто совпадением.
"Тому, кто найдет это письмо.
Я пишу своей собственной кровью, взятой из вены, которую я вскрыл на
левой руке, пером мне служит ручка ложки, которую я долго, долго затачивал о
камни моего спального помещения. Почти четверть века провел я здесь, под
небом; я пришел сюда молодым человеком, а теперь я старик. Меня мучают
приступы кашля и лихорадки, и на этот раз, я думаю, мне не выжить.
Я не убивал мою жену. Нет, хоть все свидетельства и говорят в пользу
этого, я не убивал мою жену. Я любил ее и продолжаю любить, несмотря на то,
что ее дорогое лицо подернулось туманом в моей предательской памяти.
Я считаю, что Элинор убил королевский колдун и устроил все таким
образом, чтобы убрать меня, поскольку я стоял у него на пути. Его планы,
кажется, осуществились, и он процветает; и все же я верю, что боги накажут
зло в конце концов. Его день придет, и во мне все сильнее и сильнее крепнет
предчувствие, усиливающееся по мере приближения смерти, что он будет
повержен человеком, который придет в это место отчаяния, человеком, который
найдет и прочтет это письмо, написанное моей кровью.
Если это так, я кричу тебе: Месть! Месть! Месть! Не обращай внимания,
если
хочешь, на меня и мои потерянные годы, но никогда, никогда, никогда не
забывай о моей дорогой Элинор, убитой во сне, в своей постели! Это не я
отравил ее вино; вот здесь я пишу имя убийцы кровью: Флэгг! Это был Флэгг!
Флэгг!
Возьми этот медальон и покажи ему в то мгновение, когда ты освободишь
мир от величайшего негодяя - покажи ему медальон, чтобы он понял в то
мгновение, что я имею отношение к его падению, даже из могилы, неправедно
осужденный за убийство.
Ливен Валера"
Возможно, теперь вы понимаете истинную причину волнения Питера, а
возможно, и нет. Возможно, вы поймете это лучше, если я напомню вам, что,
хоть Флэгг и выглядел здоровым и крепким мужчиной средних лет, на самом деле
он был очень старым,
Да, конечно, Питер уже читал о предполагаемом преступлении Ливена
Валеры. Но книги, в которых он об этом читал, были историей. Древней
историей. А этот хрупкий пожелтевший пергамент сначала говорил о королевском
колдуне, а потом называл Флэгга по имени. Называл его по имени? Кричал,
вопил о нем - кровью.
Но предполагаемое преступление Валеры произошло в правление Алана II -
а Алан II правил Дилэйном четыреста пятьдесят лет тому назад.
- О, Боже, всемогущий Боже, - прошептал Питер. Он дотащился до кровати
и тяжело уселся на нее, не дожидаясь, пока колени его подломятся и он рухнет
на пол. - Он делал все это и раньше! Он делал все это и раньше, таким же
способом, но делал это более четырехсот лет тому назад!
Лицо Питера было мертвенно бледным; у него дыбом встали волосы. Впервые
он осознал, что Флэгг - королевский колдун на самом деле Флэгг - Чудовище,
вновь вырвавшееся на свободу в Дилэйне, которое служит новому королю -
служит его собственному, застенчивому, легко управляемому брату.
Поначалу Питер лелеял легковесную мысль о том, чтобы пообещать Безону
еще одну взятку, если он возьмется доставить медальон и ветхий лист Андерсу
Пейне. В первом порыве возбуждения ему казалось, что это послание будет
перстом указующим на вину Флэгга и освободит его, Питера. Но недолгие
размышления убедили его в том, что, хоть такое и возможно в каком-нибудь
романе, в реальной жизни произойти не может. Пейна посмеется и назовет это
подлогом. А если он отнесется к этому серьезно? Тогда это будет означать
конец и верховного судьи, и заточенного принца. У Питера был чуткий слух, и
он старательно прислушивался к сплетням из пивных и трактиров, которыми
обменивались Безон и младшие надсмотрщики. Он слышал о повышении налогов на
фермеров, слышал и невеселую шутку, предлагавшую Томаса Светоносца
переименовать в Томаса Налогоносца. Он даже слышал, что какие-то отчаянные
шутники переименовали его брата в Мутного Тома - Постоянного Неудачника. С
тех пор, как Том взошел на престол, топор палача работал с размеренностью
часового маятника, только эти часы вызванивали "измена-мятеж",
"измена-мятеж", "измена-мятеж" с такой регулярностью, что это могло бы
показаться однообразным, если бы не было столь устрашающе.
Теперь Питер начал понимать цель Флэгга: довести законную монархию
Дилэйна до полного краха. Показав медальон и письмо, он вызовет у Пейны лишь
смех или побудит его предпринять какие-то действия. А это, без сомнения,
приведет их обоих к гибели.
В итоге Питер положил медальон и пергамент туда, откуда взял. А вместе
с ними он положил маленький огрызок веревки, которую он сплел в течение
месяца. В общем, он был не слишком разочарован результатами своей работы за
вечер - веревка держала, а обнаружение медальона ц письма через четыреста
лет доказывало по меньшей мере одно - тайник было не так-то легко
обнаружить.
Тем не менее пищи для размышлений у него было предостаточно, и в ту
ночь он еще долго не спал.
Когда он заснул, ему почудилось, что он слышит холодный, твердый голос
Ливена Валеры, нашептывающий ему на ухо: "Месть! Месть! Месть!"
Время шло, да, шло - Питер провел много времени на вершине башни-Иглы.
Его борода стала еще длиннее, оставляя открытым лишь белый шрам, прорезавший
его щеку подобно молнии. По мере ее роста он наблюдал из окна большие
перемены. Еще о более страшных переменах он слышал. Маятник палача не только
не замедлил свой ход, но еще более ускорился: "измена-мятеж",
"измена-мятеж", "измена-мятеж", пел он, и иногда не менее полудюжины голов
скатывались с плеч в течение одного дня.
На третий год заключения Питера, в тот год, когда Питер впервые смог
подтянуться за один подход тридцать раз на центральной балке своей спальной
камеры, Пейна от омерзения оставил свой пост верховного судьи. В пивных и
трактирах говорили об этом неделю, тюремщикам же Питера это событие
послужило пищей для разговоров в течение недели и еще одного дня. Тюремщики
считали, что Флэгг хочет запрятать Пейну в тюрьму до того, как старик
перестанет просиживать судейскую скамейку и что вскоре
после этого граждане Дилэйна раз и навсегда убедятся, течет ли в жилах
верховного судьи кровь или, ледяная водичка. Но Пейна остался на свободе, и
разговоры утихли. Питер был рад тому, что Пейну не арестовали, и он не
испытывал к нему недобрых чувств, несмотря на то, что Пейна с готовностью
поверил, что он убил своего отца; и он знал, что все свидетельства против
него были подготовлены Флэггом.
Креме того, во время третьего года пребывания Питера в заключении,
скончался добрый старый папочка Денниса, Брендон. Он ушел просто, но
благородно. Он закончил дневные труды, несмотря на ужасную боль в груди и в
боку, и медленно пришел домой. Он присел в небольшой комнатке в надежде, что
боль пройдет. Вместо этого она усилилась. Он позвал к себе жену и сына,
поцеловал их обоих и попросил стаканчик доброго джина. Когда джин был
принесен, он выпил его, еще раз поцеловал жену и затем отослал ее из
комнаты.
- Теперь ты должен хорошо служить своему господину, Деннис, - сказал
он. - Ты теперь мужчина, и перед тобой стоят мужские задачи.
- Я буду служить королю настолько хорошо, насколько смогу, папа, -
сказал Деннис, хотя одна мысль о необходимости взять на себя обязанности
отца приводила его в ужас. Его добродушное, простое лицо блестело от слез. В
течение последних трех лет Брендон и Деннис боролись за Томаса, и
обязанности Денниса во многом были такими же, как и прежде, при Питере; но
такими же они никогда не были - даже и близко не были.
- Томасу, да, - произнес Брендон, а потом прошептал: - Но если наступит
время, когда понадобится помощь твоему первому господину, Деннис, у тебя не
должно быть колебаний. Я никогда...
В это мгновение Брендон прижал руку к левой стороне груди, напрягся и
умер. Он умер там, где, наверное, и хотел умереть - в своем кресле, перед
своим камином.
На четвертый год заключения Питера - его спрятанная под камнем веревка
становилась все длиннее и длиннее - исчезла семья Стаадов. Корона
унаследовала то немногое, что осталось от их земель, как и происходило
обычно, когда исчезали те или иные знатные семейства. И по мере правления
Томаса количество исчезнувших все возрастало.
Стаады были лишь одной из тем для сплетен в пивных в течение недели,
насыщенной событиями, в число которых входили четыре казни, повышение
налогов с лавочников и заключение в тюрьму одной старухи, которая в течение
трех дней расхаживала перед дворцом и кричала, что ее внук был схвачен и
подвергнут пыткам за то, что выступил против повышения в прошлом году налога
на скот. Но, услышав фамилию Стаадов в разговоре тюремщиков, Питер
почувствовал, что его сердце остановилось на мгновение.
Цепь событий, приведших к исчезновению Стаадов, была знакома всем
жителям Дилэйна. Размеренное тиканье топора-маятника ужасно сократило
количество знати. Многие аристократы погибли из-за того, что их семейства
служили королевству сотни -а то и тысячи - лет, и они не могли поверить, что
столь несправедливая судьба может касаться и их. Другие, увидев кровавую
надпись на стене, бежали. Среди них были и Стаады.
И поползли слухи.
Люди тайком рассказывали друг другу всякие истории о том, что эти
аристократы не просто разбежались на все четыре стороны, а где-то собрались
вместе, возможно, в густых лесах в северной части королевства, чтобы
организовать свержение монарха. Эти рассказы доходили до Питера подобно
ветру через окно, подобно сквознякам, дующим из-под двери... Это были мечты
о большом мире.
Питер трудился над изготовлением веревки. В течение первого года
веревка росла на восемнадцать дюймов каждые три недели. К концу того года у
него уже был тонкий канат, имевший в длину двадцать пять футов - канат,
который теоретически мог выдержать его вес. Но есть разница в том, чтобы
свисать с балки в его спальне или болтаться над пропастью в триста футов, и
Питер это понимал. Он буквально доверял свою жизнь этой тоненькой веревочке.
А двадцать пять футов в год было, пожалуй, недостаточно; ему
потребуется больше восьми лет, прежде чем он сможет хотя бы попытаться, а
слухи, доносившиеся до него из вторых рук, стали достаточно громкими, чтобы
вызвать беспокойство. Если не считать всего остального, королевство должно
выжить - не должно быть ни переворота, ни хаоса. Ошибки должны быть
исправлены, но с помощью закона, а не луками и пращами, булавами и дубинами.
Судьба Томаса, Ливена Валеры, Роланда, его самого и даже Флэгга - ничто по
сравнению с этим. Должен быть закон.
Как бы полюбил его за это Андерс Пе...
