Стивен Кинг. Глаз дракона
страница №9
...йна, стареющий и становящийся всеболее разочарованным, сидя у своего камина!
Питер решил, что предпримет попытку бежать как можно скорее. В
соответствии с этим решением он произвел длинные вычисления, .производя все
действия в уме, чтобы не оставлять следов. Он пересчитывал снова и снова,
убеждая себя в том, что нигде не ошибся.
На второй год своего пребывания в заточении он начал выдергивать по
десять
ниток из каждой салфетки; на третий год - пятнадцать; на четвертый - по
двадцать. Веревка росла. Пятьдесят восемь футов к концу второго года; сто
четыре - к исходу третьего; сто шестьдесят - итог работы четвертого.
К этому времени веревка недоставала до земли на сто сорок футов.
В течение последнего года Питер начал вытаскивать по тридцать ниток из
каждой салфетки, и впервые его воровство стало явным - каждая салфетка
выглядела обтрепанной со всех четырех сторон, как будто ее объели мыши.
Питер находился в тревожном ожидании того, что его кража будет раскрыта.
Но они не были раскрыты ни тогда, ни позже. Это не вызвало даже никаких
вопросов. Бесконечными ночами (по крайней мере, они такими ему казались)
Питер волновался и гадал, когда до Флэгга дойдет какой-нибудь тревожный слух
или он получит тревожное сообщение и поймет таким образом, что Питер
собирается предпринять. Питер предполагал, что он пришлет какого-нибудь
прислужника, и начнутся расспросы. Он продумал все с мучительной
тщательностью и допустил лишь одно неверное предположение - но это одно
привело к другому (как часто бывает с неверными предположениями), а это
второе вело к потере времени. Он предполагал, что существует какое-то
конечное число салфеток - всего тысяча или около того - и что они
используются по кругу, раз за разом. Его мысли по поводу доставки салфеток
никогда не выходили за эти пределы. Деннис мог бы сказать ему, как обстоит
дело в реальности, и сберечь ему примерно два года работы, но Денниса никто
не спрашивал. Истина была проста, но ошеломляюща. Салфетки Питера поступали
из хранилища, где хранилось не тысяча, не две тысячи и не двадцать тысяч;
здесь было примерно полмиллиона этих старых, с запахом сырости, салфеток.
В одном из глубоких подвалов под замком была кладовая размером почти в
танцевальный зал. И она была забита салфетками... салфетками... ничего,
кроме салфеток. Питер чувствовал исходящий от них запах плесени, и в этом не
было ничего удивительного - большинство из них, случайно или нет, появились
здесь вскоре после заточения и смерти Ливена Валеры, а само существование
этих салфеток - случайно или нет - было, косвенно по крайней мере, делом рук
Флэгга. Он создал их каким-то непостижимым образом.
Это были по-настоящему мрачные времена для Дилэйна. Хаос, о котором
сокровенно мечтал Флэгг, почти наступил. Валера был устранен; вместо него
трон унаследовал сумасшедший король Алан. Если бы он прожил еще десять лет,
то королевство наверняка было бы потоплено в крови... но Алан .был убит
молнией, когда однажды играл в кегли под проливным дождем на лужайке позади
замка (как я уже говорил, он был сумасшедшим). Некоторые говорят, что эта
молния была послана самими богами.
Ему наследовала племянница Кайла, которая стала известна под именем
Кайлы Доброй... а от Кайлы линия наследования шла прямо через поколения до
Роланда и братьев, о которых и идет рассказ. Именно Кайла Добрая и вывела
страну из темноты и нищеты. Она чуть не довела до банкротства королевскую
казну, но она знала, что валюта - твердая валюта - это жизненный сок
королевства. Значительная часть твердой валюты Дилэйна была промотана во
время дикого, рокового правления Алана II, который иногда пил кровь из
разрезанных ушей своих слуг и который утверждал, что может летать; короля,
больше интересовавшегося магией и некроманией, чем доходами, убытками и
благосостоянием своего народа. Кайла знала, что потребуется целый поток и
любви, и гильдеров, чтобы исправить все зло правления Алана, и она сделала
попытку вернуть каждого, и молодого и старого, жителя Дилэйна к работе.
Многие из пожилых обитателей замка были засажены за изготовление
салфеток - не потому, что салфетки были нужны (я уже говорил, как к ним
относилось большинство членов королевской семьи и знатных фамилий), но
потому, что работа была нужна. Эти руки не делали ничего лет по двадцать, а
то и больше, и все они работали с желанием на ткацких станках точно так же,
как наш герой трудился в кукольном домике Саши... если не принимать во
внимание разницу в размерах, естественно.
Десять лет эти немолодые люди, которых было больше тысячи, изготовляли
салфетки и получали за них звонкой монетой из казны Кайлы. Десять лет люди,
бывшие немножко помоложе и лишь немного подвижнее, таскали их в прохладную,
сухую кладовую в подвалах замка. Питер заметил, что многие из приносимых ему
салфеток не только отдавали плесенью, но и были побиты молью. Удивительно
было то (хоть он этого и не знал), что значительная часть их все еще была в
отличном состоянии.
Деннис мог бы сказать Питеру, что салфетки доставлялись, один раз
использовались, убирались, а затем просто выбрасывались. Почему бы и нет,
собственно говоря? Их бы хватило пяти сотням принцев на пятьсот лет... а то
и дольше. Если бы Андерс Пейна не был бы столь же милосерден, насколько он
был тверд, салфеток действительно было бы ограниченное количество. Но он
знал, как сильно та безымянная женщина в качалке нуждается в работе и тех
грошах, которые за нее давали (в свое время Кайла Добрая тоже знала это), и
поэтому он держал ее, продолжая следить за
тем, чтобы ручеек гильдеров продолжал течь к Безону и после того, как
Стаады были вынуждены бежать. Эта женщина стала неотъемлемой частью
интерьера перед кладовой с салфетками - старая женщина с иголкой,
предназначенной для распускания, а не для шитья. Так она и сидела в качалке
год за годом, удаляя тысячи королевских корон, и поэтому нет ничего
удивительного в том, что известие о мелких кражах Питера так и не дошло до
ушей Флэгга.
Итак, вы видите, что, если не считать одного ошибочного предположения и
того незаданного вопроса, Питер мог бы работать гораздо быстрее. Иногда ему
казалось, что количество салфеток сокращается не так быстро, как должно бы,
но ему никогда и в голову не приходило подвергнуть сомнению эту
основополагающую (хоть и смутную) идею о том, что использованные им салфетки
регулярно к нему возвращаются. Ах, если бы он задал себе этот единственный
простой вопрос...
Но, возможно, в итоге все обернется к лучшему.
А может быть, и нет. Это еще один вопрос, который вы должны решить сами
для себя.
В конце концов Деннис перестал бояться быть камердинером Томаса. В
общем-то Томас почти не обращал на него внимания, кроме тех случаев, когда
бранил его за то, что тот забыл подать ему туфли (обычно Томас оставлял свои
туфли где попало, а потом забывал, где) или настаивал, чтобы Деннис, выпил с
ним стаканчик вина. От вина у Денниса всегда болел живот, хотя он и
пристрастился выпивать по капельке джина по вечерам. Тем не менее он пил.
Ему не требовался совет доброго старого папочки, чтобы понять, что если
король просит с ним выпить, то ему не отказывают. А иногда, обычно уже
напившись, Томас запрещал Деннису идти домой, настаивая, чтобы он провел
ночь в покоях Томаса. Деннис предполагал - и вполне справедливо - что это
были ночи, когда Томасу было слишком тяжело переносить свое одиночество. Он
произносил долгие, пьяные, бессвязные речи о том, как тяжело быть королем,
как он старается все сделать наилучшим образом и оставаться справедливым, и
как все его ненавидят по тем или иным причинам. Часто Томас плакал,
произнося эти речи, или дико хохотал безо всякой причины, но обычно он
засыпал где-нибудь на середине невнятной речи, направленной на защиту того
или иного налога. Иногда он валился на свою кровать, и Деннис мог тогда
поспать на диване. Гораздо чаще Томас засыпал на диване, и тогда Деннису
приходилось устраивать свое неудобное ложе на остывающей печке. Возможно,
это был очень странный образ жизни для любого королевского камердинера, но
Деннису, конечно, это казалось вполне нормальным, поскольку ничего другого
он просто не знал.
То, что Томас по большей части его игнорировал, было одной стороной
медали. А вот то, что его игнорировал Флэгг, было гораздо важнее. Флэгг и
впрямь полностью забыл, какую роль сыграл Деннис в выполнении его плана по
заточению Питера в Иглу. Деннис был для него не более чем инструментом -
орудием, которое выполнило свое предназначение и может быть отложено в
сторону. Если Флэгг и вспоминал о Деннисе, то ему казалось, что инструмент
получил достаточное вознаграждение: в конце концов, Деннис был королевским
камердинером.
Но как-то ночью, в начале зимы, когда Питеру исполнился уже двадцать
один год, а Томасу было шестнадцать, в тот вечер, когда тонкий канат Питера
уже был близок к завершению, Деннис увидел нечто, что изменило все. И именно
о том, что увидел Деннис в ту холодную ночь, я и должен начать рассказ,
чтобы подойти к заключительным событиям моей истории.
Это была ночь, во многом похожая на любую другую в те страшные времена
после смерти Роланда. В черном небе завывал ветер и стонал на улицах
Дилэйна. На пастбищах и на городских мостовых толстым слоем лежал иней.
Поначалу луна то появлялась, то исчезала за быстро пробегающими облаками, но
к полуночи облачность усилилась настолько, что луна скрылась полностью, а
под утро, около двух часов, когда Томас разбудил Денниса громыханьем защелки
на двери, ведущей из его комнаты в коридор, пошел снег.
Деннис услышал громыханье и сел, морщась от того, что отлежал спину, а
в затекших ногах покалывали иголки. Вечером Томас, вместо того чтобы
добрести до кровати, завалился на диван, так что юному камердинеру досталась
печка, почти остывшая к тому моменту, когда он проснулся. Бок, на котором
Деннис лежал, почти зажарился; другой бок замерз.
Он посмотрел в ту сторону, откуда доносилось громыханье... и на
мгновение у него от ужаса застыла кровь в жилах. В это мгновение ему
показалось, что в дверях стоит привидение, и он чуть не закричал. Потом он
увидел, что это был всего лишь Томас в белой ночной рубашке.
- М-милорд?
Томас не обратил на Денниса никакого внимания. Глаза у него были
открыты, но они смотрели не на защелку; сонный взгляд его широко раскрытых
глаз был направлен в пустоту перед ним. Деннис вдруг догадался, что молодой
король передвигается во сне.
Лишь только Деннис это понял, Томас, казалось, понял, что защелка не
срабатывает, потому что засов еще задвинут. Отодвинув его и выйдя в зал, он
стал еще больше похож на призрак в тусклом свете коридорных окон. Мелькнул
край ночной рубашки, и Томас вышел босиком.
Деннис, у которого колотилось сердце, еще несколько мгновений
неподвижно просидел на печке, забыв про покалывание в ногах. С улицы ветер
бросал вихрящийся снег в имевшие форму бриллиантов окна гостиной и издавал
протяжный вой. Что же делать?
Несомненно, оставалось лишь одно. Молодой король был его господином, и
он должен следовать за ним.
Возможно, именно эта ужасная ночь и разбушевавшаяся стихия, заставила
Томаса столь зримо представить в своем воображении Роланда - Томас
действительно очень много думал об отце. Чувство вины подобно незаживающей
ране, которая все время ноет, и тот, кто виновен, ощущает непреодолимое
желание исследовать ее, все время заниматься ею, и поэтому это чувство
неисцелимо. Томас выпил накануне гораздо меньше, чем обычно, но, как ни
странно, казался Деннису гораздо более пьяным, чем когда бы то ни было. Он
произносил обрывистые, бессвязные фразы, его немигающие глаза были широко
раскрыты, чуть не вылезая из орбит.
В значительной мере это было из-за того, что Флэгг уехал.
Распространились слухи, что мятежная знать, среди которой были и Стаады,
собралась в дальних лесах в северной части королевства. На их поиски Флэгг
повел полк суровых, закаленных в битвах воинов. Томас всегда оживлялся,
когда Флэгг уезжал. Он знал, что происходит это из-за того, что он стал
полностью зависим от черного мага... но не осознавал полностью, каким
образом попал в эту зависимость. Пристрастие к вину было уже не единственным
недостатком Томаса. Сон часто не идет к тем, кого мучают тайны, и Томас был
подвержен бессоннице в тяжелой форме. Сам того не ведая, он привык к
снотворному зелью Флэгга. Перед тем, как повести воинов на север, Флэгг
оставил Томасу запас снадобья, но Флэгг полагал, что уезжает лишь на три дня
- самое большее на четыре. В течение последних трех дней Томас спал плохо
или вообще не спал. Он странно себя чувствовал, находясь то ли в полусне, то
ли в полубодрствовании. Мысли об отце преследовали его. В звуке ветра ему
слышался голос отца, вопрошавшего: "Почему ты смотришь на меня? Почему ты
так на меня смотришь?" Видения под влиянием вина... мрачнободрое лицо
Флэгга... охваченные пламенем волосы отца... все это отнимало у него сон и
заставляло лежать с широко раскрытыми глазами в долгие ночные часы, пока
весь замок спал.
Когда Флэгг не вернулся и на восьмую ночь (он вместе с воинами
расположился лагерем в пятидесяти милях от замка, и колдун был в дурном
расположении духа: единственными обнаруженными следами мятежников, которые
они нашли, были замерзшие отпечатки копыт, которые могли быть оставлены и
несколько дней, и несколько недель назад), Томас послал за Деннисом. Была
поздняя ночь, та восьмая ночь, когда Томас поднялся с дивана и пошел.
Итак, Деннис последовал за королем, своим господином и хозяином, по
длинным, продуваемым сквозняками каменным коридорам, и если вы дошли до
этого места, то, полагаю, вы должны догадаться, куда пришел Томас
Светоносец.
Поздняя бурная ночь переходила в раннее бурное утро. В коридорах не
было никого, по крайней мере Деннис никого не видел. Если же кто-нибудь и
появился бы, он или она скорее всего побежали бы в противоположном
направлении, возможно, издавая при этом вопли, в полной уверенности, что
видит двух призраков, один из которых шествует впереди в длинной белой
ночной рубашке, которую легко можно было принять за саван, а другой следует
за ним в простом камзоле, но босиком и с настолько бледным лицом, что его
легко было принять за покойника. Да, я полагаю, что любой, увидев их,
обратился бы в бегство и потом читал бы на сон грядущий долгие молитвы... а
даже многочисленные молитвы не спасают от кошмаров.
Томас остановился посреди коридора, в котором редко бывал Деннис, и
открыл потайную дверь, которой Деннис никогда не замечал. Юный король вошел
в другой коридор (ни одна горничная не прошла мимо них с кипой белья на
руке, в отличие от того случая, когда одна из них попалась на пути Томаса и
Флэгга, когда Флэгг несколько лет назад проводил принца этим путем: все
добрые горничные давным-давно находились у себя в постелях) и, немного
пройдя по нему, остановился так неожиданно, что Деннис чуть не наткнулся на
него.
Томас оглянулся, как бы для того, чтобы убедиться, следует ли он за
ним, и его спящие глаза скользнули прямо по Деннису, у которого мурашки
побежали по коже, и он еле удержался от крика. Свечи в этом почти
заброшенном коридоре оплыли, и от них отвратительно воняло маслом; свет был
тусклым и мрачным. Юный камердинер
почувствовал, как у него волосы встают дыбом, когда эти пустые глаза -
глаза, подобные пустым светильникам, освещаемым лишь лунным светом, -
скользнули по нему.
Деннис был здесь, прямо здесь, но Томас не видел его; для Томаса его
дворецкий был невидимым.
"Ах, я должен бежать, - отчаянно шептала какая-то часть рассудка
Денниса - но в его голове этот отчаянный шепоток звучал как вопль. - Ах, я
должен бежать, он умер, он умер во сне, а я иду за ходячим покойником!" Но
тут же он услышал голос своего папочки, его дорогого, покойного папочки,
шептавшего: "Если наступит время, когда понадобится оказать помощь твоему
первому господину, Деннис, у тебя не должно быть колебаний".
Еще более глубокий внутренний голос сказал ему, что время оказать эту
помощь наступило. И Деннис, скромный слуга, изменивший однажды королевство,
обнаружив горящую мышь, изменил его, возможно, еще раз, оставшись на месте,
несмотря на страх, от которого стыла кровь в жилах и сердце выскакивало из
груди.
Странным, низким голосом, совершенно непохожим на его обычный (но
Деннису этот голос казался таинственно знакомым), Томас произнес:
- Четвертый камень вверх от нижнего с отколотым краем. Нажми его
быстро!
Привычка к повиновению настолько глубоко сидела в Деннисе, что он и в
самом деле двинулся вперед, пока не обнаружил, что Томас, находясь во сне,
скомандовал сам себе чужим голосом. Томас нажал на камень быстрее, чем
Деннис успел сделать еще хоть один шаг. Камень ушел внутрь дюйма на три.
Раздался щелчок. У Денниса отвисла челюсть, когда он увидел, как часть стены
ушла внутрь. Томас продолжал нажимать, и Деннис увидел там огромную потайную
дверь. Потайные двери напоминали ему о потайных панелях,, а потайные панели
напоминали ему горящих мышах. Опять он ощутил желание бежать, но преодолел
его.
Томас вошел туда. Какое-то мгновение он был лишь мерцающей ночной
рубашкой в темноте, рубашкой, в которой никого не было. Затем каменная стена
закрылась вновь, не оставив никаких следов потайного хода.
Деннис продолжал стоять, переминаясь с одной босой замерзшей ноги на
другую. Что теперь он должен делать?
И опять ему послышался голос отца, на этот раз нетерпеливый, не
терпящий возражений: "Следуй за ним, жалкий мальчишка! Иди, быстрее! Именно
сейчас! Иди!"
- Но, папа, темно...
Деннису показалось, что он ощутил обжигающую пощечину, и он находясь на
грани истерики, подумал: "Даже после смерти у тебя, папа, правая рука
тяжела! Хорошо, хорошо, я иду!"
Он отсчитал четвертый камень от выщербленного и нажал. Дверь ушла
вперед, в темноту, примерно на четыре дюйма.
В жуткой тишине коридора слышался негромкий лязгающий звук - звук,
который мог бы исходить от мышей, сделанных из камня. Мгновение спустя,
Деннис обнаружил, что этот звук издают его собственные зубы.
- Ах, папа, я так боюсь, - пожаловался он... и последовал за королем
Томасом в темноту.
В пятидесяти милях от замка Флэгг, завернувшийся от пронизывающего
холода и воющего ветра в пять одеял, закричал во сне в тот самый момент,
когда Деннис шагнул за своим королем в потайной ход. С холма неподалеку в
унисон с этим криком завыли волки. Воин, спавший слева от Флэгга, мгновенно
умер от сердечного приступа, увидев во сне огромного льва, явившегося, чтобы
сожрать его. Воин, спавший справа от Флэгга, проснувшись поутру, обнаружил,
что ослеп.
Миры иногда сотрясаются и поворачиваются на своих осях, и такое время
как раз наступило. Флэгг почувствовал это, но не осознал. Спасение всего
доброго возможно только таким образом - во времена великих событий силы зла
иногда впадают в какое-то странное ослепление. Проснувшись утром,
королевский колдун знал, что видел плохой сон, возможно, о своем
давным-давно забытом прошлом, но он не вспомнил, что это было.
Темнота в потайном ходе была абсолютной. Откуда-то спереди из этого
мрака до слуха Денниса донесся ужасный, одинокий звук.
Король плакал.
При этом звуке страх частично покинул Денниса. Он сильно удивился, и
ему стало очень жалко Томаса, всегда казавшегося таким несчастным, ставшего
толстым и прыщавым, - часто он выглядел бледным, и у него тряслись руки
из-за обилия выпитого накануне вечером, и дыхание у него обычно было дурное.
Ноги Томаса уже начинали подгибаться, и пока Флэгг был рядом с ним, он
старался ходить с опущенной головой и свисающими на лицо волосами.
Деннис нащупывал дорогу, вытянув перед собой руки. Звуки плача
слышались все
ближе и ближе в темноте... а потом вдруг темнота немного рассеялась. Он
услышал слабый скользящий звук, а затем увидел неясные очертания Томаса,
стоявшего в конце коридора. Слабый янтарный свет проникал из двух небольших
отверстий, видневшихся в темноте. Деннису эти отверстия показались странно
похожими на глаза.
Как раз в тот момент, когда Деннис уже начинал верить в то, что все
будет хорошо и что он, возможно, переживет эту странную ночную прогулку,
Томас завизжал. Он визжал так громко, что, казалось, у него порвутся
голосовые связки. Ноги Денниса стали ватными, и он упал на колени, зажав
ладонями свой рот, чтобы заглушить собственный крик, и теперь ему казалось,
что этот потайной ход наполнен призраками - призраками, похожими на
странных, машущих крыльями летучих мышей, которые в любой момент могут
вцепиться в его волосы; ах да, это место казалось Деннису наполненным
бродячими покойниками, и, возможно, так оно и было. Возможно.
Он чуть не лишился чувств... чуть не лишился... но не совсем.
Где-то внизу, под собой, он услышал лай собак и понял, что они
находятся над псарнями старого короля. Несколько еще остававшихся в живых
собак Роланда никогда с тех пор не выводились наружу. Это были единственные
живые существа, не считая самого Денниса, слышавшие этот дикий визг. Но
собаки были реальностью, а не призраками, и Деннис уцепился за эту мысль,
подобно тому как тонущий человек мог бы вцепиться в проплывающее бревно.
Пару мгновений спустя он обнаружил, что Томас не просто визжит - он
выкрикивает слова. Сначала Деннис смог разобрать лишь одну фразу,
выкрикиваемую вновь и вновь: "Не пей вино! Не пей вино! Не пей вино!"
Через три ночи в закрытую дверь гостиной дома в усадьбе, расположенной
в одном из внутренних графств, неподалеку от того места, где еще недавно
жила семья Стаадов, раздался легкий стук.
- Войдите! - прорычал Андерс Пейна. - И лучше, если это будет
что-нибудь приятное, Арлен!
Арлен постарел с тех пор, как у дверей Пейны появился Безон с запиской
от Питера. Впрочем, происшедшие с ним изменения не шли ни в какое сравнение
с тем, как изменился Пейна. Бывший верховный судья почти полностью облысел.
Сухощавость его сложения перешла в изможденность. Но потеря волос и
исхудание были незначительными по сравнению с изменениями, оставившими
отпечаток на его лице. Раньше он был суровым, а теперь стал жестоким. Под
глазами у Пейны были темнокоричневые мешки. Выражение безнадежности
отчетливо читалось на лице, и для этого были основательные причины. Он
видел, что все, защите чего он посвятил всю жизнь, рухнуло... и разрушение
было проведено с ошеломляющей легкостью, в течение ошеломляюще короткого
времени. О, я полагаю, что все разумные люди знают, насколько в реальности
хрупки такие вещи как закон, правосудие и цивилизация, но думают об этом
неохотно, поскольку кого-то это лишает покоя, а у кого-то разжигает аппетит.
Увидеть плоды трудов всей своей жизни небрежно разрушенными, подобно
детской башенке из кубиков, было мучительно, но было и еще нечто, что
настойчиво преследовало Пейну все эти четыре года, нечто еще более
мучительное. Это было осознание того, что Флэгг в одиночку не смог бы
сотворить в Дилэйне все свои черные дела. Ему помогал Пейна. А кто же еще
позаботился о том, чтобы Питер предстал перед судом, который был, пожалуй,
слишком поспешным? Кто еще был так убежден в вине Питера... и вовсе не внял
такому свидетельству, как слезы отчаяния у мальчика?
С тех пор, как Питер взошел на вершину башни-Иглы, плаха на площади
перед Иглой окрасилась в зловещий ржавый цвет. Ее не мог отмыть даже самый
сильный дождь. И Пейне казалось, что он видит, как эта зловещая красная
ржавчина растекается от плахи - растекается, покрывая площадь, переулки,
рынки, улицы. В своих беспокойных снах Пейна видел, как свежая кровь
струйками, яркими обвиняющими нитями стекает между булыжников мостовой и
ручейками бежит по сточным канавам. Он видел уступы замка Дилэйн, отливающие
кровавым светом в лучах солнца. Он видел плавающего во рву кверху брюхом
карпа, отравленного кровью, потоками изливающейся из канализационных труб,
выносимой источниками из самой земли. Он везде видел появляющуюся кровь,
загрязняющую поля и леса. Даже солнце в этих страшных снах начинало казаться
налитым кровью, умирающим глазом.
Флэгг оставил его в живых. В пивных люди перешептывались о том, что у
Пейны было какое-то соглашение с колдуном - может быть, он выдал Флэггу
имена некоторых мятежников, или Пейна, вероятно, "имел что-то" на Флэгга,
знал какую-то тайну, которая выплывет наружу в случае внезапной смерти
Пейны. Все это, конечно, было нелепо. Флэгг был не из тех, кому кто-то может
угрожать - ни Пейна, ни кто бы то ни было. Никаких тайн не было. Не было ни
соглашений, ни сделок. Флэгг просто сохранил ему жизнь... и Пейна знал
почему. Смерть, возможно, принесла бы ему покой. Живой, он был оставлен
мучиться на дыбе своей нечистой совести. Он был оставлен в живых, чтобы мог
наблюдать за ужасными переменами, которые Флэгг нес Дилэйну.
- Ну что? - раздраженно спросил он. - Кто там, Арлен?
- Пришел мальчик, милорд. Он говорит, что должен вас видеть.
- Отошлите его прочь, - угрюмо сказал Пейна. Он подумал о том, что еще
год назад услышал бы стук во входную дверь, но теперь казалось, что каждый
день делает его все более глухим. - Я не принимаю никого после девяти, и вы
знаете об этом. Изменилось многое, но только не это.
Арлен прокашляло
- Я знаю этого мальчика. Это Деннис, сын Брендона. Это королевский
камердинер пришел.
Пейна смотрел на Арлена, с трудом веря услышанному. Возможно, его
глухота прогрессировала гораздо быстрее, чем он думал. Он попросил Арлена
повторить, и тот повторил то же самое.
- Я приму его. Пришлите его сюда.
- Очень хорошо, милорд. - Арлен повернулся, чтобы выйти.
Теперь Пейна очень остро ощутил схожесть этой ночи с той, когда Безон
пришел с запиской от Питера - вплоть до завывающего на улице холодного
ветра.
- Арлен, - позвал он.
Арлен повернулся к нему:
- Да, милорд?
Правый уголок рта Пейны слегка дернулся.
- Вы абсолютно уверены, что это не мальчик-гном?
- Абсолютно уверен, милорд, - ответил Арлен, причем у него дрогнул
левый уголок рта. - В известном нам мире не осталось гномов. По крайней
мере, так говорила мне матушка.
- Она, очевидно, была здравомыслящей и проницательной женщиной,
посвятившей себя воспитанию своего сына должным образом и не несущей
ответственности за врожденные изъяны материала, с которым ей пришлось
работать. Приведите мальчика прямо сюда.
- Да, милорд. - Дверь за Арленом закрылась.
Пейна опять посмотрел в огонь и потер свои старые, скрюченные артритом
руки, что выдавало непривычное волнение. Камердинер Томаса. Здесь. Сейчас.
За чем?
Но в рассуждениях на эту тему не было никакого смысла; через мгновение
откроется дверь, и появится ответ в виде трясущегося от холода, а возможно,
даже и обмороженного мужчины или юноши.
Деннису гораздо легче было бы попасть к Пейне, живи Пейна по-прежнему в
своем красивом доме в городе, но тот дом был продан прямо при владельце за
"неуплату налогов" вскоре после его отставки. Лишь несколько сотен
гильдеров, отложенных Пейной в течение сорока лет, позволили ему купить этот
маленький, продуваемый сквозняками домик и продолжать платить Безону. В
принципе домик находился во внутренних графствах, но от него до замка,
лежавшего на востоке, было много миль... а погода была очень холодной.
Из прихожей за дверью он услышал приглушенные звуки приближающихся
голосов. Сейчас. Сейчас в дверь войдет ответ. Внезапно то нелепое чувство -
чувство надежды, подобное яркому лучу света, блеснувшему в темной пещере, -
вернулось к нему. "Сейчас в дверь войдет ответ", - подумал он и поймал себя
на мысли, что на мгновение поверил в это.
Снимая с полочки рядом свою любимую трубку, Андерс Пейна увидел, как
дрожат у него руки.
Мальчик действительно оказался мужчиной, но использование Арленом слова
"мальчик" нельзя было назвать неоправданным - по крайней мере этой ночью. Он
замерз (это Пейна видел), но только от холода человек не может трястись так,
как трясся Деннис.
- Деннис! - сказал Пейна, резко подавшись вперед (и не обращая внимания
на острую боль в спине, вызванную этим движением). - Что-нибудь случилось с
королем? - Старую голову Пейны внезапно наполнили пугающие образы, ужасные
предположения - король умер, или вследствие слишком большого количества
выпитого вина, или, возможно, наложив на себя руки. Каждый житель Дилэйна
знал, что молодой король очень легко переходит от одного настроения к
другому.
- Нет... то есть... да... но нет... не то, что вы имеете в виду... то,
что я думаю, что вы имеете в виду...
- Подойдите сюда, поближе к огню, - бросил Пейна. - Арлен, не стойте
просто так с глупым видом! Принесите одеяло! Принесите два одеяла! Заверните
в них мальчика, пока он не дотрясся до смерти, как жук баггерлаг!
- Да, милорд, - ответил Арлен. Он никогда в жизни не стоял с глупым
видом - он знал об этом, и Пейна тоже знал. Но он увидел опасность ситуации
и быстро вышел. Он содрал два одеяла со своей собственной кровати -
оставшиеся два одеяла в этой достопочтенной крестьянской хижине принадлежали
Пейне - и принес их. Арлен
накрыл ими Денниса, приникшего так близко к огню, насколько можно.
Густой иней, покрывавший волосы юноши, начал понемногу оттаивать и стекать
по щекам, напоминая слезы. Деннис завернулся в одеяла.
- А теперь чаю. Чашечку для меня и кружку для мальчика.
- Но, милорд, у нас осталось только полкоробочки на весь...
- Помилуй Бог, как много осталось! Чашку для меня, кружку для мальчика.
- Он немного подумал. - И приготовьте чашечку для себя, Арлен, а потом
приходите сюда и слушайте.
- Милорд? - Несмотря на все свое воспитание, Арлен не смог удержаться
от изумленного взгляда.
- Черт возьми! - проревел Пейна. - Неужели вы хотите заставить меня
поверить в то, что вы так же, как и я, страдаете глухотой? Пошевеливайтесь!
- Да, милорд, - ответил Арлен и отправился заваривать последний чай в
доме.
Пейна не забыл ничего, что он когда-либо знал об искусстве допроса;
если быть точным, он забыл об этом чертовски мало, как и обо всем остальном.
Во время длинных бессонных ночей он жалел о том, что не может забыть
некоторые вещи.
Пока Арлен готовил чай, Пейна занимался тем, что старался расслабить
этого испуганного - нет, этого до смерти перепуганного молодого человека. Он
поинтересовался здоровьем матушки Денниса. Он осведомился, устранены ли в
замке имевшиеся в последнее время проблемы с канализацией. Он пожелал узнать
мнение Денниса по поводу весенних посадок. Он явно избегал любых, могущих
оказаться опасными тем... и постепенно, по мере того, как Деннис
отогревался, к нему возвращалось спокойствие.
Когда Арлен подал горячий, крепкий, дымящийся чай, Деннис выхлебал
одним глотком полчашки, поморщился, выхлебал остаток. Как обычно
бесстрастный, Арлен налил ему еще.
- Полегче, мой мальчик, - сказал Пейна, наконец раскуривая трубку. -
Полегче - уместное слово для горячего чая и горячих лошадей.
- Холодно. Я думал, замерзну, пока сюда дойду.
- Вы шли пешком? - Пейна не мог скрыть своего удивления.
- Да. Матушка сказала младшим слугам, что я лежу дома с гриппом. Это
успокоит всех на несколько дней, в это время года погода такая
переменчивая... или должно успокоить. Я шел пешком. Всю дорогу. Побоялся
подъехать с кем-нибудь. Не хотел, чтобы меня запомнили.
Я не знал, что это так далеко. Если бы знал, то подъехал бы на
чем-нибудь. Я вышел в три часа. - Он запнулся, сглотнул, а потом его
прорвало. - Я не собираюсь возвращаться, никогда! Я видел, как он смотрит на
меня, после того как вернулся! Пристально, искоса, глаза темные! Он никогда
на меня так не смотрел - он вообще никогда не смотрел в мою сторону! Он
знает, что я что-то видел! Знает, что я кое-что слышал! Он не знает, что
именно, но знает, что было что-то! Он слышит это в моей голове, как я слышу
звон колоколов церкви Великих Богов! Если я останусь там, то он выжмет это
из меня! Я знаю, что он так и сделает!
Пейна смотрел на юношу из-под нахмуренных бровей, пытаясь разобраться в
этом удивительном потоке слов.
На глазах у Денниса стояли слезы.
- Я говорю о Ф...
- Тише, Деннис, - прервал его Пейна. Голос его звучал мягко, но в
глазах было иное выражение. - Я понимаю, о ком ты говорить. Но не надо
произносить это имя вслух.
Деннис ответил ему безмолвным благодарным взглядом.
- Лучше расскажи мне то, что ты хотел сказать, - посоветовал Пейна.
- Да. Да, хорошо.
Деннис не начинал еще некоторое время, пытаясь овладеть собой и
собраться с мыслями. Пейна бесстрастно ждал, стараясь подавить возрастающее
волнение.
- Понимаете, - наконец начал Деннис, - три ночи назад Томас позвал
меня, чтобы я с ним остался, как иногда бывает. И в полночь или около
того...
Деннис поведал то, что вы уже знаете, и, к чести его, следует сказать,
что не стал скрывать свой страх или как-то приукрашивать свое поведение.
Пока он рассказывал, на улице завывал ветер, а когда огонь в камине
становился все меньше и меньше, глаза Пейны разгорались все сильнее. Он
думал о том, что дела обстояли еще хуже, чем он даже мог предположить. Питер
не только отравил короля. Томас видел, как это случилось.
Ничего удивительного в том, что юный король столь часто пребывал в
угрюмом и подавленном расположении духа. Возможно, что распространившиеся
слухи о том, что Томас уж больше чем наполовину сумасшедший, не настолько уж
далеки от истины, нежели предполагал Пейна.
Но когда Деннис прервал рассказ, чтобы выпить чаю (Арлен слил в свою
чашку горький осадок из кружки), Пейна отказался от этой мысли. Если Томас
видел, что Питер отравил Роланда, то тогда почему Деннис сейчас здесь... и
так смертельно боится Флэгга?
- Ты слышал еще что-то, - сказал Пейна.
- Да, милорд верховный судья, - сказал Деннис. - Томас... он бредил еще
некоторое время. Мы долго были в темноте рядом.
Деннис старался говорить, насколько мог, понятно, но не мог подобрать
слова, чтобы передать ужас, обуявший его в потайном ходе, когда в темноте
перед ним вопил Томас, а немногие из оставшихся в живых собак покойного
кроля лаяли внизу. Никакими словами он не мог описать запах этого места -
запах тайн, протухших в темноте, как разлитое молоко. Не было слов, чтобы
описать его растущий страх, что Томас свихнулся, находясь в объятиях сна.
Томас вновь и вновь выкрикивал имя королевского колдуна; он умолял
короля получше заглянуть в свой кубок и увидеть мышь, которая одновременно
горела и тонула в вине. "Почему ты на меня так смотришь?" - вопил он. И
потом: "Я принес тебе вина, мой король, чтобы показать, что я тоже люблю
тебя". И под конец он выкрикивал слова, которые уже узнал и сам Питер,
слова, которым было больше четырехсот лет: "Это был Флэгг! Флэгг! Это был
Флэгг!"
Деннис ухватил свою чашку, почти поднес ее ко рту и уронил. Чашка
разбилась вдребезги о камни очага.
Все трое посмотрели на осколки.
- А потом? - спросил Пейна с вкрадчивой мягкой интонацией.
- Долго не было ничего, долго, - с запинкой сказал Деннис. - Мои глаза
привыкли... привыкли к темноте, и я немного его видел. Он спал... возле этих
двух маленьких дырок, уткнувшись подбородком в грудь и с закрытыми главами.
- И сколько он оставался в таком состоянии?
- Не знаю, милорд. Все собаки успокоились. И, наверное, я... я...
- Сам немного вздремнул? Я думаю, это похоже на правду, Деннис.
- Потом, позже, показалось, что он проснулся. Так или иначе, глаза у
него были открыты. Он закрыл маленькие панели, и опять стало совсем темно. Я
услышал, что он идет, и поджал ноги, чтобы он не споткнулся... его ночная
рубашка... коснулась моего лица...
Деннис поморщился, вспомнив, что ощущение было такое, будто по щеке
прошелестела паутинка.
- Я пошел за ним. Он вышел... я шел тихо. Он закрыл дверь, и она опять
стала как обычная каменная стена. Он пошел обратно в свои комнаты, а я пошел
за ним.
- Ты встретил там кого-нибудь? - спросил Пейна так резко, что Деннис
подскочил. - Вообще кого-нибудь?
- Нет. Нет, милорд верховный судья. Вообще никого.
- Ага, - Пейна расслабился. - Это очень хорошо. А еще что-нибудь
происходило в ту ночь?
- Нет, милорд. Он лег в кровать и заснул как убитый. - Немного
поколебавшись, Деннис добавил:- Я не сомкнул глаз, и вообще с тех пор спал
не слишком много.
- А утром он...
- Не вспомнил ничего.
Пейна хмыкнул. Он соединил кончики пальцев и смотрел на умирающий огонь
сквозь получившееся сооружение из пальцев.
- А ты ходил еще раз к тому потайному ходу?
Деннис с любопытством спросил:
- А вы вернулись бы туда, милорд?
- Да, - сухо ответил Пейна. - Но я спросил, ходил ли ты?
- Ходил.
- Ну конечно же. Тебя видели?
- Нет. В коридоре мне попалась горничная. Кажется, в той стороне
прачечная. Я чувствовал запах щелочного мыла, вроде того, которым пользуется
моя мама. Когда горничная прошла, я отсчитал четвертый камень от
выщербленного камня и вошел внутрь.
- Чтобы посмотреть, что увидел Томас.
- Да, милорд.
- И ты это сделал?
- Да, милорд.
- И что же это было? - спросил Пейна, уже зная ответ. - Когда ты
отодвинул те панели, что ты увидел?
- Милорд, я увидел комнату короля Роланда, - ответил Деннис. - Со всеми
этими головами на стенах. И... милорд... - Несмотря на тепло от угасающего
камина, Деннис вздрогнул. - Все эти головы... казалось, они смотрят на меня.
- Но там была одна голова, которой ты не видел, - сказал Пейна.
- Нет, милорд, я видел их... - Деннис запнулся, его глаза расширились.
- Нинер! - Он ловил ртом воздух. - Смотровые отверстия... - Его глаза сейчас
были размером почти с блюдце.
В домике опять наступила тишина. Снаружи стонала и завывала зима. А за
много миль отсюда Питер, законный король Дилэйна, скрючился над крошечным
ткацким стан ком высоко в небе и плел веревку, настолько тонкую, что ее
почти не было видно.
Наконец Пейна глубоко вздохнул. Деннис смотрел на него со своего места
возле очага умоляюще... с надеждой... со страхом. Пейна медленно наклонился
и прикоснулся к его плечу.
- Ты хорошо сделал, Деннис, сын Брендона, что при шел сюда. И хорошо,
что ты придумал предлог для своего отсутствия - вполне правдоподобный, как
мне кажется. Спать сегодня ты будешь здесь, у нас, на чердаке, под крышей.
Будет холодно, но мне кажется, что спать ты будешь лучше, чем за последнее
время. Правильно?
Деннис медленно кивнул; из его правого глаза выкатилась слеза и
медленно сползла по щеке.
- А твоя мама ничего не знает о том, по каким причинам тебе
понадобилось уйти?
- Нет.
- Тогда есть очень хорошая возможность для того, чтобы ее это никак не
затронуло. Арлен проводит тебя наверх. Это, кажется, его одеяла, и тебе
придется их вернуть. Но там есть сено, и там чисто.
- Я посплю и под одним одеялом, милорд, - сказал Арлен.
- Помолчите! Молодая кровь не остывает даже ночью во сне, Арлен. А ваша
кровь уже остыла. И вам могут понадобиться одеяла... в случае, если во сне к
вам явятся гномы и тролли.
Арлен слегка улыбнулся.
- Утром мы еще поговорим, Деннис - но теперь тебе в течение некоторого
времени не придется видеть маму; я должен тебе это сказать, хоть и
подозреваю, что тебе уже известно о том, что возвращение в замок было бы не
слишком полезно для твоего здоровья, судя по твоему виду.
Деннис попытался улыбнуться, но в его глазах читался страх.
- Я действительно думал о чем-то более серьезном, чем грипп, когда
пришел сюда, и это чистая правда. Но теперь я и ваше здоровье подвергаю
опасности, ведь так?
Пейна сухо улыбнулся.
- Я старик, и Арлен старик. Здоровье у стариков никогда не бывает
крепким. Иногда это делает их осторожнее, чем нужно... но иногда это
позволяет им быть более решительными. - "Особенно, - подумал он, - если на
них лежит большая вина, которую нужно искупить". - Мы еще поговорим утром.
Ты заслужил отдых. Вы посветите ему наверху, Арлен?
- Да, милорд.
- А потом возвращайтесь ко мне.
- Да, милорд.
Арлен вывел истощенного Денниса из комнаты, оставив Андерса Пейну
размышлять возле угасающего огня.
Когда Арлен вернулся, Пейна негромко сказал:
- Нам надо обдумать кое-какие планы, Арлен, но, может быть, вы нальете
нам по капельке вина? Лучше подождать, пока мальчик заснет.
- Милорд, он заснул, не успев донести голову до сена, которое он собрал
вместо подушки.
- Очень хорошо. Но все равно, налейте по капельке вина.
- Больше капли и не наберется, - сказал Арлен.
- Хорошо. Тогда поутру мы не встанем с опухшими головами?
- Милорд?
- Арлен, завтра мы уходим, все втроем, на север. Я это знаю, вы это
знаете. Деннис говорит, что в Дилэйне грипп - так оно и есть; и он схватит
нас, если сможет. Мы идем за нашим здоровьем.
Арлен медленно кивнул.
- Было бы преступлением оставить это прекрасное вино, чтобы оно
досталось сборщику налогов. Так что мы выпьем его... а потом отправимся
спать.
- Как скажете, милорд.
Глаза у Пейны сверкнули.
- Но прежде чем вы отправитесь в постель, вы подниметесь на чердак и
заберете одеяло, которое вы оставили мальчику, несмотря на мои строгие и
четкие указания.
Арлен вытаращился на Пейну. Пейна передразнил его взгляд со
сверхъестественной точностью. И Арлен, в первый и в последний раз за все
время службы камердинером у Пейны, позволил себе расхохотаться.
Пейна улегся в кровать, но заснуть не мог. То не звуки ветра не давали
ему спать, а звук ледяного смеха, раздававшегося в его голове.
Когда он уже больше не мог выносить этот смех, он встал, пошел обратно
в гостиную и уселся перед остывающими углями камина. Его седые волосы были
похожи на белые облачка на лысом черепе. Не обращая внимания на свой
комический вид (даже если бы он и обратил на это внимание, он не придал бы
своему виду ровно никакого значения), он сидел, завернувшись в свои одеяла,
как самый старый индеец в мире, и смотрел в мертвый огонь.
"Гордость предшествует падению", - говаривала его матушка, когда он был
еще ребенком, и Пейна тогда это понял. "Гордыня - это шутка, которая раньше
или позже заставит смеяться чужака внутри тебя", - еще говорила она, но
этого Пейна тогда не понял... но теперь дошло. Сегодня ночью этот чужак
внутри смеялся очень громко. Настолько громко, что он не мог спать, даже
несмотря на то, что следующий день обещал быть длинным и тяжелым.
Пейна вполне был способен оценить иронию своего положения. Всю свою
жизнь он служил идее законности. Такие понятия, как "побег из тюрьмы" и
"вооруженный мятеж", приводили его в ужас. Они продолжали его пугать, но
следовало признать некоторые истины. Например то, что в Дилэйне уже
существуют силы для мятежа. Пейна знал, что бежавшие на север представители
знати называют себя изгнанниками, но он знал и то, что они все ближе к тому,
чтобы называть себя мятежниками. И если он должен был предотвратить этот
переворот, он мог и использовать мятежные силы, чтобы помочь узнику
совершить побег из тюрьмы. В этом и заключалась шутка, над которой смеялся
чужак внутри него, смеялся так громко, что о сне не могло быть и речи.
Действия, подобные тем, о которых он сейчас раздумывал, противоречили
всему, что составляло суть его жизни, но в любом случае он будет идти
вперед, даже если это станет причиной его смерти (что было вполне вероятно).
Питер был заточен по ложному обвинению. Истинный король Дилэйна находился не
на троне, а в холодной камере из двух помещений на вершине Иглы. И если
придется привлечь незаконные силы для восстановления справедливости, то так
и должно быть. Но...
- Салфетки... - пробормотал Пейна. Он все время возвращался мыслями к
ним. - Прежде чем мы прибегнем к силе оружия, чтобы освободить законного
короля и возвести его на трон, история с салфетками должна быть
расследована. Его необходимо будет спросить. Деннис... и, возможно, мальчика
Стаадов... да...
- Милорд? - спросил появившийся сзади Арлен. - Вам нехорошо?
Арлен слышал, как встал его господин; камердинеры почти всегда спят
чутко.
- Да, мне нехорошо, - мрачно согласился Пейна. - Но мой врач, Арлен,
здесь ничего не смог бы сделать.
- Прошу прощения, милорд.
Пейна повернулся к Арлену и остановил на нем взгляд своих ясных,
глубоко сидящих глаз.
- Прежде чем мы станем изгнанниками вне закона, я хотел бы узнать,
зачем он попросил кукольный домик своей матери... и салфетки к еде.
- Идти обратно в замок? - спросил Деннис на следующее утро хриплым
голосом, почти шепотом. - Возвращаться туда, где он?
- Если ты чувствуешь, что не можешь, я не буду настаивать, - сказал
Пейна. - Но я думаю, что ты знаешь замок достаточно хорошо, чтобы не
попадаться на его пути. То есть если ты знаешь, как туда проникнуть
незамеченным. Если заметят - будет плохо. Ты выглядишь слишком здоровым для
мальчика, который должен лежать дома больным.
День был холодный и ясный. Снег на покатых холмах внутренних графств
ослепительно блестел, отчего глаза скоро начинали слезиться. "К полудню у
меня, наверное, будет снежная слепота, и поделом", - сварливо подумал Пейна.
Чужаку внутри него такая перспектива казалась, похоже, довольно веселой.
Замок Дилэйн виднелся вдалеке на горизонте и, подернутый голубой
дымкой, имел нереальный вид. Он был похож на картинку из книжки сказок.
Деннис, впрочем, не был похож на юного героя в поисках приключений. Его
глаза выражали страх, а выражением лица он напоминал человека, который бежал
из пещеры со львами, но забыл там пообедать и должен вернуться, хоть и
лишился аппетита. Там можно найти возможность пройти, - сказал Деннис. - Но
если он учует меня, будет уже неважно, как я туда пробрался или где я
прячусь. Если он меня учует, он меня уничтожит.
Пейна кивнул. Ему не хотелось усугублять страхи юноши, но в этой
ситуации ему не оставалось ничего, кроме правды.
- То, что ты говоришь, верно.
- И все же вы просите, чтобы я пошел?
- Если ты можешь, я все же прошу.
За скудным завтраком Пейна рассказал Деннису, что он хотел узнать, и
предложил несколько способов, которыми. Деннис смог бы раздобыть эти
сведения. Деннис покачал головой, но не в знак несогласия, а от изумления.
- Салфетки, - сказал он.
Пейна кивнул:
- Салфетки.
Деннис опять перевел испуганный взгляд на сказочный замок, казавшийся
спящим на горизонте.
- Умирая, мой папа сказал, что, если у меня появится возможность
оказать услугу своему первому господину, я должен это сделать. Я подумал,
что сделаю это придя сюда. Но если я должен возвращаться...
Арлен, который был занят все это время, запирая дом, присоединился к
ним.
- Дайте, пожалуйста, ваш ключ от дома, Арлен, - сказал Пейна.
Арлен подал ключ, а Пейна отдал его Деннису.
- Мы с Арленом пойдем на север, чтобы присоединиться... - Пейна
смешался и закашлялся, - к изгнанникам, - закончил он. - Я даю тебе ключ
Арлена от этого дома. Когда мы доберемся до лагеря, я отдам свой парню,
которого ты знаешь, если он там. Я думаю, он должен быть там.
- Кто он? - спросил Деннис.
- Бен Стаад.
Мрачное лицо Денниса просветлело.
- Бен? Бен с ними?
- Думаю, он может быть там, - ответил Пейна. Если честно, то он
прекрасно знал, что вся семья Стаадов находится среди изгнанников. Он крепко
прижимался ухом к земле, а глухота его еще не достигла такого уровня, чтобы
не воспринимать многие передвижения в королевстве.
- И вы пришлете его сюда?
- Если он поедет, то да, я намереваюсь так и сделать, - ответил Пейна.
- Для чего? Милорд, мне все это не очень понятно.
- Мне тоже, - сказал Пейна со злым видом. Он чувствовал себя не просто
злым; он был разъярен. - Всю свою жизнь я потратил на то, чтобы делать
некоторые вещи, потому что они казались мне логичными, и не делать другие,
потому что они таковыми не казались. Я видел, что случается, когда люди
действуют по наитию или по причинам, не поддающимся логике. Иногда
результаты бывают смехотворными и нелепыми; гораздо чаще они просто ужасны.
Но вот я, оставшийся таким же, веду себя как свихнувшийся гадатель на
кофейной гуще.
- Я не понимаю вас, милорд.
- Я тоже не понимаю, Деннис. Я тоже не понимаю. Ты знаешь, какой
сегодня день?
Деннис моргнул при такой внезапной смене темы разговора, но ответил
довольно быстро.
- Да... Вторник.
- Вторник. Хорошо. Сейчас я задам тебе вопрос, который моя проклятая
интуиция считает очень важным. Если ты не знаешь - даже если ты просто не
уверен - ради Бога, так и скажи! Ты готов выслушать этот вопрос?
- Да, милорд, - ответил Деннис, хоть он и не был в этом уверен.
Сверлящий взгляд голубых глаз Пейны из-под кустистых белых бровей заставлял
его чувствовать себя не в своей тарелке. Наверняка вопрос будет
действительно очень сложным. - Да, думаю, что так.
Пейна задал свой вопрос, и Деннис расслабился. Этот вопрос, на его
взгляд, не имея особого смысла - какая-то бессмыслица насчет салфеток,
насколько он понимал - но по крайней мере он знал ответ и дал его.
- Ты уверен? - настаивал Пейна.
- Да, милорд.
- Хорошо. Тогда я хочу, чтобы ты сделал вот что.
Пейна еще некоторое время что-то говорил Деннису, пока они втроем
стояли в лучах негреющего солнца перед "приютом уединения", куда старый
судья уже никогда не вернется. Деннис слушал добросовестно и, когда Пейна
попроси...
