Стивен Кинг. Глаз дракона
страница №4
... в голосе.Томас посмотрел на Флэгга, пытаясь понять его:
- А там нет летучих мышей?
Флэгг весело рассмеялся, но от этого смеха у мальчика мурашки забегали
по рукам. Колдун похлопал мальчика по плечу. - И мышей летучих там нет, и с
крыши там не капает, и сквозняков там нет. Тепло, как в печке. И ты можешь
даже подсмотреть, чем занимается твой отец.
Томасу было известно, что слово "подсмотреть" употребляли тогда, когда
не хотели произносить: "шпионить" или "следить", что было очень плохо - но
выстрел, сделанный Флэггом, точно поразил цель. Томас дал возможность жуку
выбраться из плена и сказал: - Пойдем. Но там правда нет мышей?
Флэгг обнял мальчика за плечи:
- Клянусь, летучих мышей там не будет, но ты должен свыкнуться с одной
мыслью: ты увидишь отца не просто, а посмотришь на него через глаза его
самого большого трофея.
Глаза Томаса сделались круглыми от изумления. Флэгг радовался. Рыбка
попалась на крючок.
- Что это значит?
- Пойдем - и сам увидишь, - сказал Флэгг и повел мальчика через
лабиринт многочисленных коридоров. Вы бы, наверное, быстро там заблудились,
как и я, но Томас знал их наизусть (так как вы точно знаете кратчайший путь
к своей кровати в спальне в темноте), по крайней мере знал до тех пор, пока
Флэгг вместе с ним не свернул в сторону. Они почти дошли до самых
апартаментов короля, когда Флэгг толкнул деревянную дверь, которую Томас
никогда раньше не замечал.
Конечно, она была там и раньше, но в замках часто бывает так, что целые
коридоры или части замка - не то что двери - бывают НЕЗАМЕТНЫМИ.
Проход был узким. Горничная проскользнула мимо них с чистым .бельем в
руках. Она так ужаснулась, встретив королевского колдуна в этом узком
проходе, что готова была вдавить и замуровать свое тело в камень, лишь бы не
коснуться его случайно. Томас чуть не рассмеялся, потому что частенько сам
испытывал подобное чувство, когда Флэгг был где-то рядом. Больше они никого
не встретили.
Отдаленно лаяли собаки, и Томас приблизительно мог представить, где они
находились. Потому что единственными собаками в Дилэйне были охотничьи
собаки отца. Все они теперь были почти такими же старыми, как и Роланд, и
Роланд, которому хорошо была знакома ломота в костях от простуды, разрешил
построить для них псарню прямо в замке. Для того чтобы попасть к собакам
прямо из отцовского кабинета, нужно было спуститься по лестнице, повернуть
направо и пройти десять ярдов до внутреннего коридора. Итак, Томас вычислил,
что они находятся приблизительно на расстоянии в 30 футов справа от личных
покоев отца.
Флэгг так неожиданно остановился, что Томас чуть не наткнулся на него.
Колдун быстро оглянулся вокруг, чтобы убедиться в том, что в проходе, кроме
них, никого нет.
- Нащупай четвертый камень кверху от самого нижне го, тот, который
отбит, и нажми на него, быстро! - скомандовал Флэгг. А вот и секрет... Томас
обожал секреты. Он отсчитал четыре камня снизу вверх, нащупал тот, который
был отбит, и нажал на него, ожидая какого-то трюка: думал, что либо стена
раздвинется, либо еще что нибудь произойдет. Но то, что последовало затем,
было для Томаса полной неожиданностью.
Камень очень легко подался и ушел назад на глубину приблизительно в три
дюйма. Раздался щелчок: целая секция стены распахнулась перед ними, и они
увидели вертикальную щель. Это была вовсе не стена, а огромная дверь: у
Томаса даже челюсть
отвисла.
Флэгг подтолкнул Томаса:
- Быстрей, говорю тебе, глупыш! - сказал он тихо. В голосе слышалось
нетерпение, и на этот раз он, видимо, заботился не только о Томасе. Флэгг
несколько раз проверял, нет ли кого постороннего поблизости.
- Иди же, сейчас.
Томас взглянул на черную щель и опять подумал о летучих мышах. Но один
только взгляд на лицо Флэгга дал ему понять, что теперь не время вспоминать
про мышей. Он толкнул дверь, чтобы открыть ее пошире, и шагнул в темноту.
Флэгг следовал за ним. Томас успел услышать, как прошелестели рядом полы
плаща Флэгга, - и дверь закрылась за ними. Темнота проглотила их. Воздух
сухой и затхлый. Прежде чем Томас успел открыть рот, голубое пламя с
указательного пальца Флэгга осветило все вокруг бледно-голубым светом. Томас
съежился инстинктивно и сразу поднял руки кверху.
Флэгг засмеялся.
- Нет здесь летучих мышей, Томми, я же обещал.
Потолок оказался очень низким, и Томас сам мог увидеть, что мышей не
было, и здесь было тепло, как в печке, точно как обещал колдун. Благодаря
свету от пальца Флэгга Томас различил, что они находятся в потайном проходе
приблизительно в двадцать пять футов. Стены, пол, потолок - все было обшито
панелями из мореного дуба. Самый конец прохода был виден плохо, казалось,
будто там ничего нет. Все еще был слышен приглушенный лай собак.
- Когда я говорил тебе: "Поторапливайся", так надо было и делать,
сказал Флэгг. Он склонился над Томасом - призрачная, мрачная тень в темноте
- сам как летучая мышь. Томас испуганно отпрянул. Как и всегда, от Флэгга
исходил какой-то неприятный запах, запах его таинственных зелий и трав.
- Ты теперь знаешь, где находится самый потайной ход в замке. И я,
конечно, не могу запретить тебе пользоваться им, но если тебя Когда-нибудь
обнаружат здесь, то скажи, что ты нашел его сам, случайно, - предупредил
мальчика Флэгг. - Если же ты скажешь, что я показал тебе этот проход, -
грозная, едва осязаемая тень продолжала надвигаться на Томаса, - то ты
пожалеешь об этом: я заставлю тебя пожалеть!
- Я никогда не признаюсь в этом, - тихо пообещал Томас с дрожью в
голосе.
- Хорошо, будет лучше, если никто не увидит, что ты пользуешься этим
проходом. Шпионить за королем - дело опасное, даже если ты принц. А теперь
идем за мной. И веди себя тихо.
Флэгг провел принца до самого конца прохода. Задняя, дальняя стена тоже
была обшита деревом. Но когда Флэгг поднял руку с пламенем на пальце, Томас
увидел две маленькие панели. Флэгг задул пламя. В полной темноте он
прошептал: - Никогда не открывай эти две панели, когда горит свет. Он может
увидеть. Он стар, но зрение у него еще хорошее. Он может увидеть даже
несмотря на то, что зрачки у него стеклянные.
- Что, что? - не понял мальчик.
- Тихо... шшшш... уши у него тоже в порядке...
Томас притих. Сердце застучало часто-часто. Он волновался, но ничего не
понимал. Потом он думал, что волновался оттого, что знал о том, что
произойдет.
В темноте он услышал какой-то скользящий звук и увидел луч света - как
факел; потом опять скользящий звук - и второй луч света пробился сквозь
темноту. Теперь мальчик опять мог увидеть Флэгга, правда очень смутно: он с
трудом различил в темноте очертания своих рук. Томас видел, как Флэгг шагнул
к стене и чуть-чуть пригнулся. Свет опять исчез, как только Флэгг прильнул к
двум отверстиям в стене, через которые пробивался свет. Некоторое время
Флэгг смотрел в эти отверстия, затем отступил и поманил Томаса: - Иди,
смотри! - сказал он тихо.
Возбужденный и взволнованный как никогда, Томас осторожно приник
глазами к отверстиям. Он видел все очень ясно, только в каком-то
зеленожелтом свете, как будто через закопченное стекло. Ему казалось, что с
ним происходит какое-то чудо. Он смотрел прямо в гостиную отца и видел, как
отец сидел и отдыхал у камина в своем любимом кресле - с высокой спинкой, у
которой было два крыла, бросающих тени на его морщинистое лицо. Комната была
типичной комнатой охотника. В нашем мире такую комнату назвали бы охотничьим
домиком, хотя эта комната была больше любого дома. На стенах были укреплены
горящие факелы я развешаны чучела голов убитых зверей: медведя, оленя,
дикого кабана и т. п. Еще были чучела птиц и особенно одной - очень большой
и красивой, которая считалась сродни знаменитой птице Феникс.
Томас не мог только увидеть головы Нинера - дракона, которого его отец
убил еще до того, как Томас родился. Но этого он сразу как-то не осознал.
Отец неторопливо ел что-то сладкое, рядом стояла чашка с чаем. Вот, пожалуй,
и все, что происходило в комнате отца, в которой могло бы разместиться (и
иногда помещалось) по крайней мере двести человек. Они увидели короля в
меховом халате, пьющего чай в одиночестве. Но Томасу показалось, что прошла
вечность. Нельзя описать волнение, которое он испытал, когда смотрел на
отца. Сердце колотилось в два раза быстрее, кровь стучала в висках, а руки
были сжаты в кулаки так крепко, что когда он разжал их, то полумесяцы
отпечатков ногтей долго еще синели на ладошках.
Почему же Томас так волновался, глядя, как пожилой человек пьет чай и
ест сладкий пирог? Ну, во-первых, не просто пожилой человек, а отец.
Подглядывание само по себе акт тоже очень волнующий и даже привлекательный.
Ты спокойно можешь наблюдать за человеком, в то время как он не имеет ни
малейшего подозрения, что за ним подсматривают: даже самое простое кажется
волшебным.
Правда, очень скоро Томасу вдруг стало стыдно за то, чем он занимался,
и это неудивительно. Следить или подглядывать за человеком - все равно что
красть. Получается, что ты смотришь на человека в тот момент, когда он
уверен, что он один. Но ведь это так интересно и так заманчиво! Если бы не
Флэгг, Томас провел бы за этим занятием не один час.
- Ты знаешь, где находишься, Томми? - спросил мальчика колдун.
- Не думаю, - собирался ответить Томас, но, конечно же, он знал. Он
хорошо ориентировался. Немного воображения - и он легко мог продолжить любой
угол и его отражение. И он вдруг понял, почему Флэгг сказал, что он увидит
своего отца через глаза самого драгоценного трофея Роланда. Он смотрел на
отца со стороны той стены, на которой висело самое главное чучело - голова
дракона Нинера, которого убил отец. Конечно, ведь Флэгг говорил, что он
может видеть все, хотя зрачки у него стеклянные, из затемненного стекла. И
это теперь стало понятно мальчику. Томас ладошкой прикрыл рот, чтобы не
слышно было, как он хихикнул.
Флэгг задвинул обе панели на место, тоже почему-то улыбаясь.
- Ну, - зашептал Томас, - я хочу еще посмотреть.
- Не сегодня, - строго возразил Флэгг. - На сегодня достаточно. Ты
можешь прийти сюда еще и наглядеться вдоволь, но если будешь ходить часто,
то тебя наверняка поймают. Хватит! Идем обратно!
Флэгг опять зажег свой волшебный палец, как фонарик, и провел Томаса по
коридору. В конце он опять задул пламя. Опять послышался звук скольжения.
Открылось маленькое отверстие, через которое можно было посмотреть весь
коридор в оба конца и увидеть, есть ли в нем кто-нибудь еще.
- Запомни, ты обязательно должен видеть весь проход в обоих
направлениях, - сказал Томасу Флэгг. - И будь осторожен, когда открываешь
потайную дверь, а то однажды тебя будет ждать здесь сюрприз.
Томас посмотрел через маленькое окошечко в коридор и увидел красивое
окно со стеклянным витражом по бокам - слишком шикарное для такого узкого
прохода, но, как Томас правильно понял, сделанное здесь совершенно не
случайно тем, кто строил этот тайный ход. Глядя под углом в боковые рамы
этого окна можно легко увидеть перспективу коридора в обоих направлениях.
- Ну, что? Пусто? - спросил Флэгг.
- Да, - шепотом ответил Томас.
Флэгг нажал на внутреннюю пружину (управляя при этом рукой Томаса,
чтобы в будущем тот знал, как обращаться со всеми этими тонкостями), и
дверь, щелкнув, открылась.
- Ну, а теперь - быстро, - произнес Флэгг. Они вышли, и дверь
моментально закрылась за ними на три замка. Через десять минут мальчик и
колдун вернулись в комнату Томаса.
- Слишком много приключений для одного дня, - сказал Флэгг. - Помни о
том, что я тебе говорил, Томми: не пользуйся этим ходом слишком часто, а то
попадешься. Но если ты попадешься - то смотри, - здесь глаза Флэгга блеснули
угрозой, - помни, что ты нашел этот потайной ход случайно.
- Да, я так и скажу, - быстро сказал Томас, и его голос при этом
прозвучал неестественно высоко и лязгнул как несмазанная дверная петля.
Когда Флэгг смотрел на него таким взглядом, сердце мальчика начинало
трепетать, как пойманная птица в клетке.
Томас прислушался к совету Флэгга не ходить слишком часто, но время от
времени он пользовался ходом и смотрел на отца через стеклянные глаза Нинера
- смотрел в мир, где все выглядело золотистозеленым. Потом, уходя оттуда с
пульсирующей головной болью (что случалось почти всегда), он думал: "Голова
у тебя болит, потому что ты видел мир таким, каким его видят драконы - как
будто все посохло и вот-вот загорится. И, возможно, инстинктивное ощущение
Флэггом того, что в этом есть что-то дурное, не подводило его, поскольку
шпионивший за отцом Томас начал испытывать к нему новое чувство. До того,
как Томас прознал о потайном ходе, он испытывал к Роланду любовь, часто -
сожаление по поводу того, что не может ему угодить, а иногда - страх. Теперь
же он научился и презирать Роланда.
Когда Томас заглядывал в гостиную Роланда и обнаруживал, что отец не
один, он быстро ретировался. Задерживался он лишь в тех случаях, когда у
отца никого не было. Раньше Роланд редко бывал один даже в своем обиталище,
бывшем частью его "личных
покоев". Всегда находилось какое-нибудь срочное дело, требующее его
личного участия: нужно было, встретиться с кем-нибудь из советников,
выслушать какую-нибудь петицию.
Но времена могущества Роланда подходили к концу. По мере того, как его
значимость угасала вместе со здоровьем, он все чаще ловил себя на том, что
вспоминает, как он жаловался Саше или Флэггу: "Неужели все эти люди никогда
не оставят меня в покое?" Это воспоминание вызывало у него горестную улыбку.
Теперь, когда его оставили в покое, ему не хватало этих людей.
Томас ощущал презрение к отцу, потому что, оставаясь в одиночестве,
люди редко выглядят наилучшим образом. Они обычно сбрасывают маску
вежливости, подтянутости и благовоспитанности. А что под ней? Какое-нибудь
бородавчатое чудовище? Что-нибудь отвратительное, что может заставить людей
с криками разбежаться? Иногда, пожалуй, но обычно не настолько все плохо.
Обычно люди просто посмеиваются, увидев нас без маски - посмеются, сделают
гримасу отвращения или то и другое одновременно.
Томас видел, что его отец, которого он всегда любил и боялся, который
всегда казался ему самым великим человеком в мире, часто ковырял в носу,
оставаясь один. Он копался сначала в одной ноздре, потом - в другой, пока не
доставал оттуда жирную зеленую козявку. Он разглядывал ее с глубоким
удовлетворением, поворачивая ее на свету от камина то так, то эдак, подобно
тому, как ювелир мог бы поворачивать особенно красивый изумруд. Затем он
чаще всего растирал их под стулом, на котором сидел. Иногда, стыдно сказать,
он засовывал их к себе в рот и жевал с выражением задумчивой радости на
лице. За вечер он выпивал лишь один стакан вина - стакан, который приносил
ему Питер - но после ухода Питера он пил то, что казалось Томасу огромным
количеством пива (лишь многие годы спустя Томас понял, что отец просто не
хотел, чтобы Питер видел его пьяным), а когда он хотел помочиться, он редко
использовал стоявший в углу унитаз. Чаще всего он просто вставал и писал в
камин, часто при этом попукивая.
Он разговаривал сам с собой. Иногда расхаживал по длинному залу, как
человек, неуверенный в том, где он находится, разговаривая то ли с пустотой,
то ли с головами, развешанными по стенам.
- Я помню тот день, когда мы взяли тебя, Бонзи, - говорил он одной из
лосиных голов (одно из его чудачеств заключалось в том, что все свои трофеи
он называл по именам). - Со мной был Толстяк Билл и тот парень с большой
шишкой на щеке. Я помню, как ты вышел из-за деревьев, и тогда Билл
выстрелил, и тот парень выстрелил, а потом я пустил стрелу...
Потом отец изображал, как он пускал стрелу, подняв ногу и даже пухнув,
когда показывал, как он натягивал тетиву и стрелял. И при этом он издал
пронзительный, неприятный старческий смешок.
Через некоторое время Томас задвигал маленькие пане ли и опять
крадучись уходил по коридору. В голове у него пульсировало, а на лице была
неспокойная ухмылка - словом, он чувствовал себя как мальчишка, наевшийся
зеленых яблок и знающий, что завтра утром он может себя плохо почувствовать.
И это был его отец, которого он всегда любил и боялся? Этот старик,
который пукал, распространяя отвратительную вонь? И это был король, которого
верные подданные называли Роландом Добрым?
Он писал в камин, издавая при этом еще большую вонь. И это был человек,
разбивший ему сердце тем, что ему не понравилась его лодка?
Он разговаривал с головами чучел на стенах, называя их дурацкими
именами вроде Вонзи, Стег-Пул или Пакерс тринг; он ковырял в носу и иногда
поедал козявки.
"Ты мне больше не нужен, - думал Томас, проверяя через окно свободен ли
коридор, и затем, как вор, прокрадывался обратно в свою комнату. - Ты
мерзкий глупый старикашка, и ты для меня - ничто! Ничтожество! Ноль!"
Но все-таки чем-то он для Томаса был. Какая-то часть его продолжала
любить Роланда все так же - часть его хотела пойти к отцу, чтобы у того был
более подходящий собеседник, чем галерея чучел на стенах.
И все же, была еще и та его часть, которая предпочитала шпионить.
В тот вечер, когда Флэгг пришел в покои короля Роланда с бокалом
отравленного вина, Томас впервые за долгое время осмелился пойти шпионить.
Для этого была основательная причина.
Однажды ночью, месяца за три до этого, Томас обнаружил, что не может
заснуть. Он вертелся с боку на бок, пока не услышал, как глашатай прокричал
одиннадцать часов. Тогда он встал, оделся и вышел из комнаты. Не прошло и
десяти минут, как он уже заглядывал в комнату отца. Он думал, что отец,
наверное, спит, но Роланд бодрствовал и был очень очень пьян. Томас и раньше
много раз видел отца пьяным, но ни разу - в состоянии, хоть отдаленно
напоминающем теперешнее. Мальчик был
ошеломлен и страшно напуган.
Есть люди и постарше тогдашнего Томаса, которые не расстаются с мыслью
о том, что старость - это всегда спокойное время, что старик может проявлять
кроткую мудрость, спокойную хитрость или сварливость, возможно, легкую
путаницу в мыслях. Они допускают это, но находят, что настоящий огонь в
стариках едва ли найдешь. Они жили иллюзией о том, что на седьмом десятке
любой настоящий огонь превращается в угли. Может быть, это и так, но в ту
ночь Томас обнаружил, что угли иногда могут разгореться буйным пламенем.
Отец стремительно расхаживал по своей гостиной. Его меховой халат
развевался. Ночной колпак свалился; редкие волосы свисали спутанными прядями
в основном возле ушей. Он не шатался, как это бывало с ним и другие ночи,
когда он нащупывал дорогу вытянутой вперед рукой, чтобы не столкнуться с
мебелью. Он расхаживал вразвалку, как моряк, но не шатался. Когда он
столкнулся с одним из стульев с высокой спинкой, стоявших возле стены, на
котором висела оскаленная голова рыси, то отшвырнул стул в сторону с ревом,
от которого Томас съежился. Волосы на его руках встали дыбом. Стул перелетел
через всю комнату и врезался в противоположную стену. Его спинка из
железного дерева треснула посередине - в состоянии столь сильного опьянения
к старому королю вернулась сила человека среднего возраста.
Он посмотрел на голову рыси красными горящими глазами.
- Кусай меня! - проревел он ей. Грубая хрипота его голоса заставила
Томаса опять сжаться. - Кусай меня, боишься, что ли? - Он рванул халат,
обнажив костлявую грудь. - Слезай со стены, Крэкер! Прыгай! Вот моя грудь,
видишь? - Он оскалил свои немногие оставшиеся зубы, стоя перед сохранившим
все свои зубы Крэкером, и поднял голову. - Вот моя шея! Давай, прыгай! Я
управлюсь с тобой голыми руками! Я ВЫРВУ ВСЕ ТВОИ ВОНЮЧИЕ ПОТРОХА!
Роланд постоял некоторое время с выпяченной грудью и поднятой головой,
сам напоминая какое-то животное - возможно, древнего оленя, попавшего в
загон, которому больше не на что надеяться, кроме как на то, чтобы достойно
умереть. Потом он резко отошел и остановился у головы медведя, потряс перед
ней кулаком, проревев при этом в ее адрес кучу проклятий - проклятий
настолько ужасных, что скорчившемуся в темноте Томасу казалось, что
разъяренный дух медведя может спуститься с небес, оживить мертвую голову и
разорвать отца у него на глазах. Но Роланд уже отошел. Схватив кружку, он
осушил ее, затем резко повернулся. С его подбородка капало пиво. Он швырнул
серебряную кружку в другой конец комнаты, где она ударилась о каменный угол
камина настолько сильно, что в металле осталась вмятина.
Теперь отец шел через комнату к нему, отшвырнув по дороге еще один
стул, а затем отпихнув в сторону босой ногой стол. Его глаза вспыхнули... и
встретились с глазами Томаса. Да, они встретились, Томас почувствовал, как
они столкнулись, и серый, обморочный страх заполнил его душу, как морозное
дыхание. Отец подкрадывался к нему, ощерив пожелтевшие зубы. У него над
ушами свисали остатки волос, с подбородка и из уголков губ капало пиво.
- Ты, - прошептал Роланд низким, ужасным голосом. - Почему ты уставился
на меня? Что ты надеешься увидеть?
Томас не мог шелохнуться. "Обнаружен, - бессвязно пронеслось у него в
мозгу, - обнаружен, клянусь всеми богами, бывшими или будущими, я обнаружен,
и наверняка теперь меня сошлют!"
Отец стоял, остановив взгляд на закрепленной на стене голове дракона.
Охваченный чувством вины, Томас не сомневался, что отец разговаривал с ним,
но это было не так - Роланд обращался лишь к Нинеру, как до этого он
разговаривал с остальными головами. И все же, раз Томас мог видеть сквозь
окрашенные стеклянные глаза, то и его отец тоже мог видеть через них, по
крайней мене до некоторой степени. Если бы Томас не был совершенно
парализован страхом, он пустился бы в паническое бегство - даже если бы он
сохранил достаточное присутствие духа, чтобы не отступать, его глаза
наверняка бы мигнули. А если бы Роланд увидел, что глаза дракона мигают, что
бы он подумал? Что дракон опять ожил? Наверное. Я думаю, что в столь пьяном
состоянии это было вполне возможно. Если бы Томас моргнул, то яд Флэггу уже
не понадобился бы. Король, который был старым и слабым человеком, несмотря
на временный прилив сил, приданных ему алкоголем, скорее всего умер бы от
страха.
Роланд вдруг прыгнул вперед.
- ПОЧЕМУ ТЫ СМОТРИШЬ НА МЕНЯ? - взвизгнул он, обращаясь в своем
опьянении к Нинеру, последнему дракону Дилэйна, но Томас, конечно, этого не
знал. - ПОЧЕМУ ТЫ ТАК СМОТРИШЬ НА МЕНЯ? Я СДЕЛАЛ ВСЕ, ЧТО МОГ, ВСЕГДА ДЕЛАЛ
ВСЕ, ЧТО МОГ! Я ПРОСИЛ ОБ ЭТОМ? Я ПРОСИЛ ОБ ЭТОМ? ОТВЕЧАЙ МНЕ, ЧЕРТ БЫ ТЕБЯ
ПОБРАЛ! Я ДЕЛАЛ ВСЕ, ЧТО МОГ, И ТЕПЕРЬ СМОТРИ НА МЕНЯ! СМОТРИ НА МЕНЯ
ТЕПЕРЬ!
Он распахнул халат, выставив обнаженное тело с серой кожей, покрытой
красными пятнами от выпитого.
- СМОТРИ НА МЕНЯ ТЕПЕРЬ! вновь вскрикнул он и, вдруг залившись слезами,
сам посмотрел на себя.
Томас больше не мог этого выдержать. Он задвинул панели за глазами
дракона в тот самый момент, когда отец отвел взгляд от Нинера, чтобы
посмотреть на свое изможденное тело. Томас летел по темному коридору, не
разбирая дороги и налетая на стены, и со всего размаху врезался в закрытую
дверь, разбив голову и растянувшись во весь рост. Мгновение спустя он уже
поднялся и, не обращая внимания на стекавшую по лицу кровь из ссадины на
лбу, колотил по секретной пружине, пока дверь не открылась. Он выскочил в
коридор, даже и не подумав о том, чтобы проверить, не увидит ли его
кто-нибудь. У него перед глазами стоял лишь сверкающий, налитый кровью взор
отца, а в ушах у него звучал голос отца, кричавший: "Почему ты смотришь на
меня?"
Томас не мог знать, что отец уже заснул глубоким пьяным сном.
Проснувшись следующим утром, Роланд все еще лежал на полу, и первое, что он
сделал, несмотря на то, что у него раскалывалась голова (Роланд был уже
слишком стар для таких кутежей), - это посмотрел на голову дракона. Он редко
видел сны, когда бывал пьян - он просто проваливался на какое-то время в
пьяную темноту, но прошлой ночью ему приснился страшный сон: зрачки
стеклянных глаз в голове дракона двигались, и Нинер ожил. Этот червяк дохнул
на него своим смертоносным дыханием, и хоть Роланд и не видел этого дыхания,
он чувствовал его внутри себя, такое горячее и становящееся все горячее.
Этот сон еще не прошел, он сохранялся в его мозгу, и король боялся
того, что увидит, посмотрев вверх. Но сейчас все было точно так же, как и в
течение многих лет. Нинер зловеще скалился, его раздвоенный язык длиной с
заборную пику торчал между зубов, его золотистозеленые глаза невидяще
смотрели через комнату. Над этой сказочной добычей висели торжественно
скрещенные огромный лук Роланда и стрела Смерть Врага, наконечник и древко
которой все еще были черными от драконовой крови. Как-то он упомянул Флэггу
об этом ужасном сне, и колдун лишь кивнул, приняв более задумчивый, чем
обычно, вид. Потом Роланд просто забыл об этом.
Томасу забыть было гораздо труднее. Несколько недель его преследовали
кошмары, в которых отец смотрел на него и кричал "Смотри, что ты сделал со
мной!" и распахивал свой халат, чтобы выставить напоказ свою наготу - старые
сморщенные шрамы, отвисший живот, дряблые мускулы - как бы говоря, что это
тоже было виной Томаса, что если бы он не шпионил...
- Почему ты больше не хочешь видеть отца? - однажды спросил у него
Питер. - Он думает, что ты на него разозлился.
- Что я на него разозлился? - переспросил пораженный Томас.
- Так он сказал сегодня за чаем, - ответил Питер. Он пристально
посмотрел на брата, разглядывая круги под глазами Томаса, его бледные щеки и
лоб. - Том, что случилось?
- Возможно, ничего, - медленно ответил Томас.
На следующий день он пил чай с отцом и братом. Чтобы пойти, ему
потребовалось собрать все свое мужество, но Томас обладал мужеством и иногда
обнаруживал его - обычно когда он находился спиной к стене. Отец поцеловал
его и спросил, что случилось. Томас пробормотал, что чувствовал себя не
очень хорошо, но сейчас все в порядке. Отец кивнул, грубовато обнял его и
вернулся к своей обычной манере поведения, которая заключалась в том, что он
по большей части "е обращал на Томаса ни малейшего внимания, переключившись
на Питера. На этот раз Томас не имел ничего против - он не хотел, чтобы отец
разглядывал его больше, чем надо, по крайней мере в течение некоторого
времени. В ту ночь, долго лежа без сна в постели, слушая завывания ветра на
улице, он пришел к заключению, что едва избежал опасности... что ему
каким-то чудом удалось ее избегнуть.
"Никогда больше", - подумал он. В последующие недели кошмары
становились все реже и реже. Наконец они полностью прекратились.
И все же старший конюх Юзеф был прав в одном, мальчики всегда гораздо
охотнее раздают клятвы, чем их выполняют, и желание Томаса шпионить за отцом
вытеснило, в конце концов, и его страхи, и его добрые намерения. Так
случилось, что в ту ночь, когда Флэгг пришел к Роланду с отравленным вином,
Томас подглядывал.
Когда Томас вошел туда и раздвинул две маленькие панели, его отец и
брат как раз допивали их вечернее вино. Питеру было почти семнадцать лет, он
был высоким и красивым. Они вдвоем сидели у огня, попивая и беседуя, как
старые друзья, и Томас почувствовал, как застарелая ненависть разъедает его
сердце. Вскоре Питер поднялся и учтиво попрощался с отцом.
- В последнее время ты уходишь все раньше и раньше, - заметил Роланд.
Питер попытался слабо протестовать. Роланд улыбнулся. Это была добрая,
грустная, почти беззубая улыбка. - Я слышал, - сказал он, - она
восхитительна.
Питер смутился, что было для него необычно, и стал заикаться, что было
еще более необычно.
- Иди, - прервал его Роланд. - Иди. Будь нежен с ней и будь добр... но
и пылок будь, если в тебе есть страсть. Годы старости - холодные годы,
Питер. Будь пылок, пока годы молодые, и есть дрова, и огонь может сильно
разгореться.
Питер улыбнулся.
- Ты говоришь так, как будто ты очень старый, отец, но для меня ты все
еще сильный и бодрый.
Роланд обнял Питера.
- Я люблю тебя, - сказал он.
В улыбке Питера не было ни тени неловкости или замешательства.
- Я тоже тебя люблю, папа, - сказал он, и в своей одинокой темноте
(шпионство - это всегда работа для одиночек, и занимающийся этим всегда
делает это в потемках) Томас скорчил страшную рожу. Питер ушел, и в течение
примерно часа ничего не происходило. Роланд угрюмо сидел у камина, потягивал
пиво стакан за стаканом. Он не ревел и не рычал, не разговаривал с головами
на стенах; вся мебель оставалась на своих местах. Томас уже почти решил
уходить, как вдруг раздался двойной стук в дверь.
Роланд смотрел в огонь, почти загипнотизированный его мерцанием, но
потом встрепенулся и окликнул:
- Кто там?
Томас не услышал ответа, но отец встал и подошел к двери, как будто он
услышал. Когда он открыл дверь, Томас сначала подумал, что отцовская
привычка разговаривать с головами на стенах приняла новый странный оборот -
будто его отец придумывал себе общество из невидимых людей, чтобы скрасить
свое одиночество.
- Странно вас видеть в такое время, - сказал Роланд, передвигаясь, по
всей видимости, обратно к камину в сопровождении кого-то абсолютно
невидимого. - Я полагал, что с наступлением темноты вы всегда находитесь во
власти чар и колдовства.
Томас моргал, тер глаза и в конце концов увидел, что там кто-то есть. В
течение какого-то времени он не мог определить, кто это... а потом удивился,
как это он мог подумать, что отец один, когда прямо рядом с ним находится
Флэгг. Флэгг нес два бокала вина на серебряном подносе.
- Все это бабьи сказки, ваше величество - маги занимаются колдовством в
любое время: и рано, и поздно. Но, конечно, нам приходится поддерживать свой
образ, связанный с тьмой.
Пиво всегда повышало чувство юмора у Роланда, при чем настолько, что он
часто смеялся над тем, что вовсе не было смешно. При этом замечании он
откинул голову и загоготал так, будто это была самая замечательная шутка из
всех, что он когда-либо слышал. Флэгг тонко улыбнулся. Когда у Роланда
прошел припадок смеха, он спросил:
- Что это? Вино?
- Ваш сын - всего лишь мальчик, но его уважение к отцу и почитание
короля заставило меня, взрослого человека, покрыться краской стыда, - сказал
Флэгг. - Я принес вам бокал вина, мой король, чтобы показать, что я тоже
люблю вас.
Он протянул вино Роланду, выглядевшему до нелепости тронутым.
"Не пей, отец!" - внезапно подумал Томас - он был необъяснимо
встревожен. Голова Роланда вдруг дернулась и склонилась набок, как будто он
услышал.
- Он хороший мальчик, мой Питер, - произнес Роланд.
- Совершенно верно, - откликнулся Флэгг. - Все в королевстве так
говорят.
- Неужели? - спросил Роланд, явно польщенный. - Неужели говорят?
- Да, так говорят. Выпьем за него? - Флэгг поднял свой бокал.
"Нет, отец!"- опять мысленно закричал Томас, но если отец и слышал его
первый мысленный крик, то сейчас он ничего не услышал. Любовь к старшему
брату Томаса освещала его лицо.
- Тогда за Питера! - Роланд высоко поднял бокал с отравленным вином.
- За Питера! - с улыбкой согласился Флэгг. - За короля!
Томас сжался в темноте. Флэгг произнес два разных тоста! Не знаю, что
он имеет в виду, но... Отец! На этот раз Флэгг обратил свой
сумрачнозадумчивый взор в сторону головы дракона, как будто он услышал эту
мысль. Томас замер, но мгновение спустя Флэгг вновь повернулся к Роланду.
Они чокнулись бокалами и выпили. Когда отец осушил свой бокал, Томасу
почудилось, будто в его сердце провалилась ледышка.
Флэгг полуобернулся в кресле и швырнул свой бокал в камин.
- Питер!
- Питер! - эхом откликнулся Роланд и швырнул свой бокал, разбившийся о
закопченную заднюю стенку камина, и огонь на мгновение вспыхнул, как могло
показаться, уродливым зеленым пламенем.
Роланд поднес ко рту тыльную сторону ладони, как бы пытаясь сдержать
отрыжку.
- Вы добавили в него какую-то приправу? - спросил он. - У него вкус...
почти пряный.
- Нет, милорд, - сумрачно произнес Флэгг, но под маской мрачности
Томасу почудилась тень улыбки, и ледышка еще глубже проникла в его сердце.
Ему вдруг
совершенно расхотелось шпионить, навсегда. Он закрыл смотровые
отверстия и прокрался обратно в свою комнату. Его бросило в жар, потом - в
холод, потом - опять в жар. К утру у него началась лихорадка. Он еще не
выздоровел, а его отец уже умер, брата заточили в камеру на вершине Иглы, а
он сам стал королем-мальчиком, при том, что ему едва исполнилось двенадцать
лет - Томасом-Светоносцем, как его нарекли во время коронации. А кто
оказался его ближайшим советником? Догадайтесь сами.
Покинув Роланда (старик к тому моменту заметно оживился, что
определенно указывало на то, что "песок дракона" начал оказывать на него
действие), Флэгг вернулся в свой темный подвал. Он достал щипцы и пакет,
содержавшие немногие оставшиеся частицы песка и положил их на свой старый
огромный стол. Затем он повернут свои песочные часы и возобновил чтение.
На улице завывал и вскрикивал ветер - старые женщины съеживались в
своих постелях и говорили своим мужьям, что Рианнон, Темная Ведьма Куса,
летала в эту ночь на своей проклятой метле и делала свое нехорошее дело.
Мужья что-то бурчали, поворачивались на другой бок и говорили женам, чтобы
те спали и оставили их в покое. Большей частью это были скучные люди; если
потребуется кто-то, чтобы увидеть летающие по ветру соломинки, и всегда
выберу старую женщину.
Один раз паук прополз полстраницы в книге Флэгга и коснулся заклятья,
настолько ужасного, что даже колдун не смел пользоваться им, и мгновенно
превратился камень.
Флэгг ухмыльнулся.
Когда верхняя часть песочных часов опустела, он опять их перевернул. И
еще раз. Потом еще. Всего он переворачивал часы восемь раз, и когда почти
закончился восьмой час, он приступил к заключительной стадии своего дела. В
одном темном помещении неподалеку от своего кабинета он содержал
значительное количество животных, и сначала он пошел туда. Крошечные
создания разбегались и съеживались по мере приближения Флэгга. Он не ставил
им этого в вину.
В дальнем углу стояла плетеная клетка, в которой находилось с полдюжины
коричневых мышей - такие мыши водились по всему замку, и это было важно. Еще
здесь были и огромные крысы, но не крыса нужна была Флэггу сегодня вечером.
Королевская Крыса наверху отравлена; простой мыши будет достаточно, чтобы
преступление дошло до королевского Совета. Если все пойдет хорошо, то Питер
вскорости будет так же надежно заперт, как и эти мыши.
Флэгг сунул руку в клетку и достал мышь. Она отчаянно трепыхалась в его
сложенной чашечкой ладони. Он ощущал, как стучит у нее сердце, и знал, что
если он будет просто держать ее, то она скоро умрет от страха.
Флэгг показал мыши мизинец левой руки. Ноготь на мгновение блеснул
голубым светом.
- Спи, - приказал маг, и мышь свалилась на бок и заснула на его
раскрытой ладони. Флэгг принес ее к себе в кабинет и положил на стол, где до
этого стояло обсидиановое пресс-папье. Потом он пошел в свою кладовую и
налил там из дубового бочонка в блюдце немного меда. Он подсластил его
пчелиным медом, а потом вышел в коридор и сделал у окна глубокий вдох.
Задержав дыхание, он вернулся в кабинет и с помощью щипцов опустил в
мед все оставшиеся, кроме одной, три или четыре частицы "песка дракона" в
подслащенный мед. Затем он открыл еще один ящик стола и достал оттуда пустой
пакет. Затем, дотянувшись до задней стенки ящика, он извлек очень необычную
шкатулку.
Свежий пакет был заколдован, но обладал не слишком большой магической
силой. Он мог бы держать "песок дракона" лишь в течение недолгого времени.
Затем бумагу начнет разъедать. Загореться-то она не загорится, внутри
шкатулки, во всяком случае; для этого здесь не хватит воздуха. Но она будет
дымиться и тлеть, и этого будет достаточно. Это будет прекрасно.
Легкие Флэгга требовали воздуха, но он все равно потратил еще
мгновение, чтобы взглянуть на шкатулку и поздравить себя. Он украл ее десять
лет тому назад. Если бы его тогда спросили, зачем он ее взял, сказать ему
оказалось бы не легче, чем ответить на вопрос, зачем он показал Томасу
потайной ход, заканчивающийся у головы драконы - его чутье на всякие
злодейства подсказало ему, что надо взять ее и что он найдет ей применение.
Так оно и получилось. После стольких лет в столе для шкатулки наступил
подходящий момент.
"ПИТЕР" было выгравировано на крышке шкатулки.
Мальчику подарила ее Саша; Питер оставил шкатулку на столе в коридоре,
когда ему надо было за чем-то сбегать, а тут проходил Флэгг, заметил и сунул
в карман. Питер, конечно, был опечален, а если огорчается принц - даже если
принцу всего шесть лет - это не проходит незамеченным. Были предприняты
поиски, но шкатулка бесследно исчезла.
Используя щипцы, Флэгг осторожно переложил последние частицы "песка
дракона"
из первого пакета, полностью защищенного чарами, в другой, защищенный
лишь частично. Затем он вернулся к окну в коридоре, чтобы вдохнуть свежего
воздуха. Он не дышал больше до тех пор, пока новый пакет не был уложен в
старинную деревянную шкатулку, щипцы не были положены рядом с ней, крышка
шкатулки не была медленно закрыта, а первый пакет не выброшен в сточную
трубу.
Флэгг сейчас торопился, но теперь он чувствовал себя вполне уверенно.
Мышь спала, шкатулка закрыта, свидетельства преступления надежно заперты
внутри. Все шло прекрасно.
Направив мизинец левой руки в сторону мыши, растянувшейся на столе
подобно меховому коврику для крошек-фей, Флэгг приказал:
- Проснись.
У мыши дернулись лапки. Она открыла глазки и подняла голову.
Усмехнувшись, Флэгг очертил мизинцем круг и сказал:
- Беги.
Мышь забегала по кругу.
Флэгг качнул пальцем вверх вниз.
- Прыгай.
Мышь начала прыгать на задних лапках, как Дрессированная собачонка,
бешено вращая глазками.
- Теперь пей, - сказал Флэгг, указав пальцем на блюдце, в которое был
налит подслащенный мед.
Звук ветра на улице усилился до рева. В противоположном конце города
сука родила выводок двухголовых щенков.
Мышь выпила.
- Теперь, - сказал Флэгг, когда мышь отпила достаточно, чтобы яд смог
выполнить свое предназначение, - снова спи. - И мышь заснула.
Флэгг поспешил в комнаты Питера. Шкатулка лежала в одном из его
многочисленных карманов (у колдуна было много много карманов), а спящая мышь
в другом. Он миновал несколько слуг и хохочущую компанию подвыпивших
придворных, но никто его не заметил. Он был неразличим.
Комнаты Питера были заперты, но при способностях Флэгга это не
составляло проблемы. Три пасса руками - и двери распахнулись. Покои принца
были, конечно, пусты: юноша был на свидании со своей подругой. Флэгг не знал
о Питере столь же много, как и о Томасе, но знал достаточно - знал, к
примеру, где Питер хранил те свои немногочисленные сокровища, которые считал
необходимым прятать.
Флэгг направился прямо к книжной полке я вытащил три или четыре скучных
учебника. Нажав на деревянный край, он услышал, как щелкнула пружина. Затем
он отодвинул панель, открыв углубление в задней стенке полки. Оно даже не
было закрыто. Там лежала шелковая лента для волос, подаренная Питеру его
дамой, пачка писем от нее, несколько писем от него к ней, настолько пылких,
что он даже не осмелился их отослать, и небольшой медальон с портретом его
матери.
Флэгг открыл шкатулку с гравировкой и очень аккуратно надорвал уголок
клапана пакета. Закрыв крышку, Флэгг положил шкатулку в нишу.
- Ты так плакал, дорогой Питер, когда потерял шкатулочку, - пробормотал
он. - Думаю, что ты будешь плакать еще больше, когда она будет обнаружена. -
Он хихикнул. Потом поместил спящую мышь рядом со шкатулкой, закрыл нишу и
аккуратно поставил книги на место.
Затем он ушел и хорошо выспался. Затевалось большое злодейство, и он
был уверен в том, что сделал все так, как ему больше всего нравилось -
оставаясь в тени, никем не замеченным.
В течение последующих трех дней король Роланд выглядел здоровее, бодрее
и гораздо решительнее, чем его видели уже несколько лет - об этом только и
говорили при дворе. Навестив больного брата, лежащего с температурой в своих
покоях, Питер обеспокоенно заметил Томасу, что остатки волос отца, кажется,
сильно меняются в цвете, от по-детски нежнобелого оттенка, присущего им в
течение последних лет четырех, к серостальному, какими они были у Роланда в
среднем возрасте.
Томас улыбнулся, но по его телу вновь пробежала волна озноба. Он
попросил у Питера еще одно одеяло, но на самом деле ему нужно было не
одеяло; ему нужно было забыть тот странный последний тост, что, конечно,
было невозможно.
Затем, на третий день, после обеда Роланд пожаловался на несварение
желудка. Флэгг предложил вызвать придворного врача. Роланд отмахнулся от
этого предложения и сказал, что чувствует себя прекрасно, гораздо лучше, чем
за последние несколько месяцев, даже лет...
Он рыгнул. Это был долгий, сухой, раскатистый звук. Оживленная толпа в
зале затихла от изумления и мрачного предчувствия, когда звук повторился.
Музыканты в углу прекратили играть. Когда Роланд выпрямился, среди
присутствующих пронесся
вздох. Щеки короля горели. Из глаз его текли дымящиеся слезы. Изо рта у
него тоже шел дым.
В том огромном обеденном зале находилось человек семьдесят - просто
одетые рыцари, лощеные придворные со своими дамами, свита, куртизанки, шуты,
музыканты, небольшая труппа актеров в углу, готовившихся немного попозже
разыграть представление, большое количество слуг. Но именно Питер подбежал к
отцу: все увидели, что к обреченному человеку приблизился именно Питер, и
это вовсе не расстроило Флэгга.
Питер. Они запомнят, что это был Питер.
Одну руку Роланд прижал к животу, другой вцепился в грудь. Вдруг у него
изо рта вылетело белосерое облако дыма. Казалось, что король придумал
какой-то новый; способ рассказать о своем величайшем подвиге.
Но это не было какой-то хитростью, и по мере того, как изо рта, а также
из ноздрей, ушей и уголков глаз у него валил дым, он издавал крики. Его
горло покраснело почти до пурпурного цвета.
- Дракон! - вскрикнул король Роланд, падая на руки к своему сыну. -
Дракон!
Это было его последнее слово.
Старик был крепок - невероятно крепок. До самой; смерти от него исходил
такой жар, что никто, даже самые верные слуги, не могли подойти к нему
ближе, чем на четыре фута. Несколько раз они выливали ведра воды на
несчастного умирающего короля, когда замечали, что постель начинала тлеть.
Каждый раз вода моментально превращалась в пар, заполняющий спальню и
вырывавшийся в гостиную, где безмолвно стояли придворные и рыцари, а дамы,
сбившись в кучу, плакали и заламывали руки.
Почти в полночь у Роланда изо рта вырвался язык зеленого пламени и он
умер.
Флэгг мрачноторжественно вышел из спальни в гостиную и объявил это
известие. Наступила мертвая тишина, продолжавшаяся больше минуты. Она была
нарушена одним единственным словом, донесшимся откуда-то из сбившейся в кучу
толпы. Флэгг не знал, кто произнес это слово, да ему и не было в том нужды.
Достаточно было того, что оно было произнесено. Более того, он бы подкупил
человека, который бы согласился это сказать, и не сделал этого лишь потому,
что боялся навлечь на себя подозрение.
- Убийство! - произнес этот кто-то.
Раздался всеобщий вздох.
Флэгг поднес ко рту руку, чтобы скрыть улыбку.
Придворный медик расширил одно слово до трех: убийство посредством яда.
Он не сказал "Убийство посредством "песка дракона", потому что в Дилэйне
этот яд не был известен никому, кроме Флэгга.
Король скончался незадолго до полуночи, но к рассвету обвинение уже
распространилось по городу и двигалось дальше, в направлении далеких
пределов Восточного, западного, Южного и Северного графств: убийство,
цареубийство, Роланд Добрый умерщвлен ядом.
Еще до того Флэгг организовал обыск замка, начиная от высшей точки
(Восточной башни), кончая низшей (застенок инквизиции со всеми находившимися
там дыбами, кандалами и прочими орудиями пыток). Должны изучаться и
немедленно докладываться любые свидетельства, имеющие отношение к этому
ужасному преступлению. Весь замок гудел от поисков. Его прочесывали шесть
сотен исполненных мрачной решимости мужчин. Исключением были лишь два
небольших участка: покои двух принцев, Питера и Томаса.
Томасу едва ли было до всего этого: у него настолько поднялась
температура, что придворный врач серьезно встревожился. Когда лучи рассвета
проникли в окна, Томас лежал в бреду. В видениях он представлял два поднятых
бокала вина и вновь и вновь слышал голос отца: "Вы добавили в него какую-то
приправу? У него пряный вкус".
Розыски затеял Флэгг, но к двум часам утра Питер оправился настолько,
что взял дело в свои руки. Флэгг позволил ему это. Следующие несколько часов
будут чрезвычайно важными, за это время можно все выиграть или все потерять,
и Флэгг это понимал. Король мертв; королевство на какое-то время оказалось
обезглавленным. Но ненадолго: в тот же самый день Питер будет коронован у
подножия Иглы, если не удастся быстро и решительно навесить на парня
преступление.
Флэгг знал, что при других обстоятельствах Питер сразу же попал бы под
подозрение. Люди всегда подозревают тех, кто больше всех приобретает, а
Питер приобретал многое после смерти отца. Яд - это ужасно, но яд помогал
получить королевство. Но в данном случае люди говорили больше о том, что
мальчик потерял, а не приобрел. Конечно, Томас тоже потерял отца, могли
добавить они после некоторой паузы, как бы устыдившись своей невольной
оговорки. Но Томас был угрюмым, замкнутым, неуклюжим мальчиком, часто
ссорившимся со своим отцом. И напротив, привязанность Питера к Роланду и
уважение к нему были широко известны. И зачем, спросили бы люди (если бы эта
чудовищная мысль и пришла бы им в голову, но пока не приходила), зачем
Питеру убивать отца, если бы он наверняка унаследовал бы корону через год,
через три или через пять?
Если же, однако, свидетельства преступления будут найдены в потайном
месте, известном одному Питеру, - в личных покоях принца - все быстро примет
другой, оборот. Люди начнут видеть лицо убийцы под маской любви и уважения.
Они могут отметить то, что в молодости один год тянется как три, три - как
девять, пять - как двадцать пять. Тогда вспомнят, что в последние дни жизни
король, казалось, выходит из какого-то темного периода жизни, что он,
казалось, становился бодрым и сильным. Возможно, скажут они, Питер решил,
что отец вступает в продолжительный и здоровый период осени жизни,
запаниковал и совершил этот настолько же глупый, насколько: чудовищный
поступок.
Флэгг знал и кое-что еще: он знал, что люди питают; глубокое,
инстинктивное недоверие ко всем королям и принцам, поскольку это те, кто
может осудить их на смерть простым кивком за преступления незначительные,
например, если уронить носовой платок в их присутствии. Великих королей
любят, королей помельче терпят; будущий король являет собой нечто
неизвестное и пугающее. Они могут полюбить Питера, если им дать такую
возможность, но Флэгг знал, что они быстро осудят его, если предоставить
достаточные доказательства. Флэгг подумал, что такие доказательства должны
явиться в ближайшее время. Кроме мыши - ничего. Маленькой... но достаточно
большой, чтобы потрясти устои королевства.
В Дилэйне существовали лишь три ступени бытия; детство, полумужской или
полуженский возраст и взрослые годы. Эти "полугоды" продолжались с
четырнадцати до восемнадцати лет.
Когда Питер вступил в полумужской возраст, сварливых нянечек при нем
заменили на Брендона, его камердинера, и Денниса, сына Брендона. Брендон
будет камердинером Питера в течение нескольких лет, но не навсегда, по всей
видимости. Питер был очень юн, а Брендону было около пятидесяти. Когда
Брендон будет уже не в состоянии служить, тогда его обязанности перейдут к
Деннису. Род Брендонов служил королевскому семейству на протяжении почти
восьми столетий, и этим фактом они вполне справедливо гордились.
Каждое утро Деннис вставал в пять часов, одевался, раскладывал платье
отца и чистил его башмаки. Потом он сонно брел на кухню и завтракал. Без
четверти шесть он выходил из дома, где жил со своей семьей, с восточной
стороны Главной башни замка и входил в замок только через малую западную
калитку.
Ровно в шесть часов он входил в комнаты Питера, неторопливо занимаясь
ежедневными будничными делами - закладывал дрова в камин, готовил с
полдюжины булочек к завтраку, кипятил воду для чая. Затем он быстро обходил
три комнаты, наводя в них порядок. Обычно это было просто, поскольку Питер
не был неряшливым юношей. В самую последнюю очередь он возвращался в кабинет
и накрывал завтрак, поскольку именно там Питер предпочитал есть, когда делал
это в своих покоях - обычно за письменным столом возле окон с восточной
стороны, держа перед собой раскрытую книжку по истории.
Деннис не любил рано вставать, но он очень любил свою работу, и еще он
любил Питера, который всегда был терпелив по отношению к нему, даже если
Деннис и допускал, ошибки. Единственный раз в жизни он повысил на Денниса
голос, когда тот принес ему легкий обед, не положив на поднос салфетку.
- Я очень сожалею, ваше высочество, - ответил на это Деннис. - Я просто
никак не думал...
- Тогда в следующий раз все же думай! - сказал Питер. Он не кричал, но
был близок к этому. Деннис больше никогда не забывал класть салфетку на
поднос Питера
- а иногда, для полной гарантии, он клал даже две.
Завершив утренн...
