Владимир Свержин. Крестовый поход восвояси
сторінка №5
... задолбал! — Лис посмотрел на меня неожиданно зло. — Неразбилась. Ты шо, совсем головой ударился? Тут такое счастье привалило, а ты
зудишь! Почему не разбилась?.. Как оказалась?.. Ты какой-то пояс искал? Ну и
ищи себе! — Он развернулся, собираясь уходить. — Успехов!
И в этот миг мне вдруг послышалось невдалеке за камнями чье-то
сдавленное всхлипывание и подвывание. Пояс! Ну конечно же, пояс! Именно
такой вчера вечером был на несчастном Эрхарде из Вагры. А нынче... Так вот
почему сломался чертов дельтаплан!
— Стой! — Я резко окликнул не на шутку осерчавшего Венедина.
Мой меч свистнул в воздухе, разнося проклятую тыкву в вдребезги.
— Да ты!.. — Лис, не находя слов, схватился за меч. Но не успел его
клинок покинуть ножен, как осколки сосуда коснулись земли и на глазах стали
превращаться в драгоценный боевой пояс. Точнее, в то, что от него осталось
после моего удара. — Оба-на! — Мой друг, точно проснувшись, уставился на
сияющие ошметки. — И шо это было?
Рыдания усилились, и корявый, мерзкого вида горбун выскочил едва ли не
у нас из-под ног и опрометью, перепрыгивая через валуны, через тела
погибших, бросился в темнеющую уже степь.
— Блин, ну надо же! — сплюнул Лис. — Горе-злосчастье. Вот же ж
привязалось! Ох неспроста это! Оно нам еще устроит райскую жизнь.
Хлопанье тяжелых крыльев прервало длинную ругательную тираду моего
друга, сопровождавшую стремительную пробежку Лиха Одноглазого от скальной
осыпи до горизонта.
— Вас уже давно ищут. — Семейный маг Муромцев ударился оземь, меняя
пернатое обличье на более привычное и удобное для человеческого общения. --
Володимир Ильич хает вас в своем шатре.
Мы с Лисом обреченно переглянулись, понимая, что увильнуть от
необходимости участвовать в разборе полетов не удастся. Особенно после столь
настоятельного приглашения. Как говорится, положение обязывает...
Кажется, потеряв к нам всякий интерес, Яросвет наклонился над павшим
собратом по иеху, словно отдавая ему последние почести.
— Великий был маг, — промолвил он. — Один из самых сильных. Но от
судьбы не скроешься, сбылось предсказание: "Двенадцать стрел придут
издалека, когда сразит тебя твоя рука". Да, — маг глянул на Лиса взглядом,
способным вскипятить воду в леднике, — вы нажили себе грозного врага. Это
Кеукче, сын Манглира, сводный брат Чингисхана, его защитник и наставник.
Чингисхан не простит вам этой потери. — Он еще раз посмотрел на мертвого
колдуна и, распахнув свой черный, подложенный алым шелком плащ, сказал с
неизменной суровостью в голосе: — Это талисман Кеукче. В нем заключена
огромная магическая сила одного из древнейших волшебников, величайшего Лу
Шена. — С этими словами маг запустил руку под тунику, достал из-под нее тот
самый амулет, который сорвал сегодня днем огромный филин с груди рухнувшего
на камни дракона. — Носи его, да никому не показывай. Он защитит тебя, как
и всех прежних хозяев.
— А?.. — Мой друг не успел не то что закончить фразу, а даже ее
начать. Волшебная птица уже скользила, распластав крылья по воздушной струе
в сторону шатра Володимира Ильича. — Нет, ну шо за манеры? — возмутился
Лис.
— Ладно, — махнул рукой я. — Дойдем до Муромца, он там наверняка
будет. Успеешь еще порасспросить.
— Успеть-то успею. Да только захоти он что сказать, наверняка бы уже
сказал. Фишка такая у магов: напустить туману побольше, а ты потом голову
ломай, что там они накрутили.
Шатер главнокомандующего был, вероятно, последним местом жестокой
схватки на берегах многострадальной Калки.
— По справедливости, после смерти Михаила княжество должно
принадлежать мне! — бушевал разошедшийся не в меру Олег Изборский. — Я был
ему как сын. Мы сражались плечом к плечу, он умер у меня на руках и в
последних словах своих назвал меня своим преемником!
— Того никто не слышал! — возмущался Святополк Туровский, сидевший с
перевязанной рукой на лавке у стены. — А по древнему праву у княжества
Полоцкого прямые наследники есть.
— Холмский князь Глеб, его младшего брата сын, — вставил кто-то из
собравшихся в шатре бояр.
— Глеб один лишь полк, Володимир Ильич, в твое войско прислал, --
горячился Олег Изборский. — А сам в уделе остался. Я ж жизнь свою не жалел
и впредь жалеть не буду. Дай мне лишь полоцкую землю — границу с Ливонией
щитами перекрою, век сунуться не посмеют!
— Это как так — дай?! — раздался из царивших в шатре сумерек голос
Мстислава Киевского. — В землях русских закон есть, а не лишь твое или
чье-то хотение. А то вон жена князя Святополка Ольга тоже из полоцкого дома,
и он не менее тебя нынче в поле отличился.
— Да ты о чем толкуешь? — Изборский князь выпрямился по весь рост и
подпер бока руками.
— Расступитесь! — послышался чей-то властный голос снаружи шатра. --
Расступитесь! Где Муромец?
Князь Игорь Суздальский, расталкивая толпившихся бояр и витязей,
пробился к столу, возле которого, уронив тяжелые руки на столешницу,
восседал мрачный, словно туча, Володимир Ильич.
— Глядите! Все глядите!!! — прорычал князь Игорь и с размаху
припечатал к столу стрелу с окровавленным наконечником. — Вот! Этой стрелой
убит отец наш, великий князь Всеволод. Скажет ли кто-нибудь здесь, что это
татарская стрела?!
Князья и воеводы, собравшиеся под сводами шатра, молчат. Признать в
орудии убийства татарскую стрелу значило расписаться в полном военном
невежестве. Она была явно русская и, судя по характерной форме обрезки
перьев, еще сегодня с утра, вероятно, занимала свое место в колчане у
кого-то из киевских дружинников.
— Ты что же это, пес смердящий, меня в смерти отца своего обвинить
вздумал?! — рванулся из темноты на свет Мстислав Киевский. — Или повинен я
за каждою стрелою на поле брани следить?
— Твой умысел против отца нашего, — хмуро набычившись, процедил новый
великий князь Владимира, — каждому ведом.
— Что?! — Меч Мстислава тяжело свистнул в воздухе. В ответ Игорь,
отскакивая, обнажил свой.
— Хватит! — Муромец обрушил кулак на дубовую столешницу, отчего
доска, на которую пришелся удар, переломилась пополам, словно свежая вафля.
— Нынче все больно горячие. Завтра поутру соберемся. Не то порушите друг
друга хуже Орды. Ступайте все да ночью поразмыслите, как далее жить будем.
Утро, оно вечера мудренее. А, побратимы, нашлись-таки, — окликнул нас
Володимир Ильич, очевидно, заметив долговязую Лисовскую фигуру в
расходящейся толпе. — Погодите немного. Слово к вам есть.
Мы послушно остановились в ожидании обещанного слова.
— Видел вас нынче в бою. — Муромец крепко, но осторожно сжал каждого
из нас в объятиях. — Молодцы, великое дело сделали.
— Да шо там в самом деле, — отмахнулся Лис. — Чуть шо, обращайтесь.
— Тебе, Воледар, особое спасибо. — Муромец склонил голову. — Я-то
сначала грешным делом подумал, что Ганза тебя следить за мной приставила.
Рад, что ошибался. Но ныне о другом молвить хочу. Дело-то вы сладили, да вот
врагов себе нажили, други мои верные, весьма опасных.
— Да, Яросвет что-то такое говорил, — почесал щеку Лис. — Это из-за
того, что я чингисхановского мага завалил? — Слова моего друга, похоже,
вызвали у Володимира Ильича полную оторопь.
— Ты что же, Кеукче убил? — справившись наконец с собой, проговорил
Муромец.
— А чего он драконом прикидывался? — начал оправдываться Лис,
постепенно соображая, что произошло нечто, выходящее за рамки нашего
понимания.
— Плохо ваше дело, побратимы, — вздохнул Володимир Ильич. — Князья
на вас осерчали за то, что вы удумали половецкие полки за их спинами
ставить. На меня-то вызвериться опасаются, а на вас, поди, зло сорвут.
Видали, чай, каковы молодцы! Поди теперь разбери, чья стрела Всеволода
сыскала. А на вас они всем скопом недобро глядят. Говорят, мы своих витязей
ложили, а чужеземцы пришлые половецкими саблями спины наши подпирали. Хотел
я вас с посольством в Орду отослать, да теперь, знать, не судьба. Чингисхан
вам брата своего сводного не простит. — Он вздохнул. — Что делать, ума не
приложу. — Он опустил свои ручищи нам на плечи. — Ступайте в лагерь.
Глядишь, до утра чего и удумается.
— Ну что, Капитан, — спросил меня Лис по дороге к лагерю, — какие
еще будут предложения по сбору материалов для доклада?
Я пожал плечами.
— По-моему, и так все ясно. Если вдруг старший Муромец, скажем так,
исчезнет до того, как его сын войдет в полную силу, все здесь рухнет
немедля.
— Я тебе больше скажу, — усмехнулся Лис. — Муромец непременно, как
ты выразился, исчезнет. Ужо князья об этом позаботятся. Действительно,
нельзя же быть по положению и выше их, и ниже одновременно. У них от такого
состояния дел разум возмущенный кипит, да так, что аж шеломы поднимает. Так
что если Володимир в ближайшее время себе на голову шапку Мономаха не
натянет с криками: "Аз есмь царь! Щас всех порешу!" — Русь вернется в
прежнюю позицию.
— А Ганза?
— А что Ганза? — хмыкнул Лис. — Я думаю, шо в их одноколейных
немецких мозгах вариант, шо можно покорить страну и не объявить себя
монархом, просто не рассматривается как полностью абсурдный.
Я вздохнул. Мой друг, несомненно, был прав, и от этой правоты хотелось
рыдать в голос. Однако, как ни крути, в наши задачи не входило создание на
Руси единого мощного государства, а личные симпатии и антипатии в недрах
Института могли заинтересовать только штатных психоаналитиков.
— Уходить пора, — немного помолчав, сказал Лис с мрачной тоскливой
интонацией в голосе.
Конечно же, спорить с этим было бесполезно. Засиживаться далее в
русских землях нам было не с руки, да и не по чину. Но известному витязю на
распутье было куда как проще выбрать себе дорогу: на Руси на нас точили зуб
оскорбленные князья; по ту сторону степи жаждал крови Чингисхан; в спину
дышал Генрих Шверинский, вполне вероятно, уже прослышавший о нашем чудесном
спасении из лап тролля.
— Может, катер вызвать? — жалобно произнес Лис. — Ведь, блин, куда
ни кинь, везде клин.
Я помотал головой.
— Вызвать-то мы можем, но кто ж нам его пришлет? Вот если б перед
сражением, тогда, может, еще и прислали.
— Я не понял. — Лис уставился на меня. — Ты предлагаешь прокрутить
эту песню по второму кругу? Невозможно, да и некем.
Он говорил верно. От полка иностранного строя уцелела в лучшем случае
треть, да и то изрядно потрепанная. Я с тоской вспомнил стройные ряды
генуэзских арбалетчиков, встречавших сегодняшний рассвет, и с еще большей
остротой осознал, что и в Суроже в Крыму, и на Кавказе уже владения Орды, а
стало быть, путь в Константинополь для нас также отрезан.
В мрачных раздумьях мы дошагали до лагеря. Часовой, узнавший
отцов-командиров, отсалютовал копьем и доложил:
— Ропша Хват велел, как только вы придете, сообщить, что среди взятых
нынче в полон монголов есть весьма знатные богатуры. Он хотел бы
посоветоваться с вами об их участи.
— Хорошо, — кивнул я. — Где он?
— Во-он у того костра, — указал стражник.
— А что там за пленные, не слыхал?
— Три мурзы, нукеров ханских с десяток, темник монгольский, а между
них птица особая — Буринойон, сын Актая, повелителя Хорезма, внук самого
Чингисхана.
Мы с Лисом переглянулись и, не сговариваясь, едва ли не маршевым шагом
поспешили к указанному костру.
Глава 9
Кто хорошо прячется — долго живет.
Третий принцип снайпера
— Ну, что делать будем? — Лис посмотрел на меня взглядом, не
вызывающим сомнений в том, что ответ на этот риторический вопрос ему уж
давно известен.
— Заманчиво, конечно, — нахмурился я. — Но если вдруг узнают, что ты
завалил чингисхановского братца, у нас возникнут изрядные проблемы с
самостоятельным передвижением.
— А мы никому не скажем, — не сомневаясь ни секунды, выпалил Лис. --
Мы скромные.
— Не говори ерунды, — отмахнулся я. — В нашем войске уже, почитай,
все знают о твоей прицельной стрельбе. А кто еще не в курсе, будут знать к
утру. Сколько среди них лазутчиков, одному Богу известно. К тому же наш
Чингизид еще не согласился поработать универсальным пропуском.
— Ну, это мы в миг организуем. — Венедин поднял руку в обнадеживающем
жесте. — Ознакомительная экскурсия по застенкам НКВД, и он согласится
работать пропуском, паспортом, свидетельством о рождении, водительскими
правами, даже справкой о беременности, если понадобится.
— Сомневаюсь, — печально вздохнул я. — По уставу монгольского
воинства, он должен бояться лишь грома небесного и гнева начальства. Ты не
подходишь ни под первое, ни под второе.
— Слушай, — мой друг перешел на серьезный тон, — а что, если мы с
ним сыграем в князя Игоря?
— Что ты имеешь в виду? — Я непонимающе уставился на Венедина,
пытаясь уразуметь, что именно в поведении старшего Всеволодовича может
помочь нам убедить Буринойона в необходимости сотрудничества.
— Да нет же! — поморщился Лис. — Я не Игоря Суздальского имею в
виду, а того, который: "Сдайте, дайте мне свободу!" Там в опере один
половецкий изменник Родины помогает князю сдернуть из плена. — Лис
остановился и выразительно посмотрел на меня. — Только, пожалуйста, не
говори, что твоему роду тысяча лет и звание "изменника Родины" противоречит
кодексу строителя развитого феодализма.
— Ну-у... — тоскливо начал я.
— Все. Понятно. Дальше можешь не продолжать. Давай подойдем к этому с
другой стороны. Как сотрудник Института сотруднику Института скажи мне
честно: мы свою миссию уже выполнили? Или у тебя еще есть какие-нибудь
светлые идеи по уточнению данных для доклада? Скажем, мы еще не все
княжества объехали. Может, не стоит останавливаться? Их у нас порядка
шестидесяти. Глядишь, года за три управимся. Если, конечно, за это время нас
с тобой самих не управят напрочь и навзничь.
Я кивнул, соглашаясь с аргументацией своего друга.
— Хорошо, — удовлетворенно констатировал Лис. — Этот пункт проехали.
Следующее. Мы с тобой здесь кто? Былинные богатыри Алеша Попович и Добрыня
Никитич, радетели за землю русскую? Ни хрена подобного! Мы подлые наемники.
То есть, конечно, да, мы хорошо работаем, пока нам хорошо платят. Но я бы
сказал, что наша честность уже заходит слишком далеко. Когда интересы
Отечества начинают расходиться с нашими собственными, мы как честные люди, в
смысле, честные наемники, должны в первую очередь заботиться о себе,
любимых. Так вот, ты меня, конечно, извини, но у меня нет никакой охоты
защищать весь этот княжеский и великокняжеский сброд в тот момент, когда они
прикидывают, каким образом нас лучше всего извести. Так что, как ни крути,
самое время менять хозяев.
Я обреченно вздохнул. Мысль о дезертирстве торчала из-под всех
аргументов Лиса, словно кость в горле. Но вес же в лотке его рассуждениям
отказать было нельзя. И что самое противное, на данный момент этот вариант
пути представлялся наиболее реальным способом добраться до заветной камеры
перехода.
— Ладно, — страдальчески поморщился я, — линия зашиты суду ясна. Но
это все слова, а этот самый нойон еще не изъявил желания бежать отсюда
вместе с нами.
— Ага, — хмыкнул Лис, — он как раз собрался выехать с семьей на Русь
на ПМЖ, скрываясь от зверств дедушки Чингиза, а тут, откуда ни возьмись, мы
со своей электрификацией всей Орлы. Предоставь это мне. В конце концов
военспецы везде нужны. Доберемся до Хорезма, а там прости-прощай.
Я неохотно кивнул.
— Ладно, поступай, как знаешь.
— Ну вот и славно, — усмехнулся Лис. — Так, если что, запомни: меня
нашли в детстве в степи. Вырос я, значит, там же. Ну а дальше — военная
судьба, ля-ля, тополя.
Я молча махнул рукой. В какие бы одежды ни рядился мой верный напарник,
мешок с хитростями всегда висел у него за спиной.
Беззвездная ночь благоволила побегу из плена. Рваные тучи неслись по
небу, лишь изредка выпуская изрядно отощавший бледный месяц на волю из своих
объятий. Раздававшиеся еще кое-где глухие стоны добавляли мрачности обшей
картине, заставляя даже отменных храбрецов воздерживаться от выездов в степь
без особой нужды. Очевидно, именно поэтому наши стражники, сочувственным
взглядом проводив отцов-воевод, покидающих лагерь, вновь сбились у костра,
ища не столько тепла, сколько света. Вряд ли кого-нибудь из них обеспокоил
этот поздний выезд. Возможно, даже тот факт, что за спиной Лиса вторым
номером восседал высокопоставленный пленник, остался ими незамеченным. А
даже если и заметил кто связанного по рукам Буринойона, кому могло прийти в
голову, что направляемся мы не к шатру Муромца, а совсем даже наоборот, в
ставку Субедэя.
Продвигались мы медленно. Кони, кажется, боясь запачкаться, ступали
осторожно, выбирая в потемках им лишь известный путь. Без особых препятствий
проехав линию передовых постов, мы углубились в степь, почти не тронутую
сегодняшним побоищем. Лишь изредка то справа, то слева при нашем приближении
взлетали с возмущенным карканьем ненасытные вороны, сожалея об оставленной
трапезе.
— Долго еще? — поворачиваясь назад вполоборота, спросил Лис, изо всех
сил имитируя ломаный татарский язык.
— Долго, — хмуро кинул его собеседник, явно не расположенный к
продолжительным разговорам. — К утру будем.
Я молчал. Невзирая на все доводы друга, у меня было на редкость тошно
на душе. Как ни крути, как ни обманывай себя, мы совершали измену. И это
чувство не оставляло ни на секунду, сжигая сердце серной кислотой вины.
— А ну тихо! — Лис остановил коня и прислушался. — Верховые, --
переходя на шепот, произнес Лис, настороженно поворачиваясь в сторону еле
слышного топота. — Человек десять.
Я тоже уже различал звуки, о которых говорил Венедин. Очевидно, это был
татарский разъезд, посланный в дозор многоопытным Субедэем.
— Ну что? — Лис посмотрел на меня. — Объедем?
Я кивнул. Мы повернули коней, спеша подальше уйти с пути ордынцев. Но
нашему плану не суждено было осуществиться. Стоило неясным теням ордынских
всадников приобрести едва различимые во тьме очертания, как пленник, дотоле
проявлявший интерес к жизни не более чем мумия Тутанхамона, рубанул Лиса
связанными руками по шее, соскочил с коня и, петляя по-заячьи, метнулся к
своим, выкрикивая на бегу пронзительно:
— Я здесь! Я здесь!
— Сейчас я его тормозну! — Лис, сбитый наземь ударом, зло выругался и
натянул лук. — Спринтер-недоучка! — Он присел на колено, выцеливая ногу
мечущегося из стороны в сторону монгола. Тренькнула тетива, Бури нойон в
очередной раз отпрыгну! и... споткнувшись, рухнул. — Я к нему! --
воскликнул Лис, хлопая коня по холке и на ходу вскакивая в седло.
— Быстрее! — крикнул я, глядя на приближающихся татар, явно
услышавших обращенные к ним вопли.
Спустя пару мгновений Лис поравнялся с распластанным телом, наклонился
в седле, собираясь схватить жертву за ворот, и вдруг, резко выпрямившись,
вновь начал прислушиваться.
— Лис! — заорал я во весь голос, уже не думая таиться. — Уходим!
Андалузский жеребец моего друга резко встал на дыбы, словно
почувствовав где-то рядом хищника, и в следующую секунду мы уже мчались по
направлению к позициям нашего войска, волоча на хвосте большую часть
ордынского дозора. К счастью, луна надежно спряталась в облачной мути, и
вычислить нас было делом отнюдь не простым. Но лишь когда впереди замелькали
костры передовой сторожи, мы смогли вздохнуть спокойно.
Вылазку в Хорезм можно было считать оконченной.
— Не, ну ты, блин, видел?! — сокрушался Лис, не находя себе места
после нашего бесславного возвращения. — Ну какого рожна его понесло?
Я пожал плечами.
— Может быть, он решил, что мы с тобой на досуге собираемся заняться
шпионажем.
Моя версия была пропущена мимо ушей.
— Вот что я скажу тебе, Вальдар. — Лис досадливо поморщился, словно
от изжоги. — Ты как хочешь, можешь считать это истерикой, но здесь все
совсем не так просто, как кажется.
— Что ты имеешь в виду?
— Буринойон всецело повелся на нашу игру. Это я тебе лаю рубь за сто.
Вплоть до своего побега, он, похоже, и не думал нас предавать.
Я недоверчиво хмыкнул.
— Хмыкай, хмыкай. Но я об заклад готов биться, что мысль бежать обуяла
его, что называется, вдруг. Я же, когда целил, ты сам видел, бил по ногам. А
он возьми да споткнись. Хотя я посмотрел, спотыкаться там не обо что.
Результат: стрела в горло и летальный исход.
— Плохо, конечно, — согласился я. — Не повезло мужику. Но что
делать, бывает.
— Бывать-то оно, конечно, бывает, — не унимался Лис. — Но есть одно
маленькое "но": сапоги на этом уроде были точь-в-точь такие, как вчера на
Эрхарде из Вагры. А когда я был рядом с телом,, явственно услышал чьи-то
стоны и всхлипы. Это Горе-злосчастье, черт бы его побрал! Хотя ума не
приложу, каким образом оно за нами увязалось.
— Ты это серьезно? — Я внимательно посмотрел на не на шутку
разошедшегося друга.
— Да уж куда серьезнее. — Лис мрачно обвел взглядом округу. — Если
эта пакость прицепится, мечом да стрелами от нее не отобьешься. Так что
самое время вызывать Базу и требовать катер. Потому что иначе мы никуда
никогда не доедем. Это как пить дать. Если хочешь, можешь сказать, что у
меня забастовка, нервный срыв и паранойя, вместе взятые.
— Ладно, попробуем, — вздохнул я, видя состояние Лиса и активизируя
"символ веры". — "База "Европа-центр"! Джокер-1 вызывает базу
"Европа-центр"."
— "Слушаю тебя, Джокер-1", — раздалось у меня в голове.
— "Послушай, солнце мое", — начал я как можно ласковее. — "Там еще
нашу камеру перехода от тролля не очистили?"
— "Нет", — с затаенным ехидством поспешила ответить девушка-оператор.
— "Криптобиологи бьются в истерике и говорят, что либо вы им доставите
точно такого же тролля, и тогда они дадут добро на ликвидацию останков их
любимца, либо им на все наплевать и опыты по превращению каменного тролля из
фторсиликоновой в белковую структуру будут продолжаться".
— "Да где ж мы им тут тролля-то найдем?!"
— "А это их не волнует ни в малейшей степени".
Слушающий все это Лис умоляюще посмотрел на меня и сложил руки в виде
летящей птицы.
Я молча кивнул.
— "Милая моя, а как насчет катера?"
— "А при чем тут катер?" — удивилась девушка. — "У вас же все
нормально. Сражение закончилось, вы оба живы..."
— "Это у нас нормально?!" — возмутился Лис. — "Да у нас тут полное
дерьмо!"
— "Джокер-2, с вами я вообще не разговариваю!"
— "Ты достала! Тоже мне, Джоконда выискалась! Не разговаривает она! За
нами тут Горе-злосчастье увязалось, а у тебя там "Все нормально". Ты хоть
знаешь, что это такое — Горе-злосчастье?"
— "Фольклорный элемент", — очевидно, не мигнув глазом, кинула
девушка.
— "О-о-о-о", — застонал Лис. — "Капитан, разбирайся с ней сам.
Только знай, если утром здесь не будет катера, я заберусь на эту чертову
сопку и буду оттуда орать, что я агент Института экспериментальной истории,
и требовать интернировать меня в ближайшую камеру перехода".
— "Как вы себя ведете!" — возмутилась диспетчер. — "Я доложу куда
следует".
— "Доложи, доложи!" — не унимался разошедшийся Лис. — "Может, тогда
нас куда следует и заберут".
— "Сударыня", — поспешил вмешаться я, понимая, что дело пахнет
грандиозным скандалом, — "Горе-злосчастье — это не фольклорный элемент,
это действительно крайне неприятное существо. Мы шагу ступить не можем без
опасения сломать шею".
— "Ну хорошо", — вздохнула девушка, смягчаясь. — "Предположим, я вам
поверю. Как я должна обосновать ваш запрос?"
— "Да так и обосновывай", — вновь встрял Лис, — "пока
Горе-злосчастье за нами тянется, делов не будет".
Пауза на том конце связи растянулась, как перевод Шекспира на эстонский
язык.
— "Вы что, смеетесь?" — наконец проговорила наша собеседница. --
"Если я так доложу, меня уволят до вашего возвращения, а вас сразу после. За
профнепригодность. Да кто же из начальства поверит, что операция может
сорваться из-за присутствия в окрестностях Горя-злосчастья?"
Мы с Лисом обменялись жалобными взглядами, словно младшеклассники,
облыжно обвиненные старшими соучениками в разбитии стекла директорского
кабинета.
— "Ладно, попробую что-нибудь придумать. Только у меня к вам огромная
просьба: вы, пожалуйста, никому не говорите об этом своем Злосчастье, а то
потом неприятностей не оберешься".
— "Это уж точно", — вздохнул Лис.
— Пошли спать, — сказал я, отключая связь. — Как говорил Муромец,
утро вечера мудренее.
Проснулся я от мысли, которая буквально выбросила меня из сна в явь
подобно тому, как катапульта выбрасывает летчика из горящего самолета.
— Лис! — Я усиленно затормошил спящего рядом напарника. — Вставай!
— А? Что? — вскинулся он, автоматически нащупывая лежащий рядом лук.
— Нас атакуют?
— Лис, мы с тобой два идиота!
Пораженный такой феноменальной новостью, Лис моментально навел резкость
во взгляде и, оценив по положению солнца, что времени никак не больше шести
утра, резонно заметил:
— Ну уж, во всяком случае, один, так это точно. Ты чего вскинулся?
— Почему ты вдруг решил, что Горе-злосчастье гонится именно за нами?
— А за кем же? — возмутился Лис, уязвленный тем, что Горе-злосчастье
может здесь гнаться за кем-то еще.
— Ну сам посчитай. Кеукче, на котором пояс был, он кто?
— Маг, — ни секунды не думая, брякнул Лис.
— Да нет. я о другом. Он сводный брат Чингисхана. А Буринойон, на
котором были сапоги...
— Стоп-стоп-стоп! Буринойон — внук Чингисхана. Возможно, и Субедэю
какая-нибудь малость перепала от щедрот Лиха Одноглазого, раз он впервые в
жизни проиграл сражение. Стало быть, оно, не будем его лишний раз поминать,
не только к нам прицепилось...
— Ау, Венедин, очнись! Мы вчера выстояли в передовом полку, причем,
заметь, практически без ран. Выжили в сече. Ночью, как по бульвару, ушли от
татарских стрел. Ты сбил самого могущественного мага Орды и раздобыл амулет,
правда, никто не знает, как он действует. Даже смерть Буринойона скорее его
проблема, чем наша. Не дергался бы, жил и жил.
— А ведь верно, — задумчиво подытожил все сказанное Лис. — Ведь так
же оно и получается. Блин, а я-то вчера облажался! Комендант паники! Нервы
надо лечить. Так лохануться!
Самобичевания наши прервало появление верхового, еле сдерживающего
каурого аргамака, нетерпеливо танцевавшего на месте в вынужденном простое.
— Воеводу Воледара Ингваровича да побратима его Лиса Венедина
Володимир Ильич к себе кличет. — Прокричав это, всадник дал шпоры своему
горячему скакуну и галопом помчался куда-то еще сообщать волю Муромца.
Вблизи штабного шатра дорогу нам преградил Илья Муромец собственной
персоной.
— Пошли, — кинул он, кладя руки нам на плечи.
От такого приглашения тяжело было отказаться. Я обратил внимание, что
тон богатыря был не то чтобы холоден, но мрачен. Казалось, он вовсе не был
рад встрече с боевыми товарищами.
— Отец твой нас звал, — неспешно произнес я.
— Знаю. Он и велел вас перенять да проводить. Мы с Лисом
переглянулись. Начало не предвещало ничего хорошего.
— Идем, идем, — заторопил нас Илья Володимирович. — Вначале
посмотрим да послушаем, а уж затем беседы побеседуем.
— Час от часу не легче, — вздохнул я, понимая, что вряд ли бы старший
Муромец избрал столь странный способ встречи для веселых застольных бесед.
В тягостных раздумьях мы дошли до шатра и, обойдя его, втиснулись в
небольшую палатку, примыкавшую к нему сзади и, очевидно, предназначенную для
ночлега отдыхающей стражи.
— ...Теперь же мы одержали славную победу, и никто уже там не посмеет
сказать, что мы слабы, — четко и размеренно произносил чей-то уверенный
голос.
— Это Мстислав Киевский, — пояснил Илья Муромец.
— И мы, и наши враги понесли огромные потери, — продолжал тот же
голос. — Но армии Чингисхана неисчислимы, пройдет немного времени, и на
смену этой Орде он пришлет другую. Где нам взять силы, чтобы противостоять
ей? Да, враг разбит, но не сокрушен. И мы должны искать с ним мира, а не
новой войны. А потому я стою на том, чтобы выдать убийц.
За тонкой матерчатой стенкой раздался невразумительный гул голосов,
судя по интонациям, явно поддерживающий слова оратора.
— Да-да, это о вас, — едва шевеля губами, прошептал младший Муромец.
— Сегодня поутру от Субедэя посольство прибыло, требует выдать убийц
Буринойона. Говорят, не в бою был убит, а стрелой посреди степи, да еще и со
связанными руками. Выходит, чистой воды убийство. А убийцы, то бишь вы,
други мои, в нашем стане скрываются.
— Отколь про нас-то известно?
— Да уж известно, — усмехнулся Илья Муромец. — Поди, не дети малые,
понимать надо, столько глаз кругом, нешто схоронишься? — Он замолчал и
вновь прислушался. — О, Суздальский говорит.
— Прав князь Мстислав, в том спору нет...
— Ты ба! Сколь живу, впервые Владимирские князья с Киевскими в
согласии пребывают.
— ...Войско наше не вечно здесь стоять будет. Поди, дома-то уже жены
мужей заждались, матери все глаза исплакали, сынов ожидаючи. Разойдутся
полки да дружины по домам, а тут ворог и нагрянет. Чем держать его будем?
Против такой-то силищи кто сам выдюжит?
— Надо же, уразумел, — недобро хмыкнул Илья. — Уж и на том спасибо.
— Он вновь обратился к нам: — Субедэй за ваши жизни клянется полон
вернуть, а его нынче в Орде тыщ до трех будет. Да божится, что уломает
Чингисхана не ходить впредь на землю русскую.
— ...И запылают тогда села и города. Сколько крови прольется?
Окиян-море.
— Как думаете, друга, выдадут князья да бояре чужеземцев за такой-то
куш?
— А я говорю, не видано то дело — витязей татарве на съедение
отдавать! — раздалось где-то совсем близко.
— О, чуете, — Муромец поднял указательный палец вверх, — и за вас
голос слышен. То Святополк Туровский. Молодой еще да горячий. А может,
надеется в своих лесах да болотах отсидеться?
Ответом на реплику молодого князя был гул возмущенных голосов, не
разделявших его точку зрения.
— Тихо, князи! — перекрыл шум голосов грозный рык Олега Изборского.
— Что это вы тут рюмаете, точно вас батогами всю ночь гоняли! В своем ли вы
уме, али белены объелись? Прав Святополк. А коли в завод у вас пойдет людей
своих злому ворогу передавать, то кто с вами-то останется? Оттого наши рати
за нас и стоят, что и мы за них жизни свои не жалеем. Ведовством да
лукавством Субедэю глаза отвести нужно, а не выдавать. А уж коли спрятать их
надо ненадежнее, пускай ко мне в Юрьев идут. Такие справные витязи там ныне
нужны.
— Тебе, князь Олег, воевода Воледар Юрьев у ливонцев отнял, вот ты за
него и говоришь. Мы же о всей земле русской печемся.
— Так-то, други мои дорогие, — вздохнул тяжело Илья Муромец. --
Дожидайтесь-ка покуда тут. Когда совет закончится, отец с вами говорить
желает.
— Какие будут предложения? — прошептал я, когда мы остались вдвоем.
— Выбор небогатый, — вздохнул Лис, — но уж, во всяком случае,
объяснять, что мы хотели уйти в Хорезм в связи с окончанием командировки,
явно не стоит. Оно, конечно, чистосердечное признание смягчает вину, но
боюсь, что после такого смягчения земля нам будет пухом. Так что на выбор:
то ли у нас с тобой был острый приступ лунатизма, то ли мы, на свой страх и
риск, будучи в состоянии глубокого душевного замешательства и алкогольного
изумления, решили похитить из вражеского лагеря Субедэя. Потерпевший Б.
взялся провести нас к нужному шатру, да по дороге наткнулся на стрелу.
Откуда они здесь вылетают, как мы помним, выяснить не удается. Может, она
вообще, в связи с приближающейся осенью, летела в теплые страны. Как тебе
план?
— Полный бред, — констатировал я.
— Верно, именно поэтому, быть может, и пройдет.
Между тем голоса в шатре понемногу стали умолкать, утомленные долгими
дебатами князья начали расходиться по своим дружинам. Однако кое-что можно
было утверждать определенно: ни одна страховая фирма по результатам
завершившихся торгов не взялась бы страховать наши жизни и здоровье даже на
самую мизерную сумму.
— Пошли, — в палатку бочком втиснулся Илья Муромец. — Разошлись уже
все. Отец вас ждет.
Володимир Ильич Муромец восседал на своем месте во главе стола мрачный
как туча.
— Проходите, побратимы, садитесь. — Он кивнул на лавку у стола. --
Рассказывайте, что вы там накуролесили?
Лис сжал мне руку, давая знак молчать, и начал вдохновенную повесть о
наших терзаниях по поводу нелюбви князей, о мысли похитить вражеского
полководца, о неудачной ночной вылазке, да так красиво, что не знай я
истинной подноготной произошедшего, глядишь, и поверил бы его словам.
Старший Муромец кивал головой да изредка криво усмехался. Мне же оставалось
только удивляться, когда успел Лис придумать такую складную байку. Переходя
из уст в уста, она, безо всякого сомнения, имела шанс стать непреложной
истиной для позднейших историков этого мира.
— Да-а, друга мои, — протянул Володимир Ильич, — почудили вы знатно.
Что дальше делать думаете? Слыхали небось, чего князья да бояре чают.
— Так знамо чего. Смерти нашей ищут.
— Ищут, — согласился Муромец. — Не все, правда, но старшие. Киев,
Владимир. Что думаете, как мне быть? Может, вы подскажете.
Мы с Лисом молча переглянулись.
— То-то же, побратимы. Задали вы мне загадку. Не выдай я вас --
Субедэй полон перебьет, а следующим летом его уже вновь в земле русской
ждать придется. Но выдавать друзей — дело для витязя незнаемое. Да и не
по-христиански это, прах его побери.
— Позвольте, я скажу, ваша честь. — Я поднялся с лавки.
— Да сиди уж, — Муромец махнул рукой, — напозволялся. Вот что я
решил: устроим татарве каверзу. Казним вас на глазах у поганых.
Я внутренне напрягся. Смысл предстоящей затеи пока что не слишком
радовал. Гибель от рук сотоварищей была бы, конечно, куда как менее
мучительной, но, честно говоря, она вовсе не входила в наши планы.
— Ну что насупились, витязи? — прогремел Володимир Ильич. — Не
сладко-то на казнь идти? А вы как думали, вам за убийство Чингисханова внука
пирогов с вишней напекут? Ну да ништо, — он смягчился, сводя слова свои в
усмешку, — казним мы вас только для виду. На самом же деле выбирайте: то ли
в Юрьев отправляться, очень вас князь Олег к себе кличет, то ли за море.
— За море? — переспросил я.
— За него самое. В Империю. Еще вчера предложить вам хотел, да не
сложилось. А нынче во как... А в самый бы раз вам, люди вы надежные да
известные. Когда б такое не учинили, лучше вас, поди, и не сыскать.
— Да что надо-то? — не удержался от вопроса Лис.
— Дочь князя Киевского, Алену Мстиславишну, в Трир доставить.
Император Фридрих ее за своего сына Людвига сватает. Путь не близкий и
опасный предстоит, тут нужны люди не только храбрые, но и места знающие. А
женитьба эта нам во как нужна. — Володимир Ильич приставил ладонь к горлу.
— За ней и торговля знатная, и поддержка против ливонцев. Да и императору в
том польза немалая. Он наконец в крестовый поход собрался. Ему спину от Лиги
северных баронов защитить надо.
При слове "крестовый поход" мы с Лисом заговорили одновременно:
— За море идем, батюшка. Только вели, жизни своей не пожалеем, красну
девицу к суженому в лучшем виде доставим.
Длинная колонна русских пленников, захваченных Ордой за время похода,
тянулась мимо нас подобно похоронной процессии, идущей за телами двух пока
еще несостоявшихся покойников. Чуть поодаль во главе нукеров восседал на
покрытом ковром коне сухой, как анчар, и такой же мрачный Субедэй.
Окружавшая нас стража гарцевала в ожидании заветного сигнала. Знатным
витязям не стали связывать руки, так сказать, из уважения к былым заслугам,
но охрану приставили, в прямом смысле слова, отборную.
Наконец казавшаяся бесконечной колонна закончила свое шествие, и
Володимир Ильич, на полторы головы возвышавшийся над окружавшими его
князьями и воеводами, поднял руку, подавая знак начать нашу передачу.
— Ну что, — негромко произнес Лис, когда мы тронулись с места, — вот
как раз и подвернулся случай проверить, увязалось ли за нами
Горе-злосчастье.
Я ухмыльнулся, заставляя своего коня прижаться плотнее к ближайшему
охраннику.
— Понеслась!
С этими словами я выхватил из джида [Джид — футляр для ношения
дротиков (сулиц)] моей "жертвы" острую сулицу и с размаху вонзил ему в бок.
Стражник зажал рану руками и начал заваливаться на сторону. Его внезапно
перепугавшийся конь широким галопом помчал в степь, позволяя всем и каждому
созерцать свисающее тело с торчащим в боку древком.
— Н-но, выноси, родимые!
Воспользовавшись общим переполохом, мы вонзили шпоры в бока скакунов и,
отгоняя взмахами плети пытающихся приблизиться, помчались в сторону Калки,
вверяя жизнь резвости своих жеребцов.
Погоня, рассыпавшись широкой дугой, мчала вслед за нами, стремясь
завернуть, отрезать от берега коварных беглецов. От лагеря наперерез нам на
огромном гром-коне скакал могутный Илья Муромец, вздымая меч на отлет для
решительного удара. Но вот, повинуясь неслышной команде, упустившие нас
стражи потянули луки из саадаков [Иначе: налуч], и запели стрелы каленые
свою тихую смертную песнь. Вот одна ударила в спину Лиса, вторая... раскинул
он руки, словно в последний миг силясь обнять весь белый свет, и упал в
густую траву, скрываясь от моих глаз.
Я гнал коня все дальше, пока не преградил мне путь хоробрый Илья свет
Володимирович по прозванию Муромец. Молнией сверкнул его меч, и покатилась
отсеченная голова, пятная кровью алою степные ковыли...
Глава 10
Памятники героям обходятся державе куда дешевле, чем живые герои.
Людовик XIV
Обозная повозка, в которой мы ехали, волочилась медленно, а уж для
человека, привыкшего к европейским спидвеям, и вовсе почти не трогалась с
места.
— Капитан, — лежавший рядом Лис поднялся на локте, — я хочу тебя
поздравить.
— С чем? — Я лениво открыл глаза, все еще не желая расставаться с
полуденной августовской дремой.
— Сколько раз нас с тобой приговаривали к смертной казни, и гляди-ка,
действительно казнили.
— Не подходит, — я вновь закрыл глаза, — нас не казнили, а убили при
попытке к бегству.
— Да, — огорченно откинулся Лис. — Пожалуй, ты прав. Зато какое шоу!
Слабонервных просят удалиться, сильнонервных пристегнуться. Женщины от
безысходности и трагизма заламывают руки, закладывают за воротник и рвут в
клочки последнее бикини.
— Лис, ты дашь поспать? — недовольно буркнул я.
— Мертвецким сном?
— Да ну тебя!
— Ты ничего не понимаешь, — не унимался Лис. — Думаешь, хухры-мухры
всадить с тридцати метров две стрелы в доску двадцать на тридцать? Да еще
если доска под плащом. Да на всем скаку. Да по человеку, который тоже не
стоит на месте.
— Не хухры-мухры.
— А трюк с отлетающей головой? А стражник, которого ты зверски заколол
недрогнувшей рукою?
— Тоже не хухры-мухры, — вяло отозвался я, но моего друга это явно не
удовлетворило.
— Какой талант! Какая джигитовка! Прям Мухтарбек Кантемиров!
— Татарин? — насторожился я.
— Темнота-а! Каскадер!
— А, тогда ничего.
Процедура собственного убиения отчего-то произвела на Лиса неизгладимое
впечатление. Он пришел в такой неистовый восторг, что, казалось, готов был
вновь и вновь гибнуть на глазах у изумленной публики. Однако заявок на наши
головы больше не поступало. Путь опять лежал в Новгород, в объятия
старинного приятеля Хельмута Штолля. "Я возвращаю ваш портрет", — не
преминул съязвить Лис на канале связи в ответ на распоряжение Володимира
Ильича укрыться в гостином дворе ганзейца и озаботиться там кораблем,
способным принять на борт невесту имперского принца со свитой и стражей.
— Интересно, почем сейчас корабли на новгородском рынке?
Я лежал, стараясь отрешиться от фонтанирующего остроумия Лиса, искренне
считая, что человек, убитый вчера, имеет право на отдых в преддверии новых
славных дел. Когда в степи у Калки мы съехались с Ильей Муромцем у заранее
заготовленного обезглавленного тела, обработанного для верности Яросветом,
глаза наши встретились, он едва заметно кивнул, я резко наклонил голову
вперед, прижимая подбородок к груди и приводя этим в движение своеобразную
катапульту за спиной, заряженную головой номер два. После чего, стараясь не
страховаться, рухнул на землю и, оставив на память "двойнику" свой
византийский пурпурный плащ, быстро-быстро пополз как можно дальше от места
"гибели".
"Двойника" Лиса обезглавили прямо на глазах у подъехавших монгольских
нукеров в то самое время, когда подошедшая ближняя дружина князя Олега
Изборского пополнилась двумя невесть откуда взявшимися витязями. Несказанно
расстроенный произошедшим Володимир Ильич громогласно объявил, что, невзирая
ни на что, тела убийц будут выданы Субедэю, а головы захоронены в освященной
земле по христианскому обычаю, и, развернувшись, поскакал прочь, тем самым
раз и навсегда закрывая все возникшие вопросы.
Вечером того же дня он посетил повольника Ропшу, назначенного тут же
воеводой полка иноземного строя, и нас, вынужденных отныне путешествовать в
обозе, не шибко высовываясь из своего укрытия. "Так сделаем, — говорил он,
стараясь придать своему голосу непривычно тихое, звучание. — Посол
имперский со свитой да с ложною невестой сухом пойдут, через Полонию. Коли
есть у кого злой умысел, пусть там себе беды ищет. Вы же найдете доброе
ганзейское судно и под ганзейским же флагом с Аленою Мстиславишной — на
Альштадт [Альштадт — позднее Кенигсберг, нынешний Калининград], поплывете в
тевтонские земли. Герман фон Зальца, гроссмейстер орденский, императору
словно правая рука. Да, впрочем, что я говорю, вы сами знаете".
Лис искоса глянул на меня, пытаясь скрыть невольный смешок. Еще бы! Мое
знакомство с гроссмейстером рыцарского ордена Девы Марии Тевтонской
происходило при обстоятельствах, способных заставить почувствовать глубоким
провинциалом знаменитого слугу двух господ Труффальдино из Бергамо.
...Известие о том, что буквально в полутора днях пути от шверинских
владений состоится тайная встреча между королем Вольдемаром Победоносным и
Германом фон Зальца, привело решительного предводителя Лиги северных баронов
в состояние неописуемого восторга. Когда же ему стало известно, что их
охрана малочисленна, он и подавно бросил все дела и велел ближней гвардии
немедля седлать коней. Увещевания Лиса, демонстрировавшего при графе чудеса
государственной мудрости, призывы дождаться подхода войск соседей и только
после этого выступать в поход не могли остановить его сиятельство. Более
того, казалось, мысль о том, что в случае подхода союзных войск с соседями
придется делиться не только добычей, но и славой, привела графа в такое
неистовство, что он покинул замок с малым отрядом (в который входил и я),
предоставляя остальным рыцарям догонять нас в пути.
Вряд ли бы Генрих фон Шверин так спешил, узнай он, что новость о тайной
встрече, доставленная ему верным человеком, попала к тому не без помощи
Лиса, столь убедительно отговаривающего его от активных действий. Узнай он,
что еще до того, как графский конь ступил под арку крепостных ворот,
известие о выступлении шверинцев уже неслось в собственные руки и короля, и
гроссмейстера, он, вероятно, и вовсе бы отказался от мысли захватить тех
врасплох. Но эти факты чудным образом ускользнули от внимания нашего
"господина", и теперь расстояние, отделявшее графа Шверинского от
подготовленной ему западни, сокращалось со скоростью движения рыцарских
коней. Сам того не зная, решительный северный мятежник находился на волосок
от гибели, но при нем состоял верный я, и, стало быть, грозившая опасность
была не страшнее замкового призрака в преддверии третьих петухов.
— Граф, — сказал я, глядя в глаза сюзерену прямо и сурово, — мы уже
вблизи врага. Позвольте мне отправиться в разведку. Вы можете рассчитывать
на меня, ваше сиятельство.
— Я ценю твою преданность, Вальтер. — Генрих Шверинский хлопнул меня
по плечу. — Отправляйся, дружище, да возвращайся поскорее.
Я отправился и, конечно же, нашел то, что ожидал. Объединенные
орденско-королевские войска раз в двадцать превосходили графский отряд, о
чем с затаенной грустью я и поведал его сиятельству.
— Это западня! — воскликнул обескураженный граф и был, несомненно,
прав.
— Да, мой господин, — ответил я. — Но у нас есть одно преимущество.
Нам известно, что они стоят здесь, а им о том, что мы близко, вероятно, еще
неведомо.
— Так что же ты предлагаешь?
— Сражение в таких условиях было бы безумием. Нам следует отступить,
заставив врага ждать и тревожиться впустую. А я же, если будет на то
позволение вашего сиятельства, с отрядом не силой, так хитростью задержу их,
не дам устремиться за вами в погоню. Могу обещать вам полдня, а если Господь
будет милостив, то, может быть, и целый день.
— Я не забуду этого, Вальтер, — прочувственно произнес граф, пожимая
мне руку.
Надежды фон Шверина не были обмануты. Объединенное войско не тронулось
с места еще сутки. Нечто подобное мною и предполагалось. Но клянусь золотыми
шпорами, я дорого бы дал, чтобы узнать, что именно думал и чувствовал каждый
из военачальников, читая мои вдохновенные послания. Начинались они с
сожаления о том, что злой судьбе было неугодно довести до конца наш замысел
и какая-то нелепая случайность дала возможность графу избегнуть хитрой
ловушки. Заканчивались же в уверениях абсолютной преданности и мольбой ни в
коем случае не сообщать вождю союзников о моей бескорыстной помощи, ибо в
одном случае: "Злым умыслом оного из земель отчих изгнан", а во втором; "В
ближнем кругу оного изрядно таких, что изменою пробавляются, а мне о том
достоверно ведомо".
Целый день получившие секретные известия вожди не трогались с места,
подозревая друг друга в разглашении военной тайны, затем... Затем
необходимость в их стоянии и вовсе отпала.
Впрочем, Герман фон Зальца по-прежнему мог быть уверен в моей
преданности и глубоком почтении.
Пребывание в Новгороде заняло чуть больше двух недель. Старина Хельмут,
уже каким-то образом прослышавший о казни на берегах Калки, вначале опешил,
увидев нас целыми и невредимыми на пороге своего дома, затем, выслушав
адаптированное изложение геройских похождений витязей Воледара Ингваровича и
Лиса Венедина, смягчился и дал приют вынужденным подпольщикам. Это было
очень любезно с его стороны, хотя, прямо скажем, в благодарность за
проявленное гостеприимство долговая расписка ливонского магистра,
превращенная у нас на глазах отчасти в ганзейский вексель, отчасти в звонкую
монету, похудела примерно на четверть своей первоначальной стоимости.
— И это старый приятель? — бушевал Лис. — Это Международный валютный
фонд! Ничего себе у него процент при обмене!
Однако выбирать не приходилось. Как не приходилось, к великому его
огорчению, самолично заниматься заготовками, продажей трофеев и тому
подобной хозяйственной суетой.
— Обокрали! — возмущался Венедин, услышав очередные сводки наших
трат. — Без ножа зарезали! По миру пустили!
Это было некоторым преувеличением, но, похоже, для Лиса,
воспринимавшего монеты в чужих руках как личное оскорбление, сопутствующее
началу нашей миссии транжирство граничило с трагедией. К счастью, к концу
второй недели откуда-то приехал воевода Ропша с невестой его высочества
принца Людвига и ее ближней свитой. Еще через три дня большой двухмачтовый
когг Ганзейского союза с нами на борту вышел из Ильмень-озера в Волхов, и по
мере того как вдали скрывались очертания Софийского собора, Ярославова
двора, Нерсвского и Плотницкого концов, к Лису вновь возвращалось его
обычное радостное восприятие мира. А еще через день над палубой уже вовсю
гремела задорная Лисовская песня под аккомпанемент гуслей и бубна:
А ежли кто на Русь,
Я мигом разберусь
И ворогом проклятым подотрусь,
Ать-два!
Вали меня под нож,
Но Родину не трожь,
Ядрена вошь!
Никогда ранее суровые воды Волхова не слыхали таких разухабистых
напевов. Команда корабля, состоявшая преимущественно из той самой странной
помеси славян и германцев, населявших берега Балтики, а потому успешно
сочетавших славянские суеверия с германским мистицизмом, обнаружив на борту
девушек, да еще и незамужних, пыталась впасть в истерику и немедля разорвать
контракт в одностороннем порядке,
— Морские девы приревнуют, — твердил просоленный как норвежская
сельдь шкипер, закатывая при этом глазные яблоки в такие глухие уголки
глазниц, что глянуть в них прямо не представлялось никакой возможности. --
Морские девы приревнуют — конец кораблю.
Может быть, ему бы и удалось повернуть судно назад, когда бы не одна
веская причина. Причина эта обладала огромными зелеными очами, опушенными
длинными ресницами, толстенной русой косой и звалась Татьяной Викулишной. В
первое же утро радующийся наконец свободе Лис вылез поразмяться на палубу и
столкнулся со взглядом этих задумчивых зеленых глаз.
С этого мига все морские девы могли ложиться на грунт и весь Ганзейский
союз мог присоединиться к ним в полном составе. Любые попытки помешать моему
другу обхаживать наперсницу княжны были обречены на неудачу. Не катаньем,
так битьем влюбленный Венедин заставил экипаж продолжать...