Владимир Свержин. Крестовый поход восвояси
сторінка №4
... пока хватит, атам, глядишь, в Империю соберусь.
Трапеза продолжилась, но прежнего вдохновения в речах Штолля уже не
было, и из гостиного двора я вышел, как и вошел, тайным агентом службы
охраны защитника земли русской, славного богатыря Володимира свет Ильича, по
честному прозванию Муромца.
— Заходи, садись, — хмуро кинул Муромец, едва я переступил порог его
светлицы.
— Ваша честь.
— Оставь, Воледар, — страдальчески взмолился богатырь. — Меня уже
сегодня от всех этих чествований и поминаний с души воротит. — Муромец
передернулся, как медведь, стряхивающий вцепившихся в шерсть шавок. — Юрьев
им подавай! За порты ливонские войной иди! Пиявки ненасытные. Ладно. — Он
махнул рукой. — О другом говорить хочу. Решил я тебя, Воледар Ингварович,
воеводой сделать.
— Воеводой чего? — удивился я.
— Ну уж не ангелов небесных! Будем делать полк иноземного строя. Из
Сурожа отряд пришел в четыре сотни пеших, и вашего брата рыцаря в Новгород
наехало за три десятка, да твои с Лисом-лучником люди — вот тебе и полк
наберется. Ежели еще чего желаешь, проси, дам. Ну, конечно, без запроса.
— Ропшу Хвата с повольниками добавь, — недолго подумав, сказал я.
— Славный воин, — одобрил мой выбор Володимир Ильич. — Бери. Да в
краткое время полк мне сделай, а то я этих генуэзцев знаю: они в атаке
бойки, да на бег еще бойчее.
— Что ж им дома-то не сиделось? — усмехнулся я, представляя, в какую
даль пришлось тащиться тяжелой генуэзской пехоте.
— Дома-то им сиделось, да дома не осталось, — вздохнул Муромец. — Из
степи Орда пришла в силе великой, пожгла город в пепел. Того и гляди, на
Русь нагрянут. Сам Бог велит князьям удельным кулаком держаться. А они...
А-ай! В общем, полк мне сделай. Вот только времени у тебя нет. Недобрая
весть нынче пришла: нет на князей ни узды, ни угомона! От Владимира,
Суздаля, Рязани да Ярославля князья на нас походом идут. Стало быть, на
третий день против них выступаем.
Быстрым шагом ступал князь Всеволод Владимирский по земле русской,
барсом хищным, легкой птицею. Сыновья с ним шли со дружинами, да бояре шли с
воеводами. Становились они у Днепра-реки, против берега высока его, где
стояла уже рать великая Володимира — ясна сокола, сына храброго Ильи
Муромца...
Марш-бросок восточной княжеской коалиции, как окрестили мы в заметках к
докладу князя Всеволода с сыновьями, закончился у переправы через Днепр во
владениях Смоленского князя Василько. На противоположном берегу его уже
ждала армия Муромца, усиленная подошедшими дружинами Михаила Полоцкого,
первого тестя Олега Изборского, и отрядами из Чернигова, Переяславля и
Новгорода-Северского.
Князь Василько, и в лучшие времена не блиставший особым мужеством,
увидав, какие силы собрались на бой в его земле, заперся в Смоленске,
заявляя, что, невзирая на брак с Людмилою Всеволодовной и двоюродное
братство с князем Мстиславом Киевским, ни тех, ни других поддерживать не
намерен.
Но день сменял день, два лагеря стояли по берегам реки, время от
времени лениво перекидываясь стрелами да распекая друг друга ругательно.
Василько начал уже присылать бояр своих в шатры военачальников, чтобы
узнать, кто заплатит за потраву лугов да порубку лесов, а армии все не
трогались с места.
Более всех в нашем войске по этому поводу сокрушался князь Мстислав
Киевский, отбросивший обычную хладность и с пеной у рта ежевечерне
твердивший на военном совете, что покуда не вырублен будет Всеволод с
семенем его, не будет мира и покоя на земле русской.
— Стоять! — цедил меж зубов Володимир Ильич, исподлобья тяжелым
взглядом смеривая собравшихся князей. — Русскою кровью русские мечи
поганить — последнее дело.
В его словах, несомненно, был резон. Стояние продолжалось, и, пожалуй,
не было часа, чтобы в лагерь Муромца, по одному и группами, не доставляли
приплывших с другого берега перебежчиков, желавших сражаться под знаменами
Муромца за единую Русь. Вначале это были простые вой, затем появились
гридни, потом по одному потянулись витязи. Поток их не ослабевал ни днем, ни
ночью.
Пользуясь временной передышкой, я муштровал свой полк, стараясь
добиться максимальной слаженности в действиях.
— Первая линия арбалетчиков, залпом пли! Заряжай! Вторая, в линию
заступи! Пли! Заряжай! Страивай ряды! Господа рыцари, вас прошу, как только
ряды строятся, атакуйте в интервале между ними. Кто свою пехоту давить
будет, самолично голову сниму!
Недовольный ропот слышался из ряда благородных рыцарей, искавших удачи
в ее рублевом эквиваленте в землях дикого северного соседа.
— Нас с чернью равняете?! — выразил всеобщее мнение самый бойкий, с
тремя серебряными ракушками, увенчанными серебряными же крестами в червленом
поле щита. Я промолчал, не желая вдаваться в дрязги.
— Лис, ты свою работу знаешь. Наиболее буйные на тебе. С нашей стороны
— тоже.
— А то! — осклабился Лис. — Кого прикажешь, того и сделаем.
— Ропша. — Я повернулся к повольничьему ватажнику, ждущему указаний
во главе своей вольной братии.
В этот момент кусты на берегу зашевелились, вызвав неподдельный интерес
двух сотен лучников и арбалетчиков, не считая всего остального вооруженного
люда, отделенного от указанного места несколькими десятками шагов.
— Не стреляйте! — послышался из зарослей сдавленный голос. — Я не
лазутчик! — На полигон на четвереньках выполз ладный парень в мокром
исподнем. — Я Корней Изяславич, сын боярский из Рязани. К Муромцу с вестью
иду.
— Что за весть? — Я скептически окинул мокрую фигуру гонца. Тот
замялся, не зная, достоин ли собеседник высокого права выслушать порученное
ему сообщение. — Ну, говори! Что, язык проглотил? Воевода перед тобой.
Малый вздохнул, понимая, что новостью все же придется поделиться, в
противном случае путь к Муромцу может затянуться на неопределенное время.
— Дело тайное, — приближаясь ко мне вплотную, прошептал он едва
слышно. — От князя Андрея Рязанского я послан.
— Ну? — поторопил его я.
— Князь Андрей велит передать, что желает с дружиной своей перейти под
славные знамена защитника земли русской — Володимира Ильича Муромца. Просит
час и место назвать, куда ему с войском идти можно. Да на кресте клятву
дает, что нет у него злого умысла на измену тайную.
Я хмыкнул, услыхав слово "измена", но, сурово сдвинув брови, кинул
перебежчику:
— Ладно, пошли. Лис, ты за старшего. В шатре было, как обычно, людно.
— А, Воледар, заходи! — заметив меня, радостно поприветствовал
Муромец. — Новость последнюю еще не слышал?
— Нет.
— Суздальский князь на нашу сторону переходит. Со всей дружиной.
— Надо же! — изумился я. — А у меня к тебе тоже дело образовалось.
— Что еще? — нахмурился Владимир Ильич.
— Да так. Сын боярский из Рязани к нам переметнулся. С теми же
вестями.
Последним на высокий берег Днепра перебрался старый князь Всеволод. Он
медленно ехал на коне впереди своего войска, низко опустив голову и искоса
бросая взоры на выстроившиеся для парада дружины сыновей-отступников и
давнего своего смертного ворога Мстислава Киевского. Поравнявшись с могутным
полководцем, восседавшим на огромном жеребце, он снял с пояса меч свой
заветный вместе с ножнами и протянул вчерашнему противнику.
— Присягаю тебе на верность, Володимир свет Ильич, царь земли русской,
— тихо сказал он. И слова эти, произнесенные едва слышно, донеслись до
каждого стоявшего на днепровских кручах набатным звоном.
Глава 7
Изведал враг в тот день немало,
Но нашим тоже перепало.
Вывод племянника
Три огромные скалы вздымали к небесам свои могучие гранитные торсы.
Здесь, среди степи, они казались вросшими в землю чудовищными титанами,
сраженными молниями богов в битве бессмертных во времена древние, как сама
эта земля.
— Знаешь, — Лис помешал веточкой угли костра, — я как-то еще не
готов к тому, чтоб моя черепушка, пусть даже и оправленная в серебро,
служила пиршественной чашей на ханском пиру. Да и перспектива поработать
основанием для помоста, на котором господа ордынцы буду устраивать свои
половецкие пляски, меня тоже отчего-то не греет.
— Половцы-то как раз на нашей стороне, — поправил я своего друга.
— Сногсшибательно радостная новость, — фыркнул Венедин. — Кстати,
если ты вдруг запамятовал, могу напомнить, что в том мире, откуда мы родом,
они тоже были на нашей стороне. Чем это закончилось, рассказать?
Я отрицательно покачал головой, глядя в огонь. Две недели назад
половецкое посольство в прямом смысле слова рухнуло к стопам Муромца,
заливаясь горючими слезами, вырывая волосы на всех приспособленных для этого
участках тела и ища помощи и защиты от безудержной, как степной пожар, Орды.
Полчищем саранчи шла Орда, шла, сметая все на пути, сгоняя с мест
свирепых кочевников, становящихся при их приближении куда как более
миролюбивыми и сговорчивыми. Объединенная общей белой, невиданная прежде на
Руси громадная рать, включавшая княжеские дружины и многочисленные конные
отряды половцев, двинулась навстречу Орде к Сурожскому морю, величаемому
иначе Азовским. И вот нынче войска встретились на реке Калке, готовясь
вступить в решительный бой.
— Честно говоря, — возбужденно жестикулировал Лис, — я не вижу
особой разницы между тем раскладом, что был у нас, и этим. Там собрались
князья, которые с нескрываемым интересом наблюдали, как рубят в капусту их
соседей, а тут эти самые князья того и гляди пришлют ордынцам подкрепление
один против другого. Охренеть, какая разница! Те же яйца, только в профиль.
Я печально вздохнул. Слова Лиса были, несомненно, чистой правдой. Быть
может, прими Володимир Ильич тот самый царский титул, которым не так давно
наградил его Всеволод Владимирский, беды можно было бы избежать. Царь, перед
которым все равны, хоть на какое-то время смог бы заставить своевольных
князей действовать на благо единого дела. Пока же единство княжье
простиралось не далее, чем достигал грозный взор очей Муромца, и уж
неведомо, сколько засапожных ножей точилось глубокими густыми ночами в
ожидании заветного мига вонзиться в спину брата своего.
— Не царского венца ищу! — зубром ревел Володимир Муромец на каждом
военном совете. — Но лишь земле русской добра и мира.
Князья внимательно выслушивали его, согласно кивали, но тут же, едва
оставшись наедине, вновь звали его на царствие, суля златые горы и великие
выгоды.
— Бывал я у императора западного и у императора восточного, --
увещевал их Муромец, — нигде царствие мира не дает.
Князья вновь согласно кивали, о чем-то шушукаясь промеж собой и кидая в
спину богатыря отнюдь не ласковые взоры.
— Ладно, Лис, все это крайне познавательно, но положение не меняет.
Завтра будет драка, так что давай подумаем, что можно сделать в этой
ситуации.
— Ага, — довольно бросил Лис, — как в том анекдоте. У нас есть два
выхода: либо сдернуть отсюда до того, как все начнется, либо стоять грудью и
остальными частями тела за землю русскую. Если мы сдернем — понятно, а если
нет — тогда как?
— Тоже два выхода: либо подчиниться диспозиции, которую планирует
Муромец, либо подсказать ему другой план.
— Ты имеешь в виду что-то конкретное или...
— Или. Мне просто не нравится вариант, который он задумал.
— Вариант как вариант, — пожал плечами Лис. — Не хуже, не лучше
других.
— В принципе да, — согласно кивнул я, — но в данном случае он не
пройдет. Вот смотри. — Я забрал у Лиса ветку, которой он мешал уголья, и,
разровняв золу у кострища, начал рисовать. — Большим полком командует сам
Муромец. Там у него Новгород, добровольцы...
— Знаю-знаю, дальше.
— Хорошо. Полк правой руки — это Киев и иже с ними. Полк левой --
Всеволод с сыновьями. Олег Изборский со своим тестем в засаде. Мы — в
резерве. А вместо передового полка Муромец решил выдвинуть завесу из
половецкой конницы.
— Ну и что тебе не нравится?
— Да, считай, все. — Я прочертил стрелку от костра к линии,
изображавшей половецкую завесу. — Вот отсюда Орда нанесет свой главный
удар. Как обычно, это скорее всего будет атака плотной кавалерийской массой,
засыпающей противника градом стрел. За то время, что ордынцы будут
сближаться с русскими боевыми порядками, они выпустят в нашем направлении
где-то до трех миллионов стрел.
— Это верно, — вздохнул Лис. — Не прицельно, но густо. От трех до
десяти стрел с одного выстрела. В кого Бог пошлет.
— Муромец считает, — продолжил я, — что половцы свяжут татар
перестрелкой и конным маневром, а в это время сильные крылья нашего строя,
— я ткнул палкой в полки правой и левой руки, — начнут тяжелой кавалерией
зажимать ордынцев в тиски. Мы же с князем Олегом в нужный момент довершим
дело.
— Ну?
— Из этого плана ни черта не выйдет! — Я перечеркнул плоды своих
художеств. — Половцы побегут, как только Орда надавит посильнее, готов
держать пари на что угодно. Я видел их глаза, и в них ужас, который они
никогда дотоле не испытывали. Так вот, завеса непременно побежит. И побежит
она как раз на русские боевые порядки. Что сделают при Этом наши "сильные
крылья"?
— Отступят, открывая дорогу половцам, — сокрушенно вздохнул Лис.
— Абсолютно верно. А вслед за ними — и татарам. Таким образом,
большой полк вместе с Муромцем окажется окружен, со всеми вытекающими отсюда
последствиями.
— И что же ты предлагаешь? — произнес мой напарник после пятиминутной
паузы.
— Пока не знаю, — печально констатировал я. — Одно могу сказать
точно: половцев разумнее всего было бы поставить не впереди строя, а в тылу.
Да еще приказать убивать всякого, кто попытается удариться в бега. Благо, им
не впервой.
— Ты что же, — Лис удивленно расширил глаза, — решил заградотряды
ставить?
— Называй как хочешь. Но в тылу они принесут больше пользы, чем вреда,
а в случае успеха, поверь мне, они не упустят шанс поквитаться с татарами по
полной мерке. Насчет же князей, как утверждают китайцы, "те, кто сражается в
окружении, не думают о бегстве".
— О-о, китайцы — это сила! — с деланной серьезностью сказал Лис. --
Правда, Орда их уже заровняла, шо газон — но сила! Ладно, положим,
кочевников мы загнали за спину, а впереди тогда кто?
— Пока не знаю, — печально сознался я.
— То-то же, — резюмировал мой друг, и мы, обменявшись понимающими
взглядами, воззрились туда, где посреди нашего лагеря за импровизированной
ширмой непобедимый Петрушка побивал бутафорской дубиной злого тряпичного
татарина.
— Тебе не удастся сбить меня с коня! — грозно вешал голос кукловода в
момент, когда послушная движению пальцев марионетка наносила очередной удар.
— Я так давно не мылся, что уже неделю не могу отлипнуть от седла!
— Слушай! — Лис хлопнул себя по лбу. — А это идея. Я уставился на
напарника, недоумевая, чем вызвана столь бурная реакция на плоские шуточки
кукольника.
— Ты предлагаешь сходить искупаться? — подозрительно посмотрев на
него, спросил я.
— Это все не то, — отмахнулся Лис. — Внимай и вынимай, в смысле,
извлекай рациональное зерно. Ты что-то там говорил о китайцах. Так вот, я
где-то читал, что один из китайских деятелей учудил следующую шутку: когда у
него в отряде закончились стрелы, он наделал соломенных чучел и ночью
выставил их перед позициями врага, имитируя атаку. Враг, не будь дурак,
засыпал атакующих стрелами. Деятель велел изъять их из чучел, а утром его
лучники возвратили их со словами благодарности.
— Мысль хорошая, — усмехнулся я, понимая, к чему клонит Лис. — Но
там была ночь...
— А у нас есть маг. И я буду очень удивлен, если он не сможет придать
соответствующие очертания нескольким сотням специально обученных чучел.
— Какой маг? — переспросил я, едва успевая следить за стремительной
мыслью Лиса.
— Ну, помнишь, который на подходе к Изборску пальцами искрил? Наших
электрошоком вырубил? Он постоянно при Муромце толчется. Так я думаю, Ильич
одолжит нам его для благого-то дела.
Я вспомнил ночную сцену у безвестной речушки. И... Я подскочил как
ужаленный:
— Лис, ты гений!!!
— А были сомнения?
— ...Так вот что я думаю, друг мой любезный Мстислав Игоревич.
Предложения, что император нам шлет, весьма лестные, и Русь от них много
пользы иметь может, — услышали мы с Лисом, заходя в "царский" шатер. --
Стало быть, — продолжил Муромец, — жди, князь, сватов да принимай их как
подобает. Сам я за них тебе слово молвлю.
— Слово твое, Володимир свет Ильич, мудрое. Да только к чему о том
речь вести? Завтра сеча злая, река кровью потечет. На утро живы ли будем? Из
боя выйдем, там и глянем, — негромко и, как всегда, отчетливо отвечал князь
Мстислав Киевский. — Коли за нами победа останется, отчего ж мне перечить?
Сын императора Фридриха — партия хорошая для моей Аленки. Ну а коли изменит
удача, не до пиров будет, не до свадеб. — Князь поднялся с. места и, едва
кивнув нам, произнес: — К дружине пойду, Володимир. Ночь все темнее, а
поутру великое дело делать будем. Отдохнуть бы.
Мы чуть посторонились, пропуская мимо начальника полка правой руки и,
дождавшись, когда Муромец останется один, поясно поклонились военачальнику.
— А, побратимы, — устало вздохнул Ильич. — С чем пожаловали,
молодцы?
— Соображение тут имеется, — промолвил Лис с той хитрой интонацией,
какая появлялась у него всегда в подобных случаях.
— Что ж, внемлю вам, излагайте. — Муромец оперся рукой о стол и
приготовился слушать.
И мы изложили. Володимир Ильич внимательно выслушал наши выкладки,
временами усмехаясь и оглаживая ладонью густую бороду.
— Дельно. Зело дельно. Со стрелами хитро удумали. Да вот только что же
получается: половцы за нашими спинами весь бой отсидятся, а мы за них свои
головы сложить должны?
— Володимир Ильич, — я лихорадочно начал подыскивать слова, способные
убедить полководца в моей правоте, — половцы удар конницы татарской не
снесут, они отродясь таких ударов не держали. Они хороши в догоне да в
ближней сече. Вот их как раз в догон и надо будет пустить, коли нам удастся
с татаровей гонор сбить.
Муромец согласно качнул головой.
— Мудро баешь. Да твои-то ганзейцы, поди, тоже пятками засверкают.
— И пусть себе сверкают, — вставил Лис. — То хитрость будет. Этот
блеск глаз ворогу застит, нам же оно только на пользу.
— Четыре сотни пеших генуэзцев не пять тысяч конных половцев. Эти
дальше строя щитов не убегут. А вот половцы, как Бог свят, ряды смешают. Ну
а коли будет Господня воля, так мы отвадим татарву в гости ходить не
спросясь.
— И быть по тому, — подытожил Муромец, расплываясь в улыбке. — Ох
хитры, побратимы! Ох хитры!
В этот момент пола шатра распахнулась, и мы с Лисом тут же, с места
наповал, лишились дара речи. Низко нагибая голову, чтобы не цеплять поднятую
кольями кожаную крышу, в ставку вошел Муромец, только в талии поуже, лицом
помоложе да бородой покороче. В руках у него было нечто, покрытое персидским
ковром, напоминающее по очертаниям клетку для гигантского попугая. Впрочем,
термин "гигантский", очевидно, не совсем уместен, когда речь шла о чем-либо,
связанном со столь выдающимся представителем рода человеческого.
— Илюшенька свет! — сорвался со скамьи наш славный полководец. --
Здрав будь, сынок.
— И тебе поздраве, батюшка! — Младший Муромец аккуратно опустил
клетку наземь и устремился в широко раскрытые отцовские объятия.
— Вот, други мои, — обрадованный Володимир Ильич гордо хлопнул свою
помолодевшую копию по плечу, — сынок мой, Илюшенька. — И тут же теряя к
нам интерес, вновь повернулся к сыну: — Что ж ты так долго-то?
— Так ведь, знамо дело, далек путь сюда от Ульяниной слободы. Да и с
тварью особо не разбежишься.
— Как там она? — переходя на деловой тон, спросил старший.
— Тварь-то? Да что с ней станется! Жрет за троих, гадит за пятерых...
тьфу, нечисть, одним словом.
— А посвист-то не ослаб?
— Какой ослаб! Возы груженые переворачивает. Намедни вон вола на дуб
зашвырнул, так еле стащил.
— Ну, вот и славно. Стало быть, други, подмога вам будет. Ну что,
Илюшенька, пойдешь в передовой полк?
Молодой Муромец широко улыбнулся, словно получив долгожданный подарок:
— Ну дык, за честь почту, батюшка.
— И тварюку с собой бери. Только приладь ее получше, чтоб наших не
посшибала...
В лагерь мы возвращались втроем. Лис, без умолку засыпавший нового
сотоварища уверениями в том, как много слышал о нем лестного, вогнал
молодого Муромца в такое смущение, что тот лишь бормотал, потупясь:
— Да ну, то батьковы дела... А то дедовы... А я-то?
Из клетки, прилаженной за спиной богатыря, время от времени слышалось
не то ворчание, не то злобное подвывание.
— Цыть, погань несытая! — рявкал Илюшенька, хлопая ладонью по скрытой
ковром клетке. — По мордам захотел?
Мы с Лисом переглядывались, недоумевая, чем вызвано столь нелюбезное
отношение к загадочной зверушке.
Костры нашего лагеря были уже совсем близко, когда зоркий Лис, приложив
козырьком ладонь к глазам, бросил удивленно:
— Шо-то я не понял. Князь к нам какой-то в гости пожаловал или шо?
Я всмотрелся в ночную тьму и также увидел то, что вызвало недоумение
моего друга. Недалеко от одного из наших костров на превосходном белом
аргамаке восседал витязь в драгоценном цареградском доспехе, в алом с
золотой каймой плаще и шлеме с золоченой личиной. По мере приближения мы
имели возможность убедиться, что все остальные предметы убранства как
всадника, так и его коня были под стать ранее увиденному.
— Это ж кого к нам занесло-то? — поинтересовался Лис у лучника,
замаскировавшегося средь каменной осыпи у одной из скал-великанов. Тот, не
смыкающий глаз в карауле, ткнул пальцем в витязя:
— Этот-то? Это Эрхард из Вагры. Только что из дозора вернулся,
говорит, на берегу нашел. Да и остальные подтверждают.
— Странное дело. — Лис удивленно смерил взглядом счастливца,
гарцевавшего на белоснежном жеребце. — Шо это еще за подарок фронту?
— Может, утоп кто, раз на берегу-то валялось? — предположил Илья.
— Может, и утоп, — медленно проговорил Лис. — Да только среди
княжьих коней и доспехов я что-то такого не помню. А эдакого богатства, шо
шила в мешке не утаишь.
Мы подъехали поближе к костру, и псевдокнязь, увидевший приближавшихся
отцов-командиров, радостно поспешил к нам похвалиться своей необычной
находкой. Я уже собрался выслушать рассказ удачливого Эрхарда, когда
внимание мое привлекли всхлипы и стенания, раздававшиеся где-то рядом. Но
стоило мне открыть рот, чтоб скомандовать невесть откуда взявшемуся нытику
предстать пред мои очи, стоило удобнее перехватить плеть, чтоб высушить его
слезы, как вдруг увидел нечто, весьма хлипкими узами связанное с
представлениями о роде человеческом. Скрюченный в три погибели мужичонка,
грязный и смердящий на все лады, с волосами длинными, нечесаными,
свалявшимися в колтуны, брел через наш лагерь, низко склоня голову и рыдая
безутешно.
— Юродивый какой-то прибился, — заметив мое удивление, пояснил один
из генуэзцев. — Гоним его, гоним — не уходит.
Существо, которое язык не поворачивался назвать человеком, хромая сразу
на обе ноги, подбрело к костру, и тот внезапно вспыхнул, зашипел и потух.
— Дьявол его поймешь, что такое! — выругался генуэзец. — Вот, весь
вечер так: то горит, то гаснет. Дрова здесь, что ли, какие-то не такие?
— Черт! — услышал я неожиданный вскрик одного из воинов,
попытавшегося вновь раздуть пламя. — Искра в глаз попала!
— Эй, ты кто? — заметивший приблудившегося юродивого Лис преградил
ему дорогу.
Мужичонка вжал голову в плечи, словно ожидая удара, и опасливо поднял
на моего друга глаза, вернее — один глаз, поскольку второй был закрыт
уродливым бельмом. Лис отпрянул так, словно перед ним был не убогий калека,
а уж как минимум трехглавый Змей Горыныч собственной персоной. Впрочем, в
подобных случаях Лис проявлял куда как большее самообладание.
— Это ... — Тут Венедин ввернул слово, которое, насколько мне удалось
узнать русский сленг, напрямую было связано с деторождением, вернее, с его
женской составляющей.
— Что? — Я непонимающе воззрился на своего друга, ожидая, пока
система "Мастерлинг" выдаст мне точную смысловую версию данного выражения.
— Что-что, пес о пяти ногах! Это ж Лихо Одноглазое, Горе-злосчастье.
За кем оно увяжется, тот с бедою породнится. Да уж и вокруг всем достанется
на орехи. — Лис тряхнул головой, словно отгоняя морок, и заорал что было
сил: — Вали Эрхарда! Раздевай! Кто себе что оставит, тому руки отрублю!
Услышавший команду дружинник мгновенно обнажил драгоценный харлужный
меч и, сверкнув безумным взглядом из-под личины, прорычал:
— Всех раскрошу! Не дамся!
Он, может, и исполнил бы свою угрозу. Даже генуэзские щитоносцы,
привыкшие к атакам тяжелой кавалерии, отчего-то вдруг попятились от него,
словно и не человек перед ними был вовсе, а идолище поганое. Да не суждено
было ему. Врезался в грудь Эрхарда пудовый пернач, висевший дотоле у седла
Ильи Муромца, и слетел витязь наземь, точно куль с песком, безмолвно да
бездыханно.
— Раздевай! — командовал Лис. — Коня лови! Вяжи юродивого!
Последнее было тяжелее всего. Невзирая на хромоту, немощь и согбенную
спину, Лихо Одноглазое прыгало из стороны в сторону, гася костры,
переворачивая котлы, топча навощенные древки стрел, сметая на своем пути
все, подобно ветру пустынь самуму. Бог весть сколько бы еще носилось
Горе-злосчастье по нашему лагерю, когда б не уткнулось вдруг в круп
коня-великана Ильи Муромца. И в тот же миг обмякло оно, осело, превращаясь
вдруг в несчастного калеку, слезливого юродивого.
— Обрядите-ка нечисть в ее обноски, посадите на козла ее драного да
гоните в степь! — командовал Илья Муромец. — Будет от нас Орде подарочек.
Да радуйтесь, друга мои, что малой бедой отделались.
Он был прав, нам оставалось только радоваться да приводить в порядок
пострадавший от нашествия бивуак. Слушая, как ругается на чем свет стоит
Лис, я смотрел на скрывающегося в степи белого аргамака, несущего на спине
обряженного в златые доспехи плюгавого мужичонку со страшным именем Лихо
Одноглазое, Горе-злосчастье. И чудилось, что мчит конь-огонь вольным ветром,
стрелою оперенной, да только скачет притом и впрямь по-козлиному. Хотя чего
ни привидится в такой час...
Остаток ночи был заполнен бурной деятельностью. Казалось, люди,
проведшие на марше столько дней, передохнув всего несколько часов, были
вновь бодры и готовы броситься в бой очертя голову. Особая людская порода,
сплотившая всех здесь присутствующих в. едином строю, заставляла их, как
само собой разумеющееся, стремиться превзойти друг друга в отваге и
стойкости, невзирая на усталость, боль и тому подобные "досадные мелочи".
Куда до этой армии было всем прочим, пришедшим ей на смену, состоящим из
разного сброда, согнанного под знамена нуждой и палкой и обряженного в
военные мундиры! Быть может, и был прав хитроумный Талейран, бросая
историческое: "Война — слишком серьезное дело, чтобы доверять ее военным".
Но когда за дело берутся штатские, внезапно выясняется, что честь и доблесть
не окупают себя.
Пока же все были заняты своим делом. Генуэзцы, венеды, повольники,
обмениваясь скабрезными шуточками, понятными любому и каждому из них,
несмотря на языковые барьеры, сооружали чучела из шестов и соломы, снабжая
их при этом порой весьма пикантными добавлениями, символизирующими
незаурядное мужское достоинство. Те же, кому не довелось заниматься такой
своеобразной заботой о пополнении наших рядов, бегали с бурдюками за водой к
Калке и, возвращаясь, навешивали наполненные чрева на соломенных
новобранцев.
— От жажды не помрете, — шутили они, удобнее закрепляя бурдюки.
За гранитными великанами оборудовали позицию рыцари со своими отрядами
и мои даны. В скальных осыпях скрывались от людских глаз Лисовские лучники и
прикрывавшая их повольничья ватага Ропши, командующего полком в наше
отсутствие.
Готовясь к завтрашнему дню, я прилег вздремнуть у костра и все еще
слышал сквозь сонную пелену, как хлопочут о чем-то Лис с Ильей Муромцем.
— Нет, так нельзя. Эдак он веером половину отряда сметет.
— А ежели так?
— Так от скалы фонить будет... Разбудил меня Венедин.
— Вставай, Капитан, — тряс он меня за плечо. — Маг пришел. Объясни
ему, что нужно делать.
Мои объяснения, похоже, немало удивили вдохновенного кудесника, но,
прикинув что-то в уме, он сообщил, что все задуманное нами в принципе
возможно, хотя и потребует от него изряднейших затрат магической силы. Но,
впрочем, и от всех нас грядущий день требовал того же.
Ордынцы появились, лишь только рассвело. Они шли с юго-востока, точно
подгоняемые в спину солнечными лучами, катились прибойной волной, готовой
затопить обреченный берег. Летевший впереди них грохот копыт вселял в робкие
сердца смертельный страх, в отважные — пьянящую радость предстоящей битвы.
Но полноте, много ли было робких сердец по эту, да и по ту сторону
приазовской степи, обреченной ныне стать полем боя...
Затрубили над русским войском звонкие рога, ударили бубны, развернулись
над полками хоругви со святыми ликами, грянула над рядами копейными то ли
песнь, то ли молитва, и слов-то не разобрать, а до сердца, до печени
пробирает.
— Глянь, Воледар Ингварович! — крикнул стоявший рядом Ропша, указывая
рукой на степь. — Орда-то впереди себя Перекати-поле гонит.
Я уставился в ту сторону, куда показывал Хват. По степи, гонимые
неведом ветром, едва пригибая траву, катились, скакали, прыгали шары
размером чуть больше футбольного мяча. Темно-бурые, как будто из грязной
соломы, но, по всему видать, живые.
— Эха напасть! — пробормотал Ропша. — Может быть, чародея покликать,
чтобы он их огнем спалил?
— Сами справимся, — кратко бросил я, понимая, что магу надлежит
беречь силы до решительного момента, и делая для себя заметку, что неведомые
мне дотоле существа боятся пламени. — Арбалетчики! Греческим огнем по
Перекати-полю прицельно пли!
Привезенные с собой генуэзскими пехотинцами стрелы огненного боя
сделали свое дело, изрядная часть мерзких тварей разлетелась в пылающие
куски при их попадании. Но далеко не все. Остальные же, докатившись до стены
щитов, ударились о них и... начали вгрызаться в обтянутую проклеенной
холстиной деревянную твердь.
— Рубите! Рубите их скорее! — благим матом заорал Ропша. — Не то
сейчас новые народятся!
Команда эта была излишней, и без того неведомая напасть была встречена
ударами мечей, топоров и копий. Но разделаться с ними было не так-то просто.
С неожиданной легкостью они откусывали наконечники копий, взлетая на высоту
первой линии щитов, катились по поднятому второму ряду и скатывались туда,
где красовались прикрытые волшебной личиной чучела с наполненными водой
бурдюками вместо тел. Не делая особой разницы между тем, что жрать, твари
запустили зубы в бурдюки и тут... одна тварь, разбухнув, шлепнулась наземь и
расплылась мерзкой бурой лужей, вторая, третья...
— Вот это да! — переводя удивленный взгляд с поверженных в грязную
слизь Перекати-поля на меня, проговорил Ропша. — Эка воды-то набрались!
Я промолчал, указывая ватажнику в степь, откуда, пользуясь нашим
смятением, накатывалась лавина легкой кавалерии ордынцев.
— Арбалетчики! Залп! Первая шеренга — заряжай! Вторая, в линию
заступи! Залп!
Град стрел тарахтел по выстроенным в "черепаху" щитам. Иные же,
перелетев, вонзались в соломенных воев моей дружины, разя их наповал. Не
знаю, смотрел ли еще когда-нибудь военачальник с такой радостью на побивание
своего воинства, как глядел я. Вода хлестала из пробитых бурдюков, превращая
в огромную болотистую лужу позицию нашего полка. Колья, копья, которыми были
вооружены воинственные пугала, рушились наземь, образуя причудливые рогатки
и ловушки. Все шло так, как я и предполагал: генуэзские арбалетчики
прекрасно знали свое дело, и вскоре по полю перед нами носились десятки
потерявших всадников коней. Татарская конница, смешавшись, поспешила
обратиться в бегство, демонстрируя полное нежелание продолжать бессмысленное
кровопролитие.
— Никак бегут? — удивленно промолвил Ропша, глядя в спину
улепетывавших татар.
— Бегут-то бегут, — согласно кивнул я, — да вот только нам за ними
бегать недосуг. — Я оглянулся, чтобы оценить эффект, произведенный
отступлением противника на стоящие за нашей спиной полки. Ни один из них не
шелохнулся, не стронулся с места, свято повинуясь приказу двигаться лишь по
особому сигналу. — Слава тебе, Господи, — прошептал я, прекрасно сознавая,
к чему бы привела безумная попытка атаки вслед откатывающемуся противнику.
Несчетно полководцев на пути Орды уже попадались в эту незамысловатую
ловушку и почти столько же заканчивали в ней свои жизни.
Раздосадованные неудавшимся маневром, конники как по команде прекратили
"беспорядочное бегство" и тотчас же начали перестраиваться в длинную
выпуклую дугу.
— Ну все, в пляс пошли, — оценив обстановку, сообщил мой помощник. --
То стрельба не стрельба была. Сейчас, почитай, начнется.
Словно не желая обманывать ожидания Ропши, конная дуга приблизилась к
нам на расстояние выстрела, и воздух вновь наполнился леденящим душу злым
посвистом многих тысяч оперенных стрел. Отстреляв свою норму, голова колонны
загнулась назад, освобождая место для очередной сотни стрелков, и далее,
далее, далее, пока вновь не заняла свое место голова колонны, успевшая
принять по дороге новые, полные колчаны стрел.
— "Ну, Капитан, как там у вас?" — услышал я в голове голос Лиса.
— "А ты сам не видишь?!" — огрызнулся я, указывая на тяжелые
генуэзские строевые щиты, которые из-за множества торчащих в них стрел
начали напоминать одежные щетки.
— "Ничего, ща попустит", — обнадежил меня друг. — "Слыхал, у нас
песенка была "Гайдар шагает впереди"? Так вот, всех здешних гайдаров мы уже
выцелили, щас они у нас впереди шагать перестанут".
Как обычно, Лис не обманул, и спустя несколько минут татарская конница,
только что демонстрировавшая чудеса слаженности, сбилась в кучу, подобно
отаре овец.
— "Что и требовалось доказать".
— "Так, Лис, насколько я помню курс тактики татаромонгол от Чингисхана
и вверх, сейчас все прелюдии закончатся и начнется атака тяжелой монгольской
кавалерии. Так вот, как только она начнется, я даю генуэзцам приказ
отступать, а ты со своими сидишь тише воды, ниже травы вплоть до контратаки.
И никакой самодеятельности".
— "Ты шо, меня за дурака держишь?! Я шо, враг самому себе? Ты лучше
проследи, шоб твои генуэзцы в грязи не потонули!" — возмутился Лис.
— "Ничего, жить захотят — выплывут".
— "О", — внезапно произнес Сергей, меняя тон с возмущенного на
удивленный. — "Похоже, мы их таки изрядно достали. Авиация на подходе.
Глаза вверх подними".
Я воздел очи к небу и едва не поперхнулся от удивления. Со стороны
ордынского лагеря, расправив широкие кожистые крылья, извиваясь в воздухе
длинным чешуйчатым телом, разинув зубастую пасть, на строй русского воинства
надвигался огромный черный дракон. Судя по развевающимся в воздухе усам и
спирально закрученному хвосту, явно китайского образца.
— "Знаешь, Капитан, я, пожалуй, займусь самодеятельностью", — Лис
деловито положил на тетиву бронебойную стрелу, — "а то эта образина своим
огнем враз все наше болото высушит".
Двенадцать стрел одна за другой взмыли в воздух и злыми шершнями
устремились к дракону. Двенадцать стрел вонзились в него, насквозь пробили и
главу, и сердце, и крылья, прошли сквозь горло навылет и упали далеко
позади, не причинив видимого вреда грозному монстру.
— "Не понял..." — ошеломленно процедил мой напарник, запуская руку в
колчан за новой порцией стрел. — "Шо ж это такое на свете белом деется?!"
Но в этот миг дракон, словно почувствовав негодование изрешетившего его
лучника, сложив крылья, сорвался в штопор, грозя рухнуть на расположение
Лисовской засады.
— Берегись! — заорал Венедин. — Задавит!
Предостережение оказалось излишним. В нарушение законов физики и
геометрии, по мере приближения дракон начал делаться все меньше и меньше, и
на скальную осыпь рухнуло не многотонное чудовище, а преклонных лет
монголоид со сломанной пополам бамбуковой рамой хитроумной формы, обтянутой
черным шелком. Он еще пытался барахтаться, стараясь выбраться из креплений
дельтаплана, когда невесть откуда взявшийся сыч, грозно ухая и хлопая
крыльями, вцепился когтями в диковинное украшение, висевшее на груди летуна,
и, срывая его, взмыл ввысь. Лишь только это произошло, то, что совсем
недавно еще было драконом, дернулось и затихло.
— "Да-а", — Лис утер пот со лба, — "всякое видал. Но чтоб такое!"
— Идут! Идут! — пронеслось над рядами.
Тяжелая монгольская конница, шаг за шагом ускоряя свой ход, мчалась на
наши позиции, горя желанием смести непокорное чело войск противника.
— Ну что ж, пора. — Я порывисто выдохнул, понимая, что вот и наступил
тот самый решительный момент, которого мы все ждали с начала боя. — Пехоте
отступление!
Генуэзцы и повольники Ропши бросились к строю большого полка.
— Ропша, командуй! "Лис, у Ильи все готово?"
— Все пучком! Пусть только врубятся! — в нетерпеливом возбуждении
бросил мой друг.
Пехота бежала, бросая щиты. Передовой полк, так долго выдерживающий
натиск Орды, перестал существовать. Пехота бежала, радуя глаз противника, а
те немногие, что оставались стоять на своих позициях, сжимая копья в руках,
попросту не могли никуда сдвинуться, поскольку были вкопаны в землю.
— Не пора ли? — Кудесник возник за моей спиной, казалось, из воздуха.
— Да уж, пожалуй, начнем, — кивнул я, глядя из-за притащенных младшим
Муромцем скальных обломков, служивших нам импровизированным командным
пунктом, на приближающуюся тяжелую конницу. — Как только монголы врубятся в
строй, запускай.
Маг согласно кивнул и начал уже виденный мной однажды танец. И тут как
по волшебству, впрочем, так оно и было, посреди безоблачного синего неба,
крутясь бешеным ураганом, возникли мрачные темные тучи, и пучки молний,
словно линии бескабельной связи, потянулись к молчаливому ведуну.
Десятки, а то и сотни тяжеловооруженных нукеров уже вылетели на позиции
передового полка и начали оскальзываться в грязной жиже, падая сами и валя
соседей.
— Поше-ел! — заорал я что было сил.
Маг, как обычно, бесстрастный, опустил руки и прикрыл глаза. Невидимый,
как сама смерть, электрический ток — магическая сила собранных колдуном в
себя молний — в один момент побежал по воде, по мокрой траве, по железу
оружия и доспехов, насмерть разя цвет и гордость ханской конницы. А вслед за
этим... Я закрыл уши руками и прижался к конской холке, чтоб не слышать то,
что было вслед за этим. Выпущенная на волю из клетки тварь, величаемая
Соловьем-Разбойником, засвистала диким посвистом, загудела да заухала во всю
мощь, переворачивая коней, сдувая наездников и обращая вспять несокрушимое
дотоле воинство...
И была атака, и был бой, и ударили витязи земли русской на черного
ворога, сметая его и обращая в бегство. И всадники половецкие обагрили свои
сабли злою ордынскою кровью, и многие ратники и витязи, и воеводы и князья
пали в тот лень за землю русскую, снискав себе славу славную, а для отчизны
победу великую...
Глава 8
Дайте им победить. Затем берите голыми руками.
Бисмарк
Одно из самых тяжких зрелищ, доступных человеческому взору — поле
битвы после ее окончания. Отважнейшие сердца, без ропота сносящие все ужасы
рукопашной, не могут ни сжаться при виде тысяч и тысяч мертвых,
растоптанных, растерзанных тел, прижатых к земле неумолимым смертным грузом.
И жажда жизни, заметная еще под смертной маской, немым укором терзает
оставшихся в живых, будто говоря: "Ну почему же я, а не ты?" И стоны раненых
в надвигающихся на поле боя сумерках звучат едва ли не голосами из
преисподней, и черное воронье, слетевшееся на обильную трапезу, карканьем
напоминает выжившим, что, быть может, уже завтра их черед идти на корм
ненасытным падальщикам.
Сумерки сгущались над Калкой, но поле было полно воинов обеих армий,
бродивших между телами, выискивая живых и грабя мертвых.
Конечно же, стойкость передового отряда во многом предопределила победу
русского воинства, но говорит о том, что именно мы сокрушили мощь
стотысячной Орды, было бы по меньшей мере глупо. Бой продолжался семь часов,
и временами казалось, что еще один удар, еще один натиск, и дрогнут, побегут
городские полки, полягут в смертном бою княжьи дружины и пойдет Орда гулять
по Руси свирепым драконом. Не ударь в нужный момент в тыл монголов засадный
полк Олега Изборского, быть может, не видать нам победы как своих ушей.
Но затрубил в звонкий рог князь Олег, обрушились папки Изборские и
Псковские, Полоцкие и Холмские на загривок монголам, дрогнула Орда,
покатилась назад, и половцы, собравшиеся уж было обратиться в бегство,
помчались в сечу с гиканьем и свистом, вырезая конного и пешего безо всякой
пощады.
Мне изрядно перепало в этом бою. Когда отступающие татаромонголы
неудержимым потоком ринулись вспять, шаткою плотиной на их пути стояли
дружины засадного полка. Я увидел, как один за другим падали подрубленные
стяги, как рухнул, а затем вновь поднялся стяг князя Олега, и зычный голос
его рога, прорываясь сквозь лязг и рев битвы, звал всех живых русичей
собраться под знамя.
— На подмогу! — крикнул я, указывая своим рыцарям мечом направление
атаки.
Рубя направо и налево, мы прорвались уже к изборскому стягу, и я воочию
увидел, как, отбросив щит, бьется двумя мечами над телом Михаила Полоцкого
князь Олег, как трубит что было сил Ефимий из Ольшаницы, придерживая раненой
рукой княжеское знамя. Но тут удар чудовищной силы пришелся мне по шлему,
мешая в глазах все краски мира в одну непроглядно-черную...
Не знаю, долго ли я провел в таком состоянии, но первое, что увидел,
открыв глаза, был стоящий рядом Ропша с секирой в руках, отбивающийся от
двух конных монголов, и мчащийся ему на подмогу Лис. Для меня сражение
закончилось: в голове звенело, как в колокольне на Пасху, и земля упорно
отказывалась принимать подобающее ей горизонтальное положение. Лишь к
вечеру, когда бой затих, я смог понемногу ходить без посторонней помощи. Не
будь так добротен сработанный институтскими мастерами доспех, не окажись
рядом бесстрашный повольничий ватажник, и вероятнее всего, имя Воледара
Ингваровича, воеводы полка иноземного строя, было бы навечно вписано в
исторические тома этого мира в ряду иных военачальников, погибших в битве
при Калке.
В лагерь мы возвращались пешком, поскольку возвышенное положение на
спине Мавра все еще вызывало у меня неодолимое желание сжать землю в
объятиях. Обходя мертвые тела, переступая через чьи-то ноги и руки, стараясь
не поскальзываться в лужах подсыхающей крови, мы продвигались все ближе к
утренним позициям, туда, где был назначен сбор остатков нашего полка.
— Вот, смотри. — Лис, сменивший воодушевление боя на досадную
говорливость, поднял с земли причудливо согнутый монгольский лук и, стерев с
него буроватые капли запекшейся крови, ткнул его мне под нос. — Вот как они
это делают?
— Что именно? — старательно подбирая слова, спросил я.
— Да ты попробуй, попробуй, — не унимался Лис, любовно поглаживая
пальцами вычурный изгиб грозного оружия. — Китайский лак! Это просто чудо
что такое. Дерево под ним и дышит, и не впитывает влагу. Я институтским
химикам уже плешь проел, вернее, проел бы, если бы осталось, что проедать,
прося их синтезировать хоть что-нибудь похожее. Сейчас! Болтов тачку. Либо
не дышит, либо пропускает. Говорят, привезите нам образец жидкого лака, и мы
вам определим формулу. А где ж его взять, тот образец, когда китайцы берегут
этот лак тщательнее, чем Праматерь секреты своей несгибаемой девственности?
— Лис, — с укоризной сказал я, — не богохульствуй.
— Да ну, оставь! — отмахнулся мой друг, вновь размахивая луком у меня
перед носом. — Прикинь, они гонят этот лак в промышленных размерах,
покрывают им все что ни попадя. Разве что очко для унитаза не покрывают, и
то только из-за того, что его у них еще нету. А Институт не может добыть
жалкого десятка капель, чтоб произвести анализ.
Вряд ли моего боевого товарища до такой истерики доводила проблема
отсутствия вожделенного лака. В конце концов он много лет прекрасно
обходился без него. Просто напряжение сегодняшнего дня таким дурацким
образом рвалось наружу, требуя выхода.
У самой позиции генуэзской пехоты, заваленной теперь грудами тел коней
и всадников, мы немного притормозили, выбирая хоть сколько-нибудь проходимую
тропу к нашему лагерю. Большинство из тех, кто несколько часов назад с таким
остервенением рвался сюда, стремясь сокрушить передовой полк, нашли здесь
свою последнюю дорогу в страну весенних пастбищ, или что уж у них там
заменяло Царствие Небесное. И эта ужасающая свалка человеческих и конских
останков вое еще продолжала дышать, стонать на разные лады и двигаться,
порой в конвульсиях, а иногда вполне осмысленно.
— Эй! — оборачиваясь назад к воинам нашего полка, устало бредших к
бивуаку, крикнул Лис. — Разберитесь, что тут к чему. Тех, кто совсем плох,
добейте, тех же, кто еще подаст надежды, перевяжите и в лагерь.
— Может, повременим до утра, — видя, как устали бойцы, предложил я.
— Да ну, — отмахнулся Лис, — пусть копаются. Сюда ломанулся самый
цвет монгольской кавалерии. Тут сейчас есть чем поживиться, а к утру
останутся лишь голые трупы. С ними все равно надо будет что-то делать, но
уже за "просто так".
С логикой моего друга тяжело было спорить, хотя и соглашаться с ней
отчего-то совсем не хотелось.
— Меня сейчас другое занимает, — продолжил Венедин. — Этот, с
позволения сказать, дракон, будь он неладен! Я всадил в него дюжину стрел,
шо в тире. Где бы дедушка монгольской авиации ни скрывался, я все равно
должен был его зацепить. И на тебе, ни одной дырки. Ни на нем, ни на его
долбаном дельтаплане!
— Но он все-таки упал.
— То-то и оно, что упал. Бамбуковый шест несущей конструкции крыла
сломался как раз у него между лопаток. Так что, если б это я его перебил, в
груди и спине колдуна должны быть отверстия. А их там нет.
— Что ты хочешь? Маг все-таки. А кроме того, ты не допускаешь, что
конструкция могла сломаться сама по себе?
— Ну, то есть, может быть, — с явным сомнением в голосе произнес
Венедин. — Но очень маловероятно.
Беседуя таким образом, мы наконец дошли до того самого места, где среди
обломков скал, полускрытые шелковыми обрывками крыльев, лежали скрюченные
останки мага. Чем-то тошнотворно-ужасным веяло от его изувеченного тела, и
саркастическая ухмылка, ощерившая в злобном оскале остатки зубов колдуна,
отпугивала возможных мародеров от зловещего мертвеца. Да что там мародеры,
даже вороны опасались приблизиться к нему.
— М-да, — оглядев подбитого хомо драконус, констатировал Лис. --
Взгляд у дедули какой-то неласковый. — Он подошел поближе и, подняв кусок
черного шелка, накинул его на лицо погибшего летуна.
— Но мародеры здесь, похоже, все-таки побывали.
— Да? — Лис обвел взглядом место происшествия. — Почему ты так
думаешь?
— Когда он падал, на нем был роскошный пояс с золотыми бляхами и
каменьями. Я еще удивился, зачем магу нужен боевой пояс?
— Пояс? — Лис задумчиво пожал плечами. — Не помню. Может, уже кто
отвернул. — Он нагнулся поближе к телу, осматривая его со всех сторон. --
Да нет, не похоже, чтоб у него пояс был. Наверное, тебе показалось. Во
всяком случае, видимых следов нет.
— Да нет же, был пояс, — уперся я.
Венедин недоуменно посмотрел на меня и опять склонился над телом.
— О, а это что? — Мой друг запустил руку в складки одеяния колдуна и
вытащил на свет божий небольшую тыкву-горлянку, заткнутую плотно притертой
пробкой. — Граната для самообороны в случае неудачной посадки? — Он начал
внимательно осматривать свой трофей.
— Лис, — настороженно произнес я, — поаккуратней, может, это
действительно какой-нибудь джинн.
— Навряд ли, — неспешно оглядывая тыкву со всех сторон, покачал
головой Венедин. — Во-первых, я никогда не слыхал, чтобы джиннов запирали в
тыквах. Обычно для этого используют более прочные сосуды. А во-вторых, будь
это джинн, здесь обязательно наличествовала бы волшебная печать, мешающая
ему освободиться. Она, как мы видим, отсутствует. А, была не была! — Он
крутанул пробку, и та поддалась с неожиданной легкостью.
Как и предполагал мой друг, извержения джинна из бутылки не
последовало. Вместо этого из нее до нас донесся вполне приятный аромат в
восточном духе, самым неожиданным для меня образом приведший Сергея в
состояние полного экстаза.
— Ядреный конь! Это лак! Двести граммов прекрасного китайского лака!!!
Похоже, он готов был начать прыгать вокруг трупа на одной ноге в
приступе неконтролируемого детского восторга.
— Лис, а для чего у мага с собой лак?
— Да я почем знаю. Может, крылья смазывать. — Мой друг молол полную
чушь, даже не желая вдуматься в смысл вопроса.
— А интересно, почему тыква не разбилась? Маг ведь летел довольно
высоко.
— Блин, ну ты...