Дмитрий Сергееевич Мережковский. Юлиан Отступник
страница №3
...о быть, церковный сторож, изде-ваясь над идолом, отбил мраморный лук: вместе с двумя
руками бога, оружие любви покоилось в траве, у подножия
статуи; но безрукий мальчик по-прежнему, выставив одну
пухлую ножку вперед, целился с резвой улыбкой.
Юлиан вошел в домик жреца Олимпиодора. Комнаты
были маленькие, тесные, почти игрушечные, но уютные;
никакой роскоши, скорее бедность; ни ковров, ни серебра;
простые каменные полы, деревянные скамьи и стулья, де-
шевые амфоры из обожженной глины. Но в каждой мело-
чи было изящество. Ручка простой кухонной лампады
изображала Посейдона с трезубцем: это была древняя ис-
кусная работа. Иногда Юлиан подолгу любовался на
стройные очертания простой глиняной амфоры с дешевым
оливковым маслом. Всюду на стенах виднелась легкая жи-
вопись: то Нереида, сидящая верхом на водяном чешуйча-
том коне; то пляшущая молодая богиня в длинном пеплу-
ме с вьющимися складками.
Все смеялось в домике, облитом солнечным светом:
смеялись Нереиды на стенах, пляшущие богини, тритоны,
даже морские чешуйчатые кони; смеялся медный Посейдон
на ручке лампады; тот же смех был и на лицах обитате-
лей дома; они родились веселыми; им довольно было двух
дюжин вкусных олив, белого пшеничного хлеба, кисти ви-
нограда, нескольких кубков вина, смешанного с водою,
чтобы счесть это за целый пир, и чтобы жена Олимпиодо-
ра, Диофана, в знак торжества, повесила на двери лавро-
вый венок.
Юлиан вошел в садик атриума. Под открытым небом
бил фонтан. Рядом, среди нарциссов, аканфов, тюльпанов
и мирт стояло небольшое бронзовое изваяние Гермеса,
крылатого, смеющегося, как все в доме, готового вспорх-
нуть и улететь. Над цветником на солнце вились пчелы
и бабочки.
Под легкой тенью портика на дворе Олимпиодор и его
семнадцатилетняя дочь Амариллис играли в изящную ат-
тическую игру - коттабу: на столбике, вбитом в землю,
поперечная перекладина качалась, подобно коромыслу ве-
сов; к обоим концам ее привешены небольшие чашечки;
под каждой подставлен сосуд с водой и с маленьким мед-
ным изваянием; надо было, с некоторого расстояния, плес-
нуть из кубка вином так, чтобы попасть в одну из чашек,
и чтобы, опустившись, ударилась она об изваяние.
- Играй, играй же. За тобой очередь! -кричала Ама-
риллис.
- Раз, два, три!
Олимпиодор плеснул и не попал; он смеялся детским
смехом; странно было видеть высокого человека с про-
седью в волосах, увлеченного игрою, подобно ребенку.
Девушка красивым движением голой руки, откинув ли-
ловую тунику, плеснула вином - и чашечка коттабы зазве-
нела, ударившись.
Амариллис захлопала в ладоши и захохотала.
Вдруг в дверях увидели Юлиана.
Все начали целовать его и обнимать. Амариллис кри-
чала:
- Диофана! Где же ты? Посмотри, какой гость! Ско-
рее! Скорее!
Диофана прибежала из кухни.
- Юлиан, мальчик мой милый! Что ты, будто поху-
дел? Давно мы тебя не видали...
И она прибавила, сияющая от веселья:
- Радуйтесь, дети мои. Сегодня будет у нас пир.
Я приготовлю венки из роз, зажарю три окуня и сготовлю
сладкие инбирные печенья...
В эту минуту молодая рабыня подошла и шепнула
Олимпиодору, что богатая патрицианка из Цезарей жела-
ет его видеть, имея дело к жрецу Афродиты. Он вышел.
Юлиан и Амариллис стали играть в коттабу.
Тогда неслышно на пороге появилась десятилетняя тон-
кая, бледная и белокурая девочка, младшая дочь Олимпио-
дора, Психея. У нее были голубые, огромные и печальные
глаза. Одна во всем доме казалась она не посвященной
Афродите, чуждой общему веселью. Она жила отдельной
жизнью, оставаясь задумчивой, когда все смеялись, и ни-
кто не знал, о чем она скорбит, чему радуется. Отец счи-
тал ее жалким существом, неисцелимо больной, испорчен-
ной недобрым глазом, чарами вечных врагов своих, гали-
леян: они из мести отняли у него ребенка; чернокудрая
Амариллис была любимой дочерью Олимпиодора; но мать
тайком баловала Психею и с ревнивой страстностью люби-
ла больного ребенка, не понимая внутренней жизни его.
Психея, скрываясь от отца, ходила в базилику св.
Маврикия. Не помогали ни ласки матери, ни мольбы, ни
угрозы. Жрец в отчаянии отступился от Психеи. Когда
говорили о ней, лицо его омрачалось и принимало недоб-
рое выражение. Он уверил, будто бы за нечестие ребенка
виноградник, прежде благословляемый Афродитой, стал
приносить меньше плодов, ибо довольно было маленького
золотого крестика, который девочка носила на груди,-
для того чтобы осквернить храм.
- Зачем ты ходишь в церковь? - спросил ее однаж-
ды Юлиан.
- Не знаю. Там хорошо. Ты видел Доброго Па-
стыря?
- Да, видел. Галилеянин! Откуда ты про Него
знаешь?
- Мне старушка Феодула сказывала. С тех пор я хо-
жу в церковь. И отчего это, скажи мне, Юлиан, отчего
они все так не любят Его?
Олимпиодор вернулся, торжествующий, и рассказал
о своей беседе с патрицианкой: это была молодая, знатная
девушка; жених разлюбил ее; она думала, что он околдо-
ван чарами соперницы; много раз ходила она в христиан-
скую церковь, усердно молилась На гробнице св. Мамы.
Ни посты, ни бдения, ни молитвы не помогли. "Разве
христиане могут помочь}" - заключил Олимпиодор с пре-
зрением и взглянул исподлобья на Психею, которая вни-
мательно слушала.
- И вот христианка пришла ко мне: Афродита исце-
лит ее!
Он показал с торжеством двух связанных белых голуб-
ков: христианка просила принести их в жертву богине.
Амариллис, взяв голубков в руки, целовала нежные ро-
зовые клювы и уверяла, что их жалко убивать.
- Отец, знаешь что? Мы принесем их в жертву, не
убивая.
- Как? Разве может быть жертва без крови?
- А вот как. Пустим на свободу. Они улетят прямо
в небо, к престолу Афродиты. Не правда ли? Богиня там,
в небе. Она примет их. Позволь, пожалуйста, милый!
Амариллис так нежно целовала его, что он не имел ду-
ха отказать.
Тогда девушка развязала и пустила голубей. Они за-
трепетали белыми крыльями с радостным шелестом и поле-
тели в небо - к престолу Афродиты. Заслоняя глаза ру-
кой, жрец смотрел, как исчезает в небе жертва христи-
анки. И Амариллис прыгала от восторга, хлопая в ла-
доши:
- Афродита! Афродита! Прими бескровную жертву!
Олимпиадор ушел. Юлиан торжественно и робко при-
ступил к Амариллис. Голос его дрогнул, щеки вспыхнули,
когда тихо произнес он имя девушки.
- Амариллис! Я принес тебе...
- Да, я уже давно хотела спросить, что это у тебя?
- Трирема...
- Трирема? Какая? Для чего? Что ты говоришь?
- Настоящая, либурнская...
Он стал быстро развертывать подарок, но вдруг почув-
ствовал неодолимый стыд.
Амариллис смотрела в недоумении.
Он совсем смутился и взглянул на нее с мольбою, опу-
ская игрушечный корабль в маленькие волны фонтана.
- Ты не думай, Амариллис,--трирема настоящая.
С парусами. Видишь, плавает и руль есть...
Но Амариллис громко хохотала над подарком;
- На что мне трирема? Недалеко с ней уплывешь.
Это корабль для мышей или цикад. Подари лучше Пси-
хее: она будет рада. Видишь, как смотрит.
Юлиан был оскорблен. Он старался принять равно-
душный вид, но чувствовал, что слезы сжимают горло его,
концы губ дрожат и спускаются. Он сделал отчаянное уси-
лие, удержался от слез и сказал:
- Я вижу, что ты ничего не понимаешь...
Подумал и прибавил:
- Ничего не понимаешь в искусстве!
Но Амариллис еще громче засмеялась.
К довершению обиды позвали ее к жениху. Это был
богатый самосский купец. Он слишком сильно душился,
одевался безвкусно и в разговоре делал грамматические
ошибки. Юлиан его ненавидел. Весь дом омрачился, и ра-
дость исчезла, когда он узнал, что пришел самосец.
Из соседней комнаты доносилось радостное щебетание
Амариллис и голос жениха.
Юлиан схватил свою дорогую, настоящую, либург-
скую трирему, стоившую ему столько трудов, сломал мач-
ту, сорвал паруса, перепутал снасти, растоптал, изуродо-
вал корабль, не говоря ни слова, с тихою яростью, к ужа-
су Психеи.
Амариллис вернулась. На лице ее были следы чужого
счастья - тот избыток жизни, чрезмерная радость любви,
когда молодым девушкам все равно, кого обнимать и це-
ловать.
- Юлиан, прости меня; я обидела тебя. Ну, прости
же, дорогой мой! Видишь, как я тебя люблю... люблю...
И прежде чем он успел опомниться, Амариллис, отки-
нув тунику, обвила его шею голыми, свежими руками.
Сердце его упало от сладкого страха: он увидел так близ-
ко от себя, как никогда еще, большие, влажно-черные гла-
за; от нее пахло сильно, как от цветов. Голова мальчика
закружилась. Она прижимала тело его к своей груди. Он
закрыл глаза и почувствовал на губах поцелуй.
- Амариллис! Амариллис! Где же ты?
Это был голос самосца. Юлиан изо всей силы оттолк-
нул девушку. Сердце его сжалось от боли и ненависти.
Он закричал: "Оставь, оставь меня!"-вырвался и
убежал.
- Юлиан! Юлиан!
Не слушая, бежал он прочь из дома, через виноград-
ник, через кипарисовую рощу и остановился только у хра-
ма Афродиты.
Он слышал, как его звали; слышал веселый голос Дио-
фаны, возвещавшей, что инбирное печенье готово, и не от-
вечал. Его искали. Он спрятался в лавровых кустах у под-
ножья Эроса и переждал. Подумали, что он убежал в Ма-
целлум: в доме привыкли к его угрюмым странностям.
Когда все утихло, он вышел из засады и взглянул на
храм богини любви.
Храм стоял на холме, открытый со всех сторон. Белый
мрамор ионических колонн, облитый солнцем, с негой ку-
пался в лазури; и темная теплая лазурь радовалась, обни-
мая этот мрамор, холодный и белый, как снег; по обоим
углам фронтон увенчан был двумя акротэрами в виде гри-
фонов: с поднятою когтистою лапою, с открытыми орли-
ными клювами, с круглыми женскими сосцами вырезыва-
лись они гордыми, строгими очертаниями на голубых не-
бесах.
Юлиан по ступеням вошел в портик, тихонько отворил
незапертую медную дверь и вступил во внутренность хра-
ма, в священный Хаос.
На него повеяло тишиной и прохладой.
Склонившееся солнце еще озаряло верхний ряд капите-
лей с тонкими завитками, похожими на кудри; а внизу был
уже сумрак. С треножника пахло пепелом сожженной мирры.
Юлиан робко поднял глаза, прислонившись к стене,
притаив дыхание,- и замер.
Это была она. Под открытым небом стояла посредине
храма только что из пены рожденная, холодная, белая
Афродита-Анадиомена, во всей своей нестыдящейся на-
готе. Богиня как будто с улыбкой смотрела на небо и мо-
ре, удивляясь прелести мира, еще не зная, что это - ее
собственная прелесть, отраженная в небе и море, как
в вечных зеркалах. Прикосновение одежд не оскверняло ее.
Такой стояла она там, вся целомудренная и вся нагая, как
это безоблачное, почти черно-синее небо над ее головой.
Юлиан смотрел ненасытно. Время остановилось. Вдруг
он почувствовал, что трепет благоговения пробежал по те-
лу его. И мальчик в темных монашеских одеждах опустил-
ся на колени перед Афродитой, подняв лицо, прижав руки
к сердцу.
Потом все так же вдали, все так же робко, сел на под-
ножие колонны, не отводя от нее глаз; щека прислонилась
к холодному мрамору. Тишина сходила в душу. Он задре-
мал; но и сквозь сон чувствовал ее присутствие: она опу-
скалась к нему ближе и ближе; тонкие, белые руки обви-
лись вокруг его шеи. Ребенок отдавался с бесстрастной
улыбкой бесстрастным объятиям. До глубины сердца про-
никал холод белого мрамора. Эти святые объятия не похо-
дили на болезненно страстные, тяжкие, знойные объятия
Амариллис. Душа его освобождалась от земной любви.
То был последний покой, подобный амброзийной ночи Го-
мера, подобный сладкому отдыху смерти...
Когда он проснулся, было темно. В четырехугольнике
открытого неба сверкали звезды. Серп луны кидал сия-
ние на голову Афродиты.
Юлиан встал. Должно быть, Олимпиодор приходил,
но не заметил или не хотел разбудить мальчика, угадав
его горе. Теперь на бронзовом треножнике рдели угли,
и струйки благовонного дыма подымались к лицу богини.
Юлиан подошел, взял из хризолитовой чаши между но-
гами треножника несколько зерен душистой смолы и бро-
сил на угли алтаря. Дым заклубился обильнее. И розовый
отблеск огня вспыхнул, как легкий румянец жизни на лице
богини, сливаясь с блеском новорожденного месяца. Чистая
Афродита-Урания как будто сходила от звезд на землю.
Юлиан наклонился и поцеловал ноги изваяния.
Он молился ей:
- Афродита! Афродита! Я буду любить тебя вечно.
И слезы падали на мраморные ноги изваяния.
На берегу Средиземного моря, в одном из грязных и
бедных предместий Селевки Сирийской, торговой гавани
Великой Антиохии, кривые, узкие улицы выходили на
площадь у набережной; моря не было видно из-за леса
мачт и снастей.
Дома состояли из беспорядочно нагроможденных кле-
тушек, обмазанных глиной. С улицы прикрывались они
иногда истрепанным ковром, похожим на грязное лохмотье,
или циновкой. Во всех этих углах, клетушках, переулочках,
с тяжелым запахом помоев, прачешень и бань для рабочих,
копошился пестрый, нищий, голодный сброд.
Солнце, сжигавшее засухой, землю, закатилось. Насту-
пали сумерки. Зной, пыль, мгла еще тягостней повисли над
городом. С рынка веял удушливый запах мяса и овощей,
пролежавших весь день на жаре. Полуголые рабы с ко-
раблей носили по сходням тюки на плечах; одна сторона го-
ловы была у них выбрита; сквозь лохмотья виднелись руб-
цы от ударов; у многих чернели во все лицо клейма, выж-
женные каленым железом: две латинские буквы c и F,
что значило - Cave FureM, Берегись Вора.
Зажигались огни. Несмотря на приближение ночи,
суетня и говор в тесных переулках не утихали. Из сосед-
ней кузницы слышались раздирающие уши удары молота
по железным листам; вспыхивало зарево горна; клубилась
копоть. Рядом рабы-хлебопеки, голые, покрытые с головы
до ног белою мучною пылью, с красными воспаленными
от жара веками, сажали хлебы в печи. Сапожник в откры-
той лавчонке, откуда пахло клеем и кожей, тачал сапоги
при свете лампадки, сидя на корточках и во все горло рас-
певая песни на языке варваров. Из клетушки в клетушку,
через переулок, две старухи, настоящие ведьмы, с растре-
панными седыми волосами, кричали и бранились, протяги-
вая руки, чтобы сцепиться, из-за веревки, на которую ве-
шали сушиться тряпье. А внизу торговец, спеша издалека
по утру на рынок, на костлявой ободранной кляче, в ивовых
корзинах вез целую гору несвежей рыбы; прохожие от не-
выносимого смрада отворачивались и ругались. Толстоще-
кий жиденок с красными кудрями, наслаждаясь оглуши-
тельным громом, колотил в огромный медный таз. Другие
дети - крохотные, бесчисленные, рождавшиеся и умирав-
шие каждый день сотнями в этой нищете,- валялись, виз-
жа как поросята, вокруг луж с апельсинными корками"
с яичными скорлупами В еще более темных и подозри-
тельных переулках, где жили мелкие воришки, где из ка-
бачков пахло сыростью и кислым вином, корабельщики со
всех концов света ходили обнявшись и орали пьяные пес-
ни. Над воротами лупанара повешен был фонарь с бес-
стыдным изображением, посвященным богу Приапу, и ког-
да на дверях приподымали покров - центону, внутри вид-
нелся тесный ряд коморочек, похожих на стойла; над каж-
дой была надпись с ценою; в душной темноте белели го-
лые тела женщин.
И надо всем этим шумом и гамом, надо всей этой че-
ловеческой грязью и бедностью, слышались далекие вздо-
хи прибоя, ропот невидимого моря.
У самых окон подвальной кухни финикийского купца
оборванцы играли в кости и болтали. Из кухни долетал
теплыми клубами чад кипящего жира, запах пряностей
и жареной дичи. Голодные вдыхали его, закрывая глаза от
наслаждения.
Христианин, красильщик пурпура, выгнанный с бога-
той тирской фабрики за воровство, говорил, с жадностью
обсасывая лист мальвы, выброшенный Поваром:
- Что в Антиохии, добрые люди, делается, об этом
и говорить-то на ночь страшно. Намедни голодный народ
растерзал префекта Феофила. А за что. Бог весть. Когда де-
ло сделали, вспомнили, что бедняга был добрый и благоче-
стивый человек. Говорят, цезарь на него указал народу...
Дряхлый старичок, очень искусный карманный вориш-
ка, произнес:
- Я видел однажды цезаря. Не знаю. Мне понравил-
ся. Молоденький; волоски светлые, как лен; личико сытое,
но добренькое. А сколько убийств, Господи, сколько
убийств! Разбой. По улицам ходить страшно.
- Все это - не от цезаря, а от жены его, от Констан-
тины. Ведьма?
Странной наружности люди подошли к разговаривав-
шим и наклонились, как будто желая принять участие
в беседе. Если бы свет от кухонной печи был сильнее,
можно было бы рассмотреть, что лица их подмалеваны,
одежды замараны и изорваны неестественно, как у нищих
в театре. Несмотря на лохмотья, руки у самого грязного
были белые, тонкие, с розовыми, обточенными ногтями.
Один из них сказал товарищу тихонько на ухо:
- Слушай, Агамемнон: здесь тоже говорят о цезаре.
Тот, кого звали Агамемноном, казался пьяным; он по-
шатывался; борода, неестественно густая и длинная, дела-
ла его похожим на сказочного разбойника; но глаза были
добрые, ясно-голубые, с детским выражением. Товарищи
испуганным шепотом удерживали его:
- Осторожнее!
Карманный воришка заговорил жалобным голосом, точ-
но запел:
- Нет, вы только скажите мне, мужи-братья,. разве
это хорошо? Хлеб дорожает каждый день; люди мрут, как
мухи. И вдруг... нет, вы только рассудите, пристойно ли
это? Намедни из Египта приезжает огромнейший трех-
мачтовый корабль; обрадовались, думаем - хлеб. Цезарь,
говорят, выписал, чтобы накормить народ. И что же, что
бы это было, добрые люди - ну, как вы думаете, что? -
Пыль из Александрии, особенная, розовая, ливийская, для
натирания атлетов, пыль - для собственных придворных
гладиаторов цезаря, пыль вместо хлеба? Разве это хо-
рошо?-заключил он, делая негодующие знаки ловкими
воровскими пальцами.
Агамемнон подталкивал товарища:
- Спроси имя. Имя!
- Тише... нельзя! Потом...
Чесальщик шерсти заметил:
- У нас, в Селевкии, еще спокойно. А в Антиохии -
предательства, доносы, розыски...
Красильщик, который в последний раз лизнул мальву
и отбросил ее, убедившись, что она потеряла вкус, провор-
чал себе под нос мрачно:
- А вот, даст Бог, человеческое мясо и кровь будут
скоро дешевле хлеба и вина...
Чесальщик шерсти, горький пьяница и философ, тяже-
ло вздыхал:
- Ох-ох-ох! Бедные мы людишки! Блаженные олим-
пийцы играют нами, как мячиками - то вправо, то влево,
то вверх, то вниз: люди плачут, а боги смеются.
Товарищ Агамемнона успел вмешаться в разговор.
Ловко, как будто небрежно, выспросил имена; подслушал
даже то, что странствующий сапожник сообщил на ухо че-
сальщику о предполагаемом заговоре среди солдат претории. Потом, отойдя,
записал имена раз-
говаривавших изящным стилосом на восковые дощечки, где
хранилось много имен.
В это время с рыночной площади донеслись хриплые,
глухие, подобные реву какого-то подземного чудовища, не
то смеющиеся, не то плачущие звуки водяного органа: сле-
пой раб-христианин за четыре обола в день, у входа в ба-
лаган, накачивал воду, производившую в машине эти
смешные и плачевные звуки.
Агамемнон потащил спутников в балаган, обтянутый,
наподобие палатки, голубою тканью с серебряными звездами.
Фонарь озарял черную доску-объявление о предстоящем
зрелище, написанное мелом по-сирийски и по-гречески.
Внутри было душно. Пахло чесноком и копотью масля-
ных плошек. В дополнение органа, пищали две пронзитель-
ные флейты, и черный эфиоп, вращая белками, ударял
в бубны.
Плясун прыгал и кувыркался на канате, хлопая в лад
руками. Он пел модную песенку:
Hue, hue convenite nunc
Spatolocinaedi!
Pedem tendite,
Cursum addite.
Эй, вы! Соберем мальчиколюбцев изощренных!
Все мчитесь сюда быстрой ногой, пятою легкой...
Этот худой курносый плясун был стар, отвратителен
и весел. С бритого лба его струились капли пота, смешан-
ного с румянами; морщины, залепленные белилами, похо-
дили на трещины стен, у которой известка тает под
дождем.
Когда он удалился, орган и флейта умолкли. На под-
мостки выбежала пятнадцатилетняя девочка, чтобы испол-
нить знаменитую, до безумия любимую народом, пля-
ску -кордакс. Отцы церкви громили ее, римские законы
запрещали- ничто не помогало: кордакс плясали всюду,
бедные и богатые, жены сенаторов и уличные плясуньи.
Агамемнон проговорил с восторгом:
- Что за девочка!
Благодаря кулакам спутников, он пробился в первый
ряд.
Худенькое, смуглое тело нубиянки обвивала, только
вокруг бедер, почти воздушная, бесцветная ткань; воло-
сы подымались над головой мелкими, пушисто-черными
кудрями, как у женщин Эфиопии; лицо чистого египетско-
го облика напоминало лица сфинксов.
Кроталистрия начала плясать, как будто скучая, лени-
во и небрежно. Над головой, в тонких руках, медные буб-
ны - кроталии чуть слышно бряцали.
Потом движения ускорились. И вдруг, из-под длинных
ресниц, сверкнули желтые глаза, прозрачные, веселые, как
у хищных зверей. Она выпрямилась, и медные кроталии
зазвенели пронзительно, с таким вызовом, что вся толпа
дрогнула.
Тогда девочка закружилась, быстрая, тонкая, гибкая,
как змейка. Ноздри ее расширились. Из горла вырвался
странный крик. При каждом порывистом движении две
маленькие, темные груди, как два спелых плода под вет-
ром, трепетали, стянутые зеленой шелковой сеткой,
и острые, сильно нарумяненные концы их алели, выступая
из-под сетки.
Толпа ревела от восторга. Агамемнон безумствовал, то-
варищи держали его за руки.
Вдруг девочка остановилась, как будто в изнеможении.
Легкая дрожь пробегала с головы до ног по смуглым чле-
нам. Наступила тишина. Над закинутой головой нубиян-
ки, с почти неуловимым, замирающим звоном, быстро и
нежно, как два крыла пойманной бабочки, трепетали буб-
ны. Глаза потухли; но в самой глубине их мерцали две
искры. Лицо было строгое, грозное. А на слишком тол-
стых, красных губах, на губах сфинкса, дрожала слабая
улыбка. И в тишине медные кроталии замерли.
Толпа так закричала, захлопала, что голубая ткань
с блестками всколебалась, как парус под бурей, и хозяин
думал, что балаган рухнет.
Спутники не могли удержать Агамемнона. Он бросил-
ся, приподняв занавес, на сцену, через подмостки, в ко-
морку для танцовщиц и мимов.
Товарищи шептали ему на ухо:
- Подожди! Завтра все будет сделано. А теперь
могут...
Агамемнон перебил:
- Нет, сейчас!
Он подошел к хозяину, хитрому седому греку Мирмек-
су, и сразу, почти без объяснений, высыпал ему в полу ту-
ники пригоршню золотых монет.
- Кроталистрия-твоя?
- Да. Что угодно моему господину?
Мирмекс с изумлением смотрел то на разорванную
одежду Агамемнона, то на золото.
- Как тебя зовут, девочка?
- Филлис.
Он и ей дал денег, не считая. Грек что-то шепнул на
ухо Филлис. Она высоко подбросила звонкие монеты, пой-
мала их на ладонь, и, засмеявшись, сверкнула на Агамем-
нона своими желтыми глазами. Он сказал:
- Пойдем со мною.
Филлис накинула на голые смуглые плечи темную хла-
миду и выскользнула вместе с ним на улицу.
Она спросила:
- Куда?
- Не знаю.
- К тебе?
- Нельзя. Я живу в Антиохии.
- А я только сегодня на корабле приехала и ничего
не знаю.
- Что же делать?
- Подожди, я видела давеча в соседнем переулке не-
запертый храм Приапа. Пойдем туда.
Филлис потащила его, смеясь. Товарищи хотели следо-
вать. Он сказал:
- Не надо! Оставайтесь здесь.
- Берегись! Возьми по крайней мере оружие. В этом
предместье ночью опасно.
И вынув из-под одежды короткий меч, вроде кинжала,
с драгоценной рукояткой, один из спутников подал его
почтительно.
Спотыкаясь во мраке, Агамемнон и Филлис вошли
в глубокий темный переулок, недалеко от рынка.
- Здесь, здесь! Не бойся. Входи.
Они вступили в преддверье маленького пустынного
храма; лампада на цепочках, готовая потухнуть, слабо ос-
вещала грубые, старые столбы.
- Притвори дверь.
И Филлис неслышно сбросила на каменный пол мяг-
кую, темную хламиду. Она беззвучно хохотала. Когда
Агамемнон сжал ее в объятьях, ему показалось, что вокруг
тела его обвилась страшная, жаркая змея. Желтые хищ-
ные глаза сделались огромными.
Но в это мгновение из внутренности храма раздалось
пронзительное гоготание и хлопание белых крыльев, под-
нявших такой ветер, что лампада едва не потухла.
Агамемнон выпустил из рук Филлис и пролепетал:
- Что это?..
В темноте мелькнули белые призраки. Струсивший
Агамемнон перекрестился.
Вдруг что-то сильно ущипнуло его за ногу. Он закри-
чал от боли и страха; схватил одного неизвестного врага
за горло, другого пронзил мечом. Поднялся оглушитель-
ный крик, визг, гоготание и хлопание. Лампада в послед-
ний раз перед тем, чтобы угаснуть, вспыхнула - и Фил-
лис закричала, смеясь:
- Да это гуси, священные гуси Приапа! Что ты наде-
лал!..
Дрожащий и бледный победитель стоял, держа в одной
руке окровавленный меч, в другой - убитого гуся.
С улицы послышались громкие голоса, и целая толпа
с факелами ворвалась в храм. Впереди была старая жрица
Приапа-Скабра. Она мирно, по своему обыкновению,
распивала вино в соседнем кабачке, когда услышала крики
священных гусей и поспешила на помощь, с толпою бро-
дяг. Крючковатый красный нос, седые растрепанные воло-
сы, глаза с острым блеском, как два стальных клинка, де-
лали ее похожей на фурию. Она вопила:
- Помогите! Помогите! Храм осквернен! Священные
гуси Приапа убиты! Видите, это-христиане-безбожники.
Держите их!
Филлис, закрывшись с головой плащом, убежала. Тол-
па влекла на рыночную площадь Агамемнона, который так
растерялся, что не выпускал из рук мертвого гуся. Скаб-
ра звала агораномов - рыночных стражей.
С каждым мгновением толпа увеличивалась.
Товарищи Агамемнона прибежали на помощь. Но бы-
ло поздно: из притонов, из кабаков, из лавок, из глухих
переулков мчались люди, привлеченные шумом. На лицах
было то выражение радостного любопытства, которое
всегда является при уличном происшествии. Бежал кузнец
с молотом в руках, соседки-старухи, булочник, обмазанный
тестом, сапожник мчался, прихрамывая; и за всеми рыже-
волосый крохотный жиденок летел, с визгом и хохотом, уда-
ряя в оглушительный медный таз, как будто звоня в набат.
Скабра вопила, вцепившись когтями в одежду Агамем-
нона:
- Подожди! Доберусь я до твоей гнусной бороды!
Клочка не оставлю! Ах ты, падаль, снедь воронья! Да ты
и веревки не стоишь, на которой тебя повесят!
Явились, наконец, заспанные агораномы, более похо-
жие на воров, чем на блюстителей порядка.
В толпе был такой крик, смех, брань, что никто ничего
не понимал. Кто-то вопил: "убийцы!", другие: "ограби-
ли!", третьи: "пожар!"
И в это мгновение, побеждая все, раздался громопо-
добный голос полуголого рыжего великана с лицом, по-
крытым веснушками, по ремеслу - банщика, по призва-
нию - рыночного оратора:
- Граждане! Давно уже слежу я за этим мерзавцем
и его спутниками. Они записывают имена. Это соглядатаи,
соглядатаи цезаря!
Скабра, исполняя давнее намерение, вцепилась одной
рукой в бороду, другой-в волосы Агамемнона. Он хотел
оттолкнуть ее, но она рванула изо всей силы - и длинная
черная борода и густые волосы остались у нее в руках;
старуха грохнулась навзничь. Перед народом, вместо
Агамемнона, стоял красивый юноша с вьющимися мягки-
ми светлыми, как лен, волосами и маленькой бородкой.
Толпа умолкла в изумлении. Потом опять загудел го-
лос банщика:
- Видите, граждане, это - переодетые доносчики!
Кто-то крикнул:
- Бей! бей!
Толпа всколыхнулась. Полетели камни. Товарищи об-
ступили Агамемнона и обнажили мечи. Чесальщик шерсти
сброшен был первым ударом; он упал, обливаясь кровью.
Жиденка с медным тазом растоптали. Лица сделались
зверскими.
В это мгновение десять огромных рабов-пафлагонцев,
с пурпурными носилками на плечах, раскинули толпу.
- Спасены! - воскликнул белокурый юноша и бро-
сился с одним из спутников в носилки.
Пафлагонцы подняли их на плечи и побежали.
Разъяренная толпа остановила бы и растерзала их,
если бы не крикнул кто-то:
- Разве вы не видите, граждане? Это цезарь, сам
цезарь Галл!
Народ остолбенел от ужаса.
Пурпурные носилки, покачиваясь на спинах рабов, как
лодка на волнах, исчезали в глубине неосвещенной улицы.
Шесть лет прошло с того дня, как Юлиан и Галл были
заключены в каппадокийскую крепость Мацеллум. Импе-
ратор Констанций возвратил им свою милость. Девят-
надцатилетнего Юлиана вызвали в Константинополь и по-
том позволили ему странствовать по городам Малой Азии;
Галла император сделал своим соправителем, цезарем
и отдал ему в управление Восток. Впрочем, неожиданная
милость не предвещала ничего доброго. Констанций любил
поражать врагов, усыпив их ласками.
- Ну, Гликон, как бы теперь ни убеждала меня Кон-
стантина, не выйду я больше на улицу с поддельными
волосами. Кончено!
- Мы предупреждали твое величество...
Но цезарь, лежа на мягких подушках носилок, уже за-
был недавний страх. Он смеялся:
- Гликон! Гликон! Видел ты, как проклятая старуха
покатилась навзничь с бородой в руках? Смотрю - а уж
она лежит!
Когда они вошли во дворец, цезарь приказал:
- Скорее ванну и ужинать! Проголодался.
Придворный подошел с письмом.
- Что это? Нет, нет, дела до завтрашнего утра...
- Милостивый цезарь, важное письмо - прямо из ла-
геря императора Констанция.
- От Констанция! Что такое? Подай...
Он распечатал, прочел и побледнел; колени его подко-
сились; если бы придворные не поддержали Галла, он
упал бы.
Император в изысканных, даже льстивых выражениях
приглашал своего "нежно любимого" двоюродного брата
в Медиолан; вместе с тем повелевал, чтоб два легиона,
стоявшие в Антиохии,- единственная защита Галла,-
немедленно высланы были ему, Констанцию. Он, видимо,
хотел обезоружить и заманить врага.
Когда цезарь пришел в себя, он произнес слабым го-
лосом:
- Позовите жену...
- Супруга милостивого государя только что изволила
уехать в Антиохию.
- Как? И ничего не знает?
- Не знает.
- Господи! Господи! Да что же это такое? Без нее!
Скажите посланному от императора... Да нет, не говорите
ничего. Я не знаю. Разве я могу без нее? Пошлите гонца.
Скажите, что цезарь умоляет вернуться... Господи, что же
делать?
Он ходил, растерянный, хватаясь за голову, крутил
дрожащими пальцами мягкую светлую бородку и повторял
беспомощно:
- Нет, нет, ни за что не поеду. Лучше смерть... О, я
знаю Констанция!
Подошел другой придворный с бумагой:
- От супруги цезаря. Уезжая, просила,
чтобы ты
подписал.
- Что? Опять смертный приговор? Клемаций Алек-
сандрийский! Нет, нет, это чересчур. Так нельзя. По
три в день!
- Супруга твоя изволила...
- Ах, все равно! Давайте перо! Теперь все равно...
Только зачем уехала? Разве я могу один...
И подписав приговор, он взглянул своими голубыми
детскими и добрыми глазами.
- Ванна готова; ужин сейчас подают.
- Ужин? Не надо... Впрочем, что такое?
- Есть трюфели.
- Свежие?
- Только что с корабля из Африки.
- Не подкрепиться ли? А? Как вы думаете, друзья
мои? Я так ослабел... Трюфели? Я еще утром думал...
На растерянном лице его промелькнула беззаботная
улыбка.
Перед тем, чтобы войти в прохладную воду, мутно-бе-
лую, опаловую от благовоний, цезарь проговорил, махнув
рукой:
- Не надо думать...
Господи,
- Все равно, все равно... Не надо думать"... -
помилуй нас грешных!.. Может быть, Константина как-
нибудь и устроит?
Откормленное, розовое лицо его совсем повеселело, ког-
да с привычным наслаждением погрузился он в душистую
купальню.
- Скажите повару, чтоб кислый красный соус к трю-
фелям!
VII
В городах Малой Азии — Никомидии, Пергаме,
Смирне - девятнадцатилетний Юлиан, искавший эллин-
ской мудрости, слышал о знаменитом теурге и софисте,
Ямалике из Халкиды, ученике Порфирия неоплатоника,
о божественном Ямвлике, как все его называли.
Он поехал к нему в город Эфес.
Ямвлик был старичок, маленький, худенький, смор-
щенный. Он любил жаловаться на свои недуги - подагру,
ломоту, головную боль; бранил врачей, но усердно лечил-
с наслаждением говорил о припарках, настойках, ле-
карствах, пластырях; ходил в мягкой и теплой двойной
тунике, даже летом, и никак не
мог согреться; солнце любил, как ящерица.
С ранней юности Ямвлик отвык от мясной пищи и чув-
ствовал к ней отвращение; не понимал, как люди могут
есть живое. Служанка приготовляла ему особую ячмен-
ную кашу, немного теплого вина и меду; даже хлеба старик не мог разжевать беззубыми челюстями.
Множество учеников, почтительных, благоговейных -
из Рима, Антиохии, Карфагена, Египта, Месопотамии,
Персии - теснилось вокруг него; все верили, что Ямвлик
творит чудеса. Он обращался с ними, как отец, которо-
му надоело, что у него так много маленьких беспомощных
детей. Когда они начинали спорить или ссориться, учитель
махал руками, сморщив лицо, как будто от боли. Он гово-
рил тихим голосом, и чем громче становился крик споря-
щих, тем Ямвлик говорил тише; не выносил шума, ненави-
дел громкие голоса, скрипучие сандалии.
Юлиан смотрел с разочарованием на прихотливого,
зябкого, больного старичка, не понимая, какая власть при-
тягивает к нему людей.
Он припоминал рассказ о том, как ученики однажды
ночью видели Божественного, поднятого во время молитвы
чудесною силою над землею на десять локтей и окружен-
ного золотым сиянием; другой рассказ о том, как Учитель,
в сирийском городе Гадара, из двух горячих источников
вызвал Эроса и Антэроса - одного радостного светло-
кудрого, другого скорбного темного гения любви; оба
ласкались к Ямвлику, как дети, и по его мановению ис-
чезли.
Юлиан прислушивался к тому, что говорил учитель,
и не мог найти власти в словах его. Метафизика школы
Порфирия показалась Юлиану мертвой, сухой и мучитель-
но сложной. Ямвлик как будто играл, побеждая в спорах
диалектические трудности. В его учении о Боге, о мире, об
Идеях, о Плотиновой Триаде было глубокое книжное зна-
ние - но ни искры жизни. Юлиан ждал не того.
И все-таки ждал.
У Ямвлика были странные зеленые глаза, которые еще
более резко выделялись на потемневшей сморщенной коже
лица: такого зеленоватого цвета бывает иногда вечернее
небо, между темными тучами, перед грозой. Юлиану ка-
залось, что в этих глазах, как будто нечеловеческих, но
еще менее божественных, сверкает та сокровенная змеиная
мудрость, о которой Ямвлик ни слова не говорил учени-
кам. Но вдруг, усталым тихим голосом. Божественный
спрашивал, почему не готова ячменная каша или припарки,
жаловался на ломоту в членах - и обаяние исчезало.
Однажды гулял он с Юлианом за городом, по берегу
моря. Был нежный и грустный вечер. Вдали, над гаванью
Панормос, белели уступы и лестницы храма Артемиды
Эфесской, увенчанные изваяниями. На песчаном берегу
Каистра (здесь, по преданию, Латона родила Артемиду
и Аполлона) тонкий темный тростник не шевелился. Дым
многочисленных жертвенников, из священной рощи Орти-
гии, подымался к небу прямыми столбами. К югу синели
горы Самоса. Прибой был тих, как дыхание спящего ребен-
ка; прозрачные волны набегали на укатанный, черный пе-
док; пахло разогретой дневными лучами соленой водой
и морскими травами. Заходящее солнце скрылось за тучи
и позлатило их громады.
Ямвлик сел на камень; Юлиан у ног его. Учитель гла-
дил его жесткие черные волосы.
- Грустно тебе?
- Да.
- Знаю. Ты ищешь и не находишь. Не имеешь силы
сказать: Он есть, и не смеешь сказать: Его нет.
- Как ты угадал, учитель?..
- Бедный мальчик! Вот уже пятьдесят лет, как я стра-
даю той же болезнью. И буду страдать до смерти. Разве
я больше знаю Его, чем ты? Разве я нашел? Это - веч-
ные муки деторождения. Перед ними все остальные муки -
ничто. Люди думают, что страдают от голода, от жажды,
от боли, от бедности: на самом деле, страдают они только
от мысли, что, может быть. Его нет. Это - единственная
скорбь мира. Кто дерзнет сказать: Его нет, и кто знает,
какую надо иметь силу, чтобы сказать: Он есть.
- И ты, даже ты никогда к Нему не приближался?
- Три раза в жизни испытал я восторг - полное слия-
ние с Ним. Плотин четыре раза. Порфирий пять. У меня
были три мгновения в жизни, из-за которых стоило жить.
- Я спрашивал об этом твоих учеников: они не
знают...
- Разве они смеют знать? С них довольно и шелухи
мудрости: ядро почти для всех смертельно.
- Пусть же я умру, учитель,- дай мне его!
- Посмеешь ли ты взять?
- Говори, говори же!
- Что я могу сказать! Я не умею... И хорошо ли го-
ворить об этом? Прислушайся к вечерней тишине: она
лучше всяких слов говорит.
По-прежнему гладил он Юлиана по голове, как ребен-
ка. Ученик подумал: "вот оно-вот, чего я ждал!". Он
обнял колени Ямвликаи, подняв к нему глаза с мольбою,
произнес:
- Учитель, сжалься! Открой мне все. Не покидай
меня...
Ямвлик заговорил тихо, про себя, как будто не слыша
и не видя его, устремив странно неподвижные зеленые
глаза свои на тучи, изнутри позлащенные солнцем:
- Да, да... Мы все забыли Голос Отчий. Как дети,
разлученные с Отцом от колыбели, мы и слышим, и не
узнаем его. Надо, чтобы все умолкло в душе, все небесные
и земные голоса. Тогда мы услышим Его... Пока сияет
разум и как полуденное солнце озарят душу, мы остаем-
ся сами в себе, не видим Бога. Но когда разум склоняется
к закату, на душу нисходит восторг, как ночная роса...
Злые не могут чувствовать восторга; только мудрый дела-
ется лирой, которая вся дрожит и звучит под рукою Бога.
Откуда этот свет, озаряющий душу? - Не знаю. Он при-
ходит внезапно, когда не ждешь; его нельзя искать. Бог
недалеко от нас. Надо приготовиться; надо быть спокой-
ным и ждать, как ждут глаза, чтобы солнце взошло -
устремилось, по выражению поэта, из темного Океана.
Бог не приходит и не уходит. Он только является. Вот Он.
Он отрицание мира, отрицание всего, что есть. Он-
ничто. Он - все.
Ямвлик встал с камня и медленно протянул исхудалые
руки.
- Тише, тише, говорю я,- тише! Внимайте Ему все.
Вот-Он. Да умолкнет земля и море, и воздух, и даже
небо. Внимайте! Это Он наполняет мир, проникает дыха-
нием атомы, озаряет материю - Хаос, предмет ужаса для
богов,- как вечернее солнце позлащает темную тучу...
Юлиан слушал, и ему казалось, что голос учителя,
слабый и тихий, наполняет мир, достигает до самого неба,
до последних пределов моря. Но скорбь Юлиана была так
велика, что вырвалась из груди его стоном:
- Отец мой, прости, но если так,- зачем жизнь? за-
чем эта вечная смена рождения и смерти? зачем страда-
ние? зачем зло? зачем тело? зачем сомнение? зачем тоска
по невозможному?..
Ямвлик взглянул кротко и опять провел рукой по во-
лосам его:
- Вот где тайна, сын мой. Зла нет, тела нет, мира
нет, если есть Он. Или Он, или мир. Нам кажется, что
есть зло, что есть тело, что есть мир. Это - призрак, об-
ман жизни. Помни: у всех-одна душа, у всех людей
и даже бессловесных тварей. Все мы вместе покоились не-
когда в лоне Отца, в свете немерцающем. Но взглянули
однажды с высоты на темную мертвую материю, и каж-
дый увидал в ней свой собственный образ, как в зеркале.
И душа сказала себе: "Я могу, я хочу быть свободной.
Я - как Он. Неужели я не дерзну отпасть от Него и быть
всем?".-Душа, как Нарцисс в ручье, пленилась красотою
собственного образа, отраженного в теле. И пала. Хотела
Пасть до конца, отделиться от Бога навеки, но не могла:
ноги смертного касаются земли, чело - выше горних небес.
и вот, по вечной лестнице рождения и смерти, души всех
существ восходят, нисходят к Нему и от Него. Пытаются
уйти от Отца и не могут. Каждой душе хочется самой быть
Богом, но напрасно: она скорбит по Отчему лону; на зем-
ле ей нет покоя; она жаждет вернуться к Единому. Мы
должны вернуться к Нему, и тогда все будут Богом, и Бог
будет во всех. Разве ты один тоскуешь о нем? Посмотри,
какая небесная грусть в молчании природы. Прислушайся:
разве ты не чувствуешь, что все грустит о нем?
Солнце закатилось. Золотые, как будто раскаленные
края облаков потухали. Море сделалось бледным и воз-
душным, как небо, небо-глубоким и ясным, как море.
По дороге промчалась колесница. В ней были юноша
и женщина, может быть, двое влюбленных. Женский голос
запел грустную и знакомую песнь любви. Потом все опять
затихло и сделалось еще грустнее. Быстрая южная ночь
слетала с небес.
Юлиан прошептал:
- Сколько раз я думал: отчего такая грусть в приро-
де? Чем она прекраснее, тем грустнее...
Ямвлик ответил с улыбкой:
- Да, да... Посмотри: она хотела бы сказать, о чем
грустит,--и не может. Она немая. Спит и старается вспом-
нить Бога во сне, сквозь сон, но не может, отягощенная
материей. Она созерцает Его смутно и дремотно. Все ми-
ры, все звезды, и море, и земля, и животные, и растения,
и люди, все это-сны природы о Боге. То, что она созер-
цает,-рождается и умирает. Она создает одним созерца-
нием, как бывает во сне; создает легко, не зная ни уси-
лия, ни преграды. Вот почему так прекрасны и вольны ее
создания, так бесцельны и божественны. Игра сновидений
природы - подобна игре облаков. Без начала, без конца.
Кроме созерцания, в мире нет ничего. Чем оно глубже, тем
оно тише. Воля, борьба, действие - только ослабленное,
недоконченное или помраченное созерцание Бога. Приро-
да, в своем великом бездействии, создает формы, подобно
геометру: существует то, что он видит; так и она роняет
из своего материнского лона формы sa формами. Но ее
безмолвное, смутное созерцание-только образ иного,
яснейшего. Природа ищет слова и не находит. Природа -
спящая мать Кибела, с вечно закрытыми веждами; только
человек нашел слово, которого она искала и не нашла: ду-
ша человеческая - это природа, открывшая сонные веж-
ды, проснувшаяся и готовая увидеть Бога уже не во сне,
а въяве, лицом к лицу...
Первые звезды выступили на потемневшем и углубив-
шемся небе, то совсем потухали, то вспыхивали, словно
вращались, как привешенные к тверди крупные алмазы;
затеплились новые и новые, неисчислимые. Ямвлик указал
на них.
- Чему уподоблю мир, все эти солнца и звезды?
Сети уподоблю их, закинутой в море. Бог объемлет вселен-
ную, как вода объемлет сеть; сеть движется, но не может
остановить воду; мир хочет и не может уловить Бога.
Сеть движется, но Бог спокоен, как вода, в которую заки-
нута сеть. Если бы мир не двигался, Бог не создавал бы
ничего, не вышел бы из покоя, ибо зачем и куда ему стре-
миться? Там, в царстве вечных Матерей, в лоне Миро-
вой Души, таятся семена, Идеи-Формы всего, что есть,
и было, и будет: таится Лагос-зародыш и кузнечика, и бы-
линки, и олимпийского бога...
Тогда Юлиан воскликнул громко, и голос его раздал-
ся в тишине ночи, подобно крику смертельной боли:
- Кто же Он? Кто Он? Зачем Он не отвечает, когда
мы зовем? Как Его имя? Я хочу знать Его, слышать и ви-
деть! Зачем Он бежит от моей мысли? Где Он?
- Дитя, что значит мысль перед Ним? Ему нет име-
ни: Он таков, что мы умеем сказать лишь то, чем Он не
должен быть, а то, что Он есть, мы не знаем. Но разве
ты можешь страдать и не хвалить Его? разве ты можешь
любить и не хвалить Его? разве ты можешь проклинать
и не хвалить Его? Создавший все, сам Он - ничто из
всего, что создал. Когда ты говоришь: Его нет, ты возда-
ешь Ему не меньшую хвалу, чем если молвишь: Он есть.
О Нем ничего нельзя утверждать, ничего-ни бытия, ни
сущности, ни жизни, ибо Он выше всякого бытия, выше
всякой сущности, выше всякой жизни. Вот почему я ска-
зал, что Он-отрицание мира, отрицание мысли твоей.
Отрекись от сущего, от всего, что есть - и там, в бездне
бездн, в глубине несказанного мрака, подобного свету, ты
найдешь Его. Отдай Ему и друзей, и родных, и отчизну,
и небо, и землю, и себя самого, и свой разум. Тогда ты
уже не увидишь света, ты сам будешь свет. Ты не ска-
жешь: Он и Я; ты почувствуешь, что Он и Ты-одно.
И душа твоя посмеется над собственным телом, как над
призраком. Тогда- молчание; тогда не будет слов. И если
мир в это мгновение рушится, ты будешь рад, потому что
зачем тебе мир, когда ты останешься с Ним? Душа твоя
не будет желать, потому что Он не желает, она не будет
жить, потому что Он выше жизни, она не будет мыслить,
потому что Он выше мысли. Мысль есть искание света,
а Он не ищет света, потому что сам Он - Свет. Он про-
никает всю душу и претворяет ее в Себя. И тогда, бес-
страстная, одинокая, покоится она выше разума, выше доб-
родетели, выше царства идей, выше красоты - в бездне,
в лоне Отца Светов. Душа становится Богом, или, лучше
сказать, только вспоминает, что во веки веков она была,
и есть, и будет Богом...
Такова, сын мой, жизнь олимпийцев, такова жизнь людей
богоподобных и мудрых: отречение от всего, что есть в
мире, презрение к земным страстям, бегство души к Бо-
гу, которого она видит лицом к лицу.
Он умолк, и Юлиан упал к его ногам, не смел прикос-
нуться к ним, и только целовал землю, которой ноги свя-
того касались. Потом ученик поднял лицо и заглянул в
эти странные зеленые глаза, в которых сияла разоблачен-
ная тайна "змеиной" мудрости; они казались спокойнее
и глубже неба: как будто изливалась из них святая сила.
Юлиан прошептал:
- Учитель, ты можешь все. Верую! Прикажи горам -
горы сдвинутся. Будь, как Он! Сделай чудо! Сотвори не-
возможное! Помилуй меня! Верую, верую!..
- Бедный сын мой, о чем ты просишь? То чудо, ко-
торое может совершиться в душе твоей, разве не больше
всех чудес, какие я могу сотворить? Дитя мое, разве не
страшное и не благодатное чудо - та власть, во имя кото-
рой ты смеешь сказать: Он есть, а если нет Его, все рав-
но,-Он будет. И ты говоришь: Да будет Он-я так
хочу!
Когда учитель и ученик, возвращаясь с прогулки, про-
ходили Панормос, многолюдную гавань Эфеса, они заме-
тили необычайное волнение.
Многие бежали по улицам, махали пылающими смоля- ными факелами и кричали: -
Христиане разрушают храмы! Горе нам! Другие:
- Смерть олимпийским богам! Астарта побеждена Христом!
Ямвлик думал пройти пустынными переулками. Но бегущая толпа увлекла их по
набережной Каистра, мимо капища Артемиды Эфесской. Великолепный храм,
создание Динократа, стоял, как твердыня, суровые темный и незыб- лемый,
выделяясь на звездном небе. Отблеск факелов дрожаЛ на исполинских столбах с
маленькими кариатидами вместо подножий. Не только вся Римская империя, но и
все народы земли чтили эту святыню. Кто-то в толпе закричал неуверенно: -
Велика Артемида Эфесская! Ему ответили сотни голосов:
- Смерть олимпийским богам и твоей Артемиде! Над черным зданием городской
оружейной палаты подымалось кровавое зарево.
Юлиан взглянул на божественного учителя и не узнал
его. Ямвлик опять превратился в робкого, больного стари-
ка. Он жаловался на головную боль, высказывал страх, что
ночью начнется ломота, что служанка забыла приготовить
припарки. Юлиан отдал учителю верхний плащ. Но ему
было все-таки холодно. С болезненным выражением лица
затыкал он уши, чтобы не слышать уличного крика и хо-
хота. Ямвлик больше всего в мире боялся толпы; говорил,
что нет глупее и отвратительнее беса, чем дух народа.
Теперь указывал он ученику на лица пробегавших ми-
мо людей:
- Посмотри, какое уродство, какая пошлость и какая
уверенность в правоте своей! Разве не стыдно быть чело-
веком-таким же телом, такою же грязью, как эти?..
Старушка-христианка причитала:
- И говорит мне больной внучек: свари мне, бабушка,
мясной похлебки.- Хорошо, говорю, милый, вот ужо пой-
ду на рынок, принесу мяса.- Сама думаю: мясо теперь,
пожалуй, дешевле пшеничного хлеба. Купила на пять обо--
лов; сварила похлебку. А соседка-то на дворе кричит: -
Что ты варишь, или не знаешь, нынче мясо на рынке по-
ганое?-Как, говорю, поганое? Что такое?-А так,
говорит, что на поругание добрым христианам, ночью жре-
цы богини Деметры весь рынок, все лавки мясные жерт-
венною водою окропили. Никто в городе не ест поганого
мяса. За то жрецов идольских побивают каменьями, а бе-
совское капище Деметры разрушат.-Я и выплеснула по-
хлебку собаке. Шутка сказать - пять оболов! В целый день
не наработаешь. А все-таки внучка не опоганила.
Другие сообщили, как в прошлом году один скупой
христианин наелся жертвенного мяса, и вся утроба у него
сгнила, и такой был смрад в доме, что родные убежали.
Пришли на площадь. Здесь был маленький храм Де-
метры-Изиды-Астарты - Трехликой Гекаты, таинственной
богини земного плодородия, могучей и любвеобильной Ки-
белы, Матери богов. Храм со всех сторон облепили мона-
хи, как большие черные мухи кусок медовых сот; монахи
ползли по белым выступам, карабкались по лестницам
с пением священных псалмов, разбивали изваяния. Столбы
дрожали; летели осколки нежного мрамора; казалось-
оН страдает, как живое тело. Пытались поджечь здание,
но не могли: храм весь был из мрамора.
Вдруг раздался внутри оглушительный и вместе с тем
певучий звон. К небу поднялся торжествующий вопль
народа.
- Веревок, веревок! За руки, за ноги!
С пением молитв и радостным хохотом, из дверей хра-
ма толпа на веревках повлекла вниз по ступеням звенев-
шее, серебряное, бледное тело богини, Матери богов -
творение Скопаса.
- В огонь, в огонь!
И ее потащили по грязной площади.
Монах-законовед провозглашал отрывок из недавнего
закона императора Констана, брата Конст анция:
"Cesset superstitio, sacrificiorum aboleatur insania" - "Да
прекратится суеверие, да будет уничтожено безумие жерт-
воприношений".
- Не бойтесь ничего! Бейте, грабьте все в бесовском
капище!
Другой, при свете факелов, прочел в пергаментном
свитке выдержку из книги Фирмика Матерна "De errore
prof anarum religionum".
"О заблуждении религиозных невежд" (лат.).
"Святые Императоры! Придите на помощь к несчаст-
ным язычникам. Лучше спасти их насильно, чем дать по-
гибнуть. Срывайте с храмов украшения: пусть сокровища
их обогатят вашу казну. Тот, кто приносит жертву идолам,
да будет исторгнут с корнем из земли. Убей его, побей
камнями, хотя бы это был твой сын, твой брат, жена,
спящая на груди твоей".
Над толпою проносился крик:
- Смерть, смерть олимпийским богам1
Огромный монах с растрепанными черными волосами,
прилипшими к потному лбу, занес над богиней медный то-
пор и выбирал место, чтобы ударить.
Кто-то посоветовал:
- В чрево, в бесстыжее чрево!
Серебряное тело гнулось, изуродованное. Удары звене-
ли, оставляя рубцы на чреве Матери богов и людей, Де-
метры-Кормилицы.
Старый язычник закрыл лицо одеждой, чтобы не ви-
деть кощунства; он плакал и думал, что теперь все кон-
чено-мир погиб: Земля-Деметра не захочет родить лю-
дям колоса.
Отшельник, пришедший из пустыни Месопотамии, в
овечьей шкуре, с посохом и выдолбленной тыквой вместо
посуды, в грубых сандалиях, подкованных железными
гвоздями, подбежал к богине.
- Сорок лет не мылся я, чтобы не видеть собственной
наготы и не соблазниться. А как придешь, братья, в го-
род, так всюду только и видишь голые тела богов окаян-
ных. Долго ли терпеть бесовский соблазн? Всюду поганые
идолы: в домах, на улицах, на крышах, в банях, под но-
гами, над головой. Тьфу, тьфу, тьфу! Не отплюешься!..
И с ненавистью старик ударил сандалией в грудь Ки-
белы. Он топтал эту голую грудь, и она казалась ему жи-
вой; он хотел бы раздавить ее под острыми гвоздями тя-
желых сандалий. Он шептал, задыхаясь от злости:
- Вот тебе, вот тебе, гнусная, голая! Вот тебе, сука!..
Под ногой его уста богини по-прежнему хранили спо-
койную улыбку.
Толпа подняла ее на руки, чтобы бросить в костер.
Пьяный ремесленник, с дыханием, пропитанным чесноком,
плюнул ей прямо в лицо.
Костер был огромный; в него свалили все деревянные
рыночные лавки, оскверненные жертвенной водой. Высоко
над толпой тихие звезды мерцали сквозь дым.
Богиню бросили в костер, чтобы расплавить серебряное
тело. И опять, с нежным, певучим звоном, ударилась она
о пылающие головни.
- Слиток в пять талантов. Тридцать тысяч малень-
ких серебряных монет. Половину пошлем императору на
жалование солдатам, другую - голодным. Кибела прине-
сет, по крайней мере, пользу народу. Из богини-три-
дцать тысяч монет для солдат и для нищих.
- Дров! Дров!
Пламя вспыхнуло ярче, и всем стало веселее.
- Посмотрим, вылетит ли бес. Говорят, в каждом идо-
ле по бесу, а в богинях - так по два и по три...
- Как начнет плавиться, сделается лукавому жарко,-
он и выпорхнет из поганого рта, в виде кровавого или
огненного змия...
- Нет, надо было раньше перекрестить, а то, пожа-
луй, и в землю ужом уползет. В позапрошлом году разби-
вали капище Афродиты; кто-то и брызни святой водой.
И что же бы вы думали? Из-под одежды выскочили кро-
хотные бесенята. Как же? Сам видел. Смрадные, черные,
в белых-то складках, мохнатые. И запищали,...
