Дмитрий Сергееевич Мережковский. Юлиан Отступник
страница №5
... с диском, силь-ным движением размахнулась и так высоко подбросилa
медный круг, что он засверкал на восходящем солнце и,
падая, звонко ударился о подножие дальней колонны,
Юлиану казалось, что перед ним - древний Фидиес
мрамор.
- Лучший удар! - сказала двенадцатилетняя девочка
в блестящей тунике, стоявшая у колонны.
- Мирра, дай диск,- проговорила метательница.-
Я могу выше, увидишь! Мероэ, отойди, а то я раню тебя,
как Аполлон Гиацинта.
Мероэ, старая рабыня-египтянка, судя по пестрой одеж-
де и смуглому лицу, приготовляла в алебастровых амфо-
рах благовония для купальни. Юлиан понял, что немой
раб и колесница с белыми конями принадлежат этим лю-
бительницам древних игр.
Кончив метание диска, взяла она от бледной черно-
окой Мирры изогнутый лук, колчан и вынула длинную
оперенную стрелу. Девушка метила в черный круг, слу-
живший целью на противоположном конце вфебэона. Те-
тива зазвенела; стрела порхнула со свистом и ударилась
в цель; потом -вторая, третья.
— Артемида-Охотница! - прошептал Оптатиан.
Вдруг нежный розовый луч восходящего солнца,
скользнув между колоннами, упал в лицо и на невысокую,
почти отроческую грудь девушки.
Отбросив стрелы и лук, ослепленная, закрыла она лицо
руками.
- Ласточки с криком проносились над палестрой и тону-
ли в небе.
Она открыла лицо, закинув руки над головой. Волосы
ее на концах были бледно-золотые, как желтый мед на
солнце, с более темным рыжеватым оттенком у корней;
Губы полуоткрылись с улыбкой детской радости; солнце
скользило по голому телу ниже и ниже. Она стояла, чистая,
облеченная светом как самою стыдливой из одежд.
- Мирра,-задумчиво и медленно проговорила де-
вушка,- посмотри, какое небо! Хотелось бы броситься
в него и потонуть в нем с криком, как ласточки. Помнишь,
мы говорили, что нельзя быть людям счастливыми, пото-
му что у них нет крыльев? Когда смотришь на птиц, за-
видно... Надо быть легкой, совсем голой. Мирра,-вот,
как я теперь,- и глубоко, глубоко в небе, и чувствовать,
что это навсегда, что больше ничего не будет, не мо-
jеT быть, кроме неба и солнца-вокруг легкого, голого
тела!..
Вся выпрямившись, протягивая руки к небу, она вздох-
нула, как вздыхают о том, что навеки утрачено.
Солнце опускалось ниже и ниже; но достигло ее бедер
уже пламеневшею ласкою. Тогда девушка вздрогнула, и ей
сделалось стыдно, словно кто-то живой и страстный уви-
дел ее наготу: она заслонила одной рукой грудь, другой -
чресла вечным, стыдливым движением, как Афродита
Книдская.
- Мероэ, одежду, Мероэ!- вскрикнула она огляды-
ваясь большими испуганными глазами.
Юлиан не помнил, как вышел из палестры; сердце его
горело. Лицо у поэта было торжественное и грустное, как
у человека, только что вышедшего из храма.
- Ты не сердишься?- спросил он Юлиана.
- О, нет! За что?
- Может быть, для христианина искушение?.
- Искушения не было.
- Да, да. Я так и думал.
они вышли опять на пыльную, уже знойную дорогу
и направились к Афинам.
Оптатиан продолжал тихо, как будто про себя:
- О, какие мы теперь- стыдливые и уродливые! Мы
боимся угрюмой и жалкой наготы своей, прячем ее, пото-
му что чувствуем себя нечистыми. А прежде! -Ведь все
это когда-то было, Юлиан! Спартанские девушки выходили
на палестру голые, гордые, перед всем народом. И никто
не боялся искушения. Чистые смотрели на чистых.
Они были, как дети, как боги.- И знать, что этого больше ни-
когда не будет, не повторится на земле ата свобода и чи-
стота, и радость жизни - никогда!
Он опустил голову на грудь и тяжело вздохнул. Они
вышли на улицу Треножников. Недалеко от Акрополя
друзья расстались молча.
Юлиан вошел в тень Пропилеи. Миновал Стоа Пой-
килэ с картинами Парразия, изображавшими битвы Мара-
фона и Саламина; потом мимо маленького храма Бескры-
лой Победы, приблизился к Парфенону.
Ему стоило только закрыть глаза, чтоб увидеть голое
прекрасное тело Артемиды-Охотницы; а когда он открывал
их, мрамор Парфенона под солнцем казался живым и золо-
тистым, как тело богини.
И перед всеми, презирая смерть, хотелось ему обнять
руками этот мрамор, согретый солнцем, и целовать его,
как живое тело.
Недалеко от него стояли два молодых человека в тем-
ных одеждах, с бледными, строгими лицами,- Григорий
из Назианза и Василий из Цезареи. Эллины боялись их,
как самых сильных врагов; христиане надеялись, что два
друга будут великими учителями церкви. Они смотрели
на Юлиана.
- Что с ним сегодня? -сказал Григорий.-Разве
это-монах? Какие движения! Как он закрывает глаза!
Какая улыбка! Неужели ты веришь в его благочестие,
Василий?
- Я видел сам: он молился в церкви, плакал...
- Лицемерие!
- Зачем же он ходит к нам, ищет нашей Дружбы, тол-
кует Писание?..
- Смеется или хочет соблазнить. Не верь ему! это
Искуситель. Помни, брат мой. Римская империя питает
в сем юноше великое зло. Это - Враг!
Друзья пошли рядом, опустив глаза. Их не пленяли ни
строгие девы-кариатиды Эрехтейона, ни смеющийся в ла-
зури белый храм Никэ Аптеры, ни Пропилеи, ни Парфе-
нон. Лица их были угрюмы. Они желали одного - разру-
шить все зти капища демонов.
Солнце бросало от монахов - Григория Назианзинина
и Василия Цезарейского две длинные черные тени на бе-
лый мрамор.
"Я хочу ее видеть,-думал Юлиан,-я должен знать,
кто она!"
- Боги для того послали смертных в мир, чтобы они
говорили красиво.
- Чудесно! Чудесно сказано, Мамертин! Повтори,
пока не забыл: я запишу,- просил модного афинского
адвоката Мамертина друг и благоговейный поклонник его,
учитель красноречия Лампридий. Он вынул двустворча-
тые восковые дощечки из кармана и заостренную сталь-
ную палочку, приготовляясь писать.
- Я говорю,- начал опять Мамертин, с жеманной
улыбкой оглядывая собеседников, возлежавших за ужи-
ном,- я говорю: люди посланы богами.
- Нет, нет, ты не так сказал, Мамертин,- перебил его
Лампридий,- ты сказал гораздо лучше: боги послали
смертных.
- Ну да, я сказал: боги послали смертных в мир толь-
ко для того, чтобы они красиво говорили.
- Ты теперь прибавил "только", и вышло еще луч-
ше: - "Только для того..."
И Лампридий с благоговением записал слова адвоката,
как изречение оракула.
Это был дружеский ужин, который давал недалеко от
Пирея, на вилле своей молодой и богатой воспитанницы
Арсинои, римский сенатор Гортензий.
Мамертин в тот самый день произнес знаменитую речь
в защиту банкира Варнавы. Никто не сомневался, что жид
Варнава -плут. Но, не говоря уже о красноречии адвока-
та, он обладал таким голосом, что одна из бесчисленных
влюбленных в него поклонниц уверяла: "Я никогда не слу-
шаю слов Мамертина; мне не нужно знать, что и кому
он говорит; я упиваюсь только звуком голоса; особенно,
когда он замирает на конце слов,- что-то невероятное;
не голос человека, а божественный нектар, вздохи эоловой
арфы!"
Хотя простые грубые люди называли ростовщика Вар-
наву "кровопийцей, поедающим имения вдов и сирот",
афинские судьи с восторгом оправдали мамертинова кли-
ента. Адвокат получил от еврея пятьдесят тысяч сестер-
ций и за маленьким праздником, который давался в честь
его Гортензием, был в ударе. Но он имел привычку при-
творяться больным, требуя, чтобы его непрестанно
лелеяли.
- Ах, я так устал сегодня, друзья мои,- проговорил
он жалобным голосом.-Совсем болен. Где же Арсиноя?
- Сейчас придет. Арсиноя только что получила из
музея Александрийского новый физический прибор: она
им очень занята. Но я велю позвать,- предложил Гор-
тензий.
- Нет, не надо,- проговорил адвокат небрежно.-
Не надо. Но какой вздор! Молодая девушка - и физика!
Что может быть общего? Еще Аристофан и Еврипид смея-
лись над учеными женщинами. И поделом! Прихотница -
твоя Арсиноя, Гортензий! Если бы она не была так хоро-
ша, право, со своим ваянием и математикой, она каза-
лась бы...
Он не докончил и оглянулся на открытое окно.
- Что же делать? -отвечал Гортензий.- Балован-
ный ребенок. Сирота - ни отца, ни матери. Я ведь только
опекун и не хочу стеснять ее ни в чем.
- Да, да...
Адвокат уже не слушал.
- Друзья мои, чувствую...
- Что такое? - проговорило несколько голосов оза-
боченно.
- Чувствую... мне кажется, сквозняк!..
- Хочешь, затворим ставни? - предложил хозяин.
- Нет, не надо. Будет душно. Но я так утомил свое
горло. Послезавтра у меня опять защита. Дайте нагруд-
ник и коврик под ноги. Я боюсь, что охрипну от ночной
свежести.
Гефестион, молодой человек, тот самый, который жил
с поэтом Оптатианом, ученик Лампридия и сам Лампри-
дий бросились со всех ног, чтобы подать Мамертину
нагрудник.
Это был красиво вышитый кусок пушистой белой шер-
сти, с которым адвокат никогда не разлучался, чтобы, при
малейшей опасности простуды, обертывать им свое драго-
ценное горло.
Мамертин ухаживал за собою, как любовник за избало-
ванной женщиной. Все к этому привыкли. Он любил себя
так простодушно и нежно, что и других людей заставлял
любить себя.
- Нагрудник этот вышивала мне матрона Фабиола,--
сообщил он с улыбкой.
- Жена сенатора? - спросил Гортензий.
- Да. Я расскажу вам про нее анекдот. Однажды на-
писал я небольшое письмецо - правда, довольно изящное,
но, конечно, пустяк, пять строк по-гречески-другой даме,
тоже моей поклоннице, которая прислала мне корзину
с вишнями: благодарил шутливо, подражая слогу Плиния.
Представьте же себе, друзья мои: Фабиоле так захотелось
поскорее прочесть мое письмо и переписать в свое собрание
знаменитых писем, что она отправила двух рабов на дорогу
дорожить моего посланного. И вот нападают на него
ночью в диком ущелье: он думает - разбойники, но ему не
делают никакого зла, дают денег, отнимают письмо,- и Фа-
биола прочла таки первая и даже выучила его наизусть!
- Как же, знаю, знаю! О, это - замечательная жен-
щина,- подхватил Лампридий.- Я видел сам, все твои
письма лежат у нее в резной шкатулке из лимонного де-
рева, как настоящие драгоценности. Она учит их наизусть
и уверяет, что они лучше всяких стихов. Фабиола рассуж-
дает справедливо: "Если Александр Великий хранил поэмы
Гомера в кедровом ящике, почему же я не могу хранить
писем Мамертина в лимонной шкатулке?"
- Друзья мои, эта гусиная печенка под шафранным
соусом - чудо совершенства! Советую попробовать. Кто
ее готовил. Гортензий?
- Старший повар, Дедал.
- Слава Дедалу! Твой повар-истинный поэт.
- Любезный Гаргилиан, можно ли назвать повара поэ-
том? - усомнился учитель красноречия.- Не оскорбляешь
ли ты этим божественных Муз, наших покровительниц?
- Музы должны быть польщены, Лампридий. Я пола-
гаю, что гастрономия такое же искусство, как всякое дру-
foe. Пора оставить предрассудки!
Гаргилиан, римский чиновник из канцелярии префекта,
был тучный, упитанный человек, с тройным кадыком, тща-
тельно выбритым и надушенным, с коротко остриженными
седыми волосами, сквозь которые просвечивали багровые
складки жира, с умным лицом. Он считался уже много лет
необходимым участником всех изящных собраний в Афи-
нах. Гаргилиан любил в жизни только две вещи: хороший
стол и хороший стиль. Гастрономия и поэзия сливались
для него в одно наслаждение.
- Положим, я беру устрицу,- говорил он, поднося ко
рту раковину своими жирными пальцами, покрытыми гро-
мадными аметистами и рубинами.
- Я беру устрицу и глотаю...
Он проглотил, зажмурив глаза, и слегка причмокнул
верхней губой; у губы этой было особенное, лакомое выра-
жение: выдающаяся вперед, заостренная, изогнутая, каза-
лась она чем-то вроде маленького хоботка; оценивая звуч-
ный стих Анакреона или Мосха, шевелил он ею так же
сладострастно, как за ужином, когда наслаждался соусом
из соловьиных язычков.
- Глотаю и сейчас же чувствую,- продолжал Гарги-
лиан, не торопясь, глубокомысленно,- чувствую, устрица
с берегов Британии, да, а отнюдь, друзья мои, не остий-
ская и не тарентская. Хотите, я закрою глаза и сразу от-
личу, из какого именно моря устрица или рыба?
- При чем же тут поэзия? - несколько нетерпеливо
перебил его Мамертин, которому не нравилось, когда в его
присутствии слушали другого.
- Представьте же себе, друзья мои,- продолжал гаст-
роном невозмутимо,- что я давно уже не был на берегу
океана и люблю его, и скучаю по нем. Могу вас уверить,
у хорошей устрицы есть такой соленый, свежий запах моря,
что достаточно проглотить ее, чтобы вообразить себя на бе-
регу океана; закрываю глаза и вижу волны, вижу скалы,
чувствую веяние моря "туманного", по выражению Гоме-
ра. Нет, вы только скажите мне по совести, ну, какой стих
из "Одиссеи" пробудит во мне с такою ясностью воспомина-
ние о море, как запах свежей устрицы? Или, положим, раз-
резаю персик, пробую благовонный сок. Отчего, скажите
мне, запах фиалки и розы лучше вкуса персика? Поэты
описывают формы, цвета, звуки. Почему вкус не может
быть так же прекрасен, как цвет, звук или форма? Пред-
рассудок, друзья мои, предрассудок! Вкус-величайший и
еще не понятый дар богов. Соединение вкусов образует высо-
кую и утонченную гармонию, как соединение звуков. Я ут-
верждаю, что есть десятая Муза - Муза Гастрономии.
- Ну, персики, устрицы, куда ни шло,- возразил учи-
тель красноречия.- Но какая может быть красота в гуси-
ной печенке под шафранным соусом?
- А для тебя ведь есть красота, Лампридий, не толь-
ко в идиллиях Феокрита, но и в комедиях Плавта, в са-
мых грубых площадных шутках его рабов?
- Есть, пожалуй.
- Видишь, друг мой; ну, а для меня есть красота и в
гусиной печенке: воистину, готов я венчать за нее повара
Дедала лавровым венком так же, как Пиндара за олим-
пийскую оду!
В дверях появились два новых гостя: то был Юлиан
и стихотворец Публий. Гортензий уступил Юлиану почет-
ное место. Голодные глаза Публия загорелись при виде
множества лакомых блюд. Поэт был в новой хламиде, кото-
рая приходилась ему впору. Должно быть, откупщица
умерла и он получил деньги за эпитафию.
Беседа продолжалась.
Теперь учитель красноречия, Лампридий, рассказывал,
как из любопытства зашел он однажды в Риме послушать
христианского проповедника, говорившего "против языче-
ских грамматиков". Грамматики,- уверял христианин,- по-
читают людей не за добродетель, а за хороший слог. Они
думают, что менее преступно убить человека, чем произ-
нести слово homo с неверным придыханием. Лампридий воз-
мущался этими насмешками: он утверждал, что христиан-
ские проповедники так ненавидят хороший слог риторов,
потому что знают, что у них самих слог варварский; они
губят древнее красноречие,- смешивают невежество с доб-
родетелью; для них подозрителен всякий, кто умеет го-
ворить. По мнению Лампридия, в тот день, когда погибнет
красноречие,- погибнет Эллада и Рим, люди превратятся
в бессловесных животных. И христианские проповедники
сделают все, чтобы довести людей до такого бедствия.
- Кто знает? - заметил Мамертин в раздумьи.- Мо-
жет быть, хороший слог важнее добродетели. Добродетель-
ными бывают и рабы, и варвары.
Гефестион объяснял соседу своему, Юнию Маврику,
что именно значит совет Цицерона: causam mendaciunculis
sperger.
- Mendaciunculis значит "маленькие лжи". Цицерон
дозволяет и даже советует усеивать речь выдумками,
medaciunculis. Он допускает ложь, если она украшает слог.
Тогда начался спор о том, как следует оратору начи-
нать свою речь, с анапеста или с дактиля.
Юлиану было скучно.
Все обратились к нему, спрашивая его мнения относи-
тельно дактилей и анапестов.
Он откровенно признался, что об этом никогда не ду-
мал и полагает, что оратору следует более заботиться о со-
держании речи, чем о таких мелочах.
Мамертин, Лампридий, Гефестион вознегодовали: по
их мнению, содержание речи безразлично; оратору должно
быть все равно, говорить за или против; не только смысл
имеет мало значения, но даже сочетание слов - второсте-
пенное дело, главное - звуки, музыка речи, новые сладко-
гласные сочетания букв; надо, чтобы и варвар, который ни
слова не понимает по-гречески, чувствовал прелесть речи.
- Вот два стиха Проперция,-сказал Гаргилиан,-вы
Увидите, что значат звуки в поэзии и как ничтожен смысл.
Слушайте:
Et Veneris dominae volucres, mea turba, columbae
Tinguunt gorgoneo punica rostra lacu.
венеры владычицы голуби, милая стая,
Мочат в Горгонском ключе тут же свой пурпурный клюв.
Пропорций. Элегии, 3-я элегия.
Перевод с лат. А. А. Фета.
Какое очарование! Какое пение! Что мне за дело до смыс-
ла? Вся красота - в звуках, в подборе гласных и соглас-
ных. За эти звуки я отдал бы добродетель Ювенала, муд-
рость Лукреция. Нет, вы только обратите внимание, какая
сладость, какое журчание:
Et Veneris dominae volucres, mea turba, columbae!
И он причмокнул верхней губой от удовольствия.
Все повторяли два стиха Пропервдя, не могли насы-
титься их прелестью. Глаза у них загорелись. Они друг
друга возбуждали к словесной оргии.
- Вы только послушайте,-шептал Мамертин своим
мягким, замирающим голосом, похожим на Эолову арфу:
Tinguunt Gorgoneo.
- Tinguunt Gorgoneo!-повторял чиновник префек-
та.-Клянусь Палладой, самому небу приятно: точно гло-
таешь струю густого, теплого вина, смешанного с аттиче-
ским медом:
Tinguunt Gorgoneo -
- Заметьте, сколько подряд букв g,- это воркование
горлицы. И дальше:
punica rostra lacu -
- Удивительно, неподражаемо! - шептал Лампридий,
закрывая глаза от наслаждения.
Юлиану было совестно и вместе с тем забавно смотреть
на это сладострастное опьянение звуками.
- Надо, чтобы слова были слегка бессмысленны,-за-
ключил Лампридий с важностью,-чтобы они текли, жур-
чали, пели, не задевая ни слуха, ни сердца,- тогда только
возможно полное наслаждение звуками.
В дверях, на которые все время смотрел Юлиан, словно
ожидая кого-то,- неслышно, никем не замеченный, появил-
ся, как тень, белый и стройный человеческий облик.
Ставни были широко открыты; в комнату падал чистый
лунный свет и смешивался с красным отблеском светильни-
ков на мозаике пола, блестевшего, как зеркало, на стенах
с живописью, изображавшей сонного Эндимиона под ла-
ской ЛунЫ.
Белое видение не двигалось, как изваяние; Древнеафинн-
ский пеплум из мягкой серебристой шерсти падал длин-
ными прямыми складками, удержанный под грудью тонким
поясом; лунный свет озарял пеплум; лицо оставалось в по-
лумраке. Вошедшая смотрела на Юлиана; Юлиан смотрел
на нее. Они улыбались друг другу, зная, что эта улыбка
не замечена никем. Она положила палец на губы и при-
слушивалась к тому, что говорили за столом.
Вдруг Мамертин, который оживленно рассуждал с Лам-
придием о грамматических отличиях первого и второго
аориста, воскликнул:
- Арсиноя! Наконец-то! Ты решилась для нас поки-
нуть физический прибор и статуи?
Она вошла и с простою улыбкой приветствовала всех.
Это была та самая метательница диска, которую, месяц
назад, Юлиан видел в покинутой палестре. Стихотворец
Публий Оптатиан, знавший все и всех в Афинах, познако-
мился с Гортензием и Арсиноей и ввел Юлиана в их дом.
Отец Арсинои, старый римский сенатор Гельвидий
Приск умер в последние годы царствования Константина
Великого. Двух дочерей от одной германской пленницы,
Арсиною и Мирру, Гельвидий, умирая, оставил на попече-
ние старому другу Квинту Гортензию, уважаемому им за
любовь к древнему Риму и ненависть к христианству.
Дальний родственник Арсинои, обладатель огромных за-
водов пурпура в Сидоне, завещал ей несметные богатства.
Ее окружала толпа поклонников. По тому, как она оде-
валась, причесывалась, держала себя с безукоризненной
простотой, можно было принять ее за настоящую гречанку,
каких оставалось уже немного. Но в неправильных чертах
ее лица видна была новая северная кровь.
Одно время Арсиноя увлекалась науками, работала
в Александрийском музее у знаменитых ученых; ее пленя-
ла физика Эпикура, Демокрита, Лукреция; ей нравилось
это учение, освобождавшее душу "от страха богов". Потом
с такой же почти болезненной и торопливой страстностью
отдалась она ваянию. В Афины приехала, чтобы изучать
лучшие древние образцы Фидия, Скопаса и Праксителя.
-А вы все о грамматике? - с усмешкой обратилась
дочь Гельвидия Приска к собеседникам, входя в залу.- Не
стесняйтесь, продолжайте. Я не буду спорить - хочу есть.
Целый день работала. Мальчик, налей вина!
- Друзья мои,- продолжала Арсиноя,- вы несчаст-
ные люди со всеми вашими цитатами Демосфена, правила-
ми Квинтиллиана. Берегитесь: красноречие погубит вас.
Хотелось бы мне увидеть, наконец, человека, которому де-
ла нет до Гомера и Цицерона, который говорит, не думая
о придыханиях и аористах. Юлиан, пойдем после ужина
к морю: я сегодня не могу слушать споров о дактилях
и анапестах...
- Ты угадала мою мысль, Арсиноя,-пробормотал
Гаргилиан, злоупотребивший гусиной печенкой под шаф-
ранным соусом: почти всегда к самому концу ужина вме-
сте с тяжестью в желудке чувствовал он возмущение про-
тив словесности.
- Literrarum intemporantia laboramus, как выразился
учитель Нерона, хитрый Сенека. Да,"да, вот наше горе!
Мы страдаем от словесной невоздержанности. Мы сами се-
бя отравляем...
И впадая в задумчивость, он вынул зубочистку масти-
кового дерева. На жирном умном лице его выражались от-
вращение и скука.
Юлиан и Арсиноя спустились по кипарисовой аллее
к морю. Серебряный лунный путь уходил до края неба.
Слышался прибой о меловые глыбы прибрежья. Здесь бы-
ла полукруглая скамья. Над нею Артемида-Охотница,
в короткой тунике, с полумесяцем в кудрях, с луком и кол-
чаном, с двумя остромордыми псами, казалась живой
в лунном сиянии. Они сели.
Она указала ему на холм Акрополя, с едва белевшими
столбами Парфенона, и возобновила разговор, который
уже не раз бывал у них прежде:
- Посмотри, как хорошо! И ты хотел бы все это
разрушить, Юлиан?
Не отвечая, он потупил взор.
- Я много думала о том, что ты мне говорил в прош-
лый раз,- о нашем смирении,- продолжала Арсиноя ти-
хо, как будто про себя.- Был ли Александр, сын Филип-
пов, смиренным? А разве в нем нет добродетели?
Юлиан молчал.
- А Брут, Брут, убийца Юлия Цезаря? Если бы Брут
подставлял левую щеку, когда его ударяли по правой,-
думаешь ли ты, он был бы прекраснее? Или считаете вы
Брута злодеем, галилеяне?-Отчего мне кажется порою,
что ты лицемеришь, Юлиан, что эта темная одежда не
пристала тебе?..
Она вдруг обернула к нему свое лицо, озаренное луною,
и посмотрела ему прямо в глаза пристальным взором.
- Чего ты хочешь, Арсиноя?-произнес он, бледнея.
- Хочу, чтобы ты был моим врагом! - воскликнула
девушка страстно.-Ты не можешь так пройти, не сказав,
кто ты. Знаешь, я иногда думаю: уж пусть бы лучше Афи-
ны и Рим лежали в развалинах; лучше сжечь труп, чем ос-
тавить непогребенным. А все эти друзья наши, граммати-
ки, риторы, стихотворцы, сочинители панегириков импера-
торам - тлеющий труп Эллады и Рима. Страшно с ними,
как с мертвыми. О да, вы можете торжествовать, галилея-
не! Скоро на земле ничего не останется, кроме мертвых ко-
стей и развалин. И ты, Юлиан... Нет, нет! Не может быть.
Я не верю, что ты с ними-против меня, против Эллады!..
Юлиан стоял перед нею, бледный и безмолвный. Он
хотел уйти. Она схватила его за руку:
- Скажи, скажи, что ты мне враг! - проговорила она
с вызовом и отчаянием в голосе.
- Арсиноя! Зачем?..
- Говори все! Я хочу знать. Разве ты не чувствуешь,
как мы близки? Или ты боишься?..
- Через два дня я уезжаю из Афин,- прошептал
Юлиан.- Прости...
- Из Афин? Зачем? Куда?
- Письмо от Констанция. Император вызывает меня
ко двору, может быть, на смерть. Мне кажется, я вижу те-
бя в последний раз.
- Юлиан, ты не веришь в Него? - воскликнула Ар-
синоя, стараясь уловить взор монаха.
- Тише, тише! Что ты?..
Он встал со скамьи, отошел, ступая чуть слышно, огля-
нулся во все стороны, на дорожку, залитую лунным све-
том, на черные тени кустов, даже на море, как будто везде
могли скрываться доносчики. Потом вернулся и присел, все
еще не успокоенный. Опираясь рукой на мрамор, наклонил-
ся к самому уху ее, так что она почувствовала его горячее
дыхание, и зашептал быстрым шепотом, как в бреду:
- Да, да, еще бы я верил в Него!.. Слушай, девушка,
я говорю теперь то, чего и сам не смел сказать себе никог-
да. Я ненавижу Галилеянина! Но я лгал с тех пор, как пом-
ню себя. Ложь проникла в душу мою, прилипла к ней, как
эта черная одежда к телу моему: помнишь,- отравленная
одежда кентавра Нисса. Геракл срывал ее с кусками кожи
И тела, но не сорвал и задохся. Так и я задохнусь во лжи
галилейской!..
Он выговаривал каждое слово с усилием. Арсиноя
взглянула на него: лицо, искаженное страданием и ненави-
стью, показалось ей чуждым, почти страшным.
- Успокойся, друг,- молвила она.- Скажи мне все:
я пойму тебя, как никто из людей.
- Хочу сказать и не умею,- усмехнулся он злобно.-
Слишком долго молчал. Видишь ли, Арсиноя, кто раз по-
пался им в лапы-кончено! - так изуродуют смиренно-
мудрые, так приучат лгать и пресмыкаться, что уже не
выпрямиться, не поднять ему головы никогда!..
Кровь бросилась в лицо его; на лбу выступили жилы;
и, стиснув зубы в бессильной ярости, он прошептал:
- Подлость, подлость, воистину галилейская под-
лость - ненавидеть врага своего, как я ненавижу Констан-
ция,- и прощать, пресмыкаться у ног его по змеиному, по
смиренному христианскому обычаю, выпрашивая милости:
"еще годок, только один годок жизни худоумному рабу
твоему, монаху Юлиану; потом-как тебе и скопцам, тво-
им советникам, угодно будет, боголюбивейший1" О, под-
лость!..
- Нет, Юлиан,- воскликнула Арсиноя,- если так,-
ты победишь!-Ложь-сила твоя. Помнишь, в басне
Эзопа, осел в львиной шкуре? Здесь, наоборот, лев в шку-
ре осла, герой в одежде монаха!..
Она засмеялась:
- И как они испугаются, глупые, когда ты вдруг по-
кажешь им свои львиные когти. Вот будет смех и ужас!..
Скажи, ты хочешь власти, Юлиан?
- Власти,- он всплеснул руками, упиваясь звуком
этого слова, полной грудью вдыхая воздух:
- Власти! О, если бы один год, несколько месяцев, не-
сколько дней власти,- научил бы я смиренных, ползучих
и ядовитых тварей, именующих себя христианами, что зна-
чит мудрое слово их собственного Учителя: кесарево-ке-
сарю. Да, клянусь богом Солнца, воздали бы они у меня
кесарево кесарю!
Он поднял голову; глаза сверкнули злобою; лицо оза-
рилось, точно помолодело. Арсиноя смотрела на него
с улыбкой.
Но скоро голова Юлиана снова поникла. Пугливо ози-
раясь, опустился он на скамью; невольным движением сло-
жил руки крестообразно на груди, по обычаю монахов,
и прошептал:
- Зачем обманывать себя? Никогда этого не будет.
Я погибну. Злоба задушит меня. Слушай: каждую ночь,
после дня, проведенного на коленях в церкви, над гробами
галилейских мертвецов, я возвращаюсь домой, разбитый,
усталый, бросаюсь на постель, лицом в изголовье и рыдаю,
рыдаю и грызу его, чтобы не кричать от боли и ярости.
О, ты не знаешь еще, Арсиноя, ужаса и смрада галилей-
ского, в которых, вот уже двадцать лет, как я умираю
и все не могу умереть, потому что, видишь ли, мы, христи-
ане, живучи как змеи: рассекут надвое-срастаемся! Пре-
жде я искал утешения в добродетели теургов и мудрецов.
Тщетно! Не добродетелен я и не мудр. Я - зол и хотел бы
быть еще злее, быть сильным и страшным, как дьявол,
единственный брат мой! -Но зачем, зачем я не могу за-
быть, что есть иное, что есть красота, зачем я увидел
тебя!..
Внезапным движением, закинув прекрасные голые руки
свои, Арсиноя обвила его шею, привлекла к себе так силь-
но, так близко, что он почувствовал сквозь одежды невин-
ную свежесть тела ее, и прошептала:
- А что, если я пришла к тебе, юноша, как вещая си-
вилла, чтобы напророчить славу? Ты один живой среди
мертвых. Ты силен. Какое мне дело, что у тебя не белые,
лебединые, а страшные, черные крылья,-кривые, злые
когти, как у хищных птиц? Я люблю всех отверженных,
слышишь, Юлиан, я люблю одиноких и гордых орлов боль-
ше, чем белых лебедей. Только будь еще сильнее, еще злей!
Смей быть злым до конца. Лги, не стыдись: лучше лгать,
чем смириться. Не бойся ненависти: это буйная сила кры-
льев твоих. Хочешь, заключим союз: ты дашь мне силу,
я дам тебе красоту? Хочешь, Юлиан?..
Сквозь легкие складки древнего пеплума, теперь снова,
как некогда в палестре, видел он стройные очертания голо-
го тела Артемиды-Охотницы, и ему казалось, что все оно
просвечивает, нежное и золотистое, сквозь тщедушную
ткань.
Голова его закружилась. В лунном сумраке, окутавшем
их, он заметил, что к его губам приближаются дерзкие,
смеющиеся губы.
В последний раз подумал:
- Надо уйти. Она не любит меня и никогда не полю-
бит, хочет только власти. Это обман...
- Но тотчас же прибавил с бессильной улыбкой:
- Пусть, пусть обман!
И холод слишком чистого, неутоляющего поцелуя про-
ник до глубины его сердца, как холод смерти.
Ему казалось, что сама девственная Артемида, в про-
зрачном сумраке месяца, спустилась и лобзает его обманчи-
вым лобзанием, подобным холодному свету луны.
На следующее утро оба друга - Василий из Назианаа,
Григорий из Цезареи - встретили Юлиана в одной афин-
ской базилике.
Он стоял на коленях перед иконой и молился. Друзья
смотрели с удивлением: никогда еще не видели они в чер-
тах его такого смирения, такой ясности.
- Брат,- шепнул Василий на ухо другу,- мы согре-
шили: осудили в сердце своем праведного.
Григорий покачал головой.
- Да простит мне Господь, если я ошибся,- произнес
он медленно, не спуская пытливого взора с Юлиана,-
вспомни только, брат Василий, сколь часто в образе свет-
лейших ангелов являлся людям сам сатана, отец лжи.
На подставки лампады, имевшей форму дельфина, по-
ложены были щипцы для подвивания волос. Пламя каза-
лось бледным, потому что утренние лучи, ударявшие прямо
в занавески, наполняли уборную густым, багрово-фиолето-
вым отблеском. Шелк занавесок был окрашен самым доро-
гим из всех родов пурпура - гиацинтовым, тирским, три-
жды крашенным.
- Ипостаси? Что такое божественные Ипостаси Трои-
цы,- этого постигнуть не может никто из человеков. Я се-
годня всю ночь не спал и думал, ибо имею к тому преве-
ликую страсть. Но ничего не придумал, только голова за-
болела. Отрок, дай сюда утиральник и мыло.
Это говорил человек важного вида, с митрой на голове,
похожий на верховного жреца или азиатского владыку,-
старший брадобрей священной особы императора Констан-
ция. Бритва в искусных руках его летала с волшебною легко-
стью. Цирюльник как будто совершал таинственный обряд.
По обеим сторонам, кроме Евсевия, сановника августей-
шей опочивальни, самого могущественного человека в импе-
рии, кроме бесчисленных постельников - кубикулариев,
с различными сосудами, притираниями, полотенцами
и умывальниками, стояли два отрока-веероносца; во все
время таинства брадобрития обвевали они императора ши-
рокими тонкими опахалами в виде серебряных шестикры-
лых серафимов, сделанных наподобие тех рипид, коими
дьяконы отгоняют мух от Св. Даров во время литургии.
Цирюльник только что окончил правую щеку императо-
ра и принимался за левую, намылив ее тщательно мылом
с аравийскими духами, называвшимися Афродитиной пе-
ной. Он шептал, наклоняясь к самому уху Констанция, так,
чтобы никто не мог слышать:
- О, боголюбивейший государь, твой всеобъемлющий
ум один только может решить, что такое три Ипостаси -
Отца, Сына и Духа Святого. Не слушай епископов. Не
кaK им, а как тебе угодно! Афанасия, патриарха алексан-
дрийского, должно казнить, как строптивого и богохульно-
го мятежника. Сам Бог и создатель наш откроет твоей свя-
тыне, во что и как именно должно веровать рабам твоим.
По моему мнению, Арий верно утверждает, что было вре-
мя, когда Сына не было. Также и об Единосущии...
Но тут Констанций заглянул в огромное зеркало из от-
полированного серебра и, ощупав рукою только что выбри-
тую шелковистую поверхность правой щеки, перебил ци-
рюльника.
- Как будто бы не совсем гладко? А? Можно бы еще
раз пройтись? Что ты там говорил об Единосущии?
Цирюльник, получивший талант золота от придворных
епископов Урзакия и Валента за то, чтобы подготовить ке-
саря к новому исповеданию веры, быстро и вкрадчиво зашеп-
тал на ухо Констанция, водя бритвой, как будто лаская.
В эту минуту к императору подошел нотарий Павел, по
прозванию Катена, то есть Цепь: называли его Цепью за
то, что страшные доносы, как неразрывные звенья, опуты-
вали избранную жертву. Лицо у Павла было женоподоб-
ное, безбородое, нежное; судя по наружности, можно было
предположить в нем ангельскую кротость; глаза тусклые,
черные, с поволокой; поступь неслышная, с кошачьей пре-
лестью в мягких движениях. На верхнем плаще через пле-
чо нотария была перекинута широкая темн" синяя лента,
или перевязь,-особый знак императорской милости.
Павел Катена мягким, властным движением отстранил
брадобрея и, наклонившись к уху Констанция, шепнул:
- Письмо Юлиана. Перехватил сегодня ночью. Угодно
распечатать?
Констанций с жадностью вырвал письмо из рук Павла,
открыл и стал читать. Но разочаровался.
- Пустяки,-проговорил он,-упражнение в красноре-
чии. Посылает в подарок сто винных ягод ученому софисту,
пишет похвалу винным ягодам и числу сто.
- Это хитрость,- заметил Катена.
- Неужели,- спросил Констанций,- неужели ника-
ких доказательств?
- Никаких.
- Или он очень искусен, или же...
- Что хотела сказать твоя вечность?
- Или невинен.
- Как тебе будет угодно,- прошептал Павел.
- Как мне угодно? Я хочу быть справедливым, только
справедливым, разве ты не знаешь?.. Мне нужны доказа-
тельства.
- Подожди, будут.
Появился другой доносчик, молодой перс, по имени
Меркурий, по должности придворный стольник, почти
мальчик, желтолицый, черноглазый. Его боялись не менее,
чем Павла Катены, и шутя называли "словником сонных
видений": если пророческий сон мог иметь дурное значе-
ние для священной особы кесаря, Меркурий, подслушав
его, спешил донести. Уже многие поплатились за то, что
имели неосторожность видеть во сне, чего не следовало ви-
деть. Придворные стали уверять, что они страдают неизле-
чимой бессонницей, и завидовали жителям сказочной Атлан-
тиды, которые спят, по уверению Платона, не видя снов.
Перс, отстранив двух эфиопских скопцов, завязывав-
ших шнурки на вышитых золотыми орлами башмаках им-
ператора из ярко-зеленой кожи - цвет, присвоенный толь-
ко августейшей обуви,- обнимал ноги повелителя, целовал
их и смотрел в глаза, как собака, ласкаясь и виляя хво-
стом, смотрит в глаза господину.
- Да простит мне твоя вечность! - шептал маленький
Меркурий с детской и простодушной преданностью.-
Я не мог утерпеть, скорее прибежал к тебе; Гауденций
видел нехороший сон. Ты представился ему в разорванной
одежде, в венке из пустых колосьев, обращенных долу.
- Что это значит?
- Пустые колосья предвещают голод, а разорванный
пурпур... я не смею...
- Болезнь?
- Может быть, хуже. Жена Гауденция призналась
мне, что он совещался с гадателями: Бог знает, что они
сказали ему...
- Хорошо, потом поговорим. Приходи вечером.
- Нет, сейчас! Дозволь пытку, легкую, без огня.
Еще дело о скатертях...
- О каких скатертях?
- Разве забыл? На одном пиру в Аквитании стол на-
крыт был двумя скатертями, окаймленными пурпуром так
широко, что они образовали как бы царскую хламиду.
- Шире двух пальцев? Я по закону допустил каймы
в два пальца!
- О, гораздо шире! Настоящая, говорю, император-
ская хламида. Подумай, на скатерти такое святотатственное
украшение!..
Меркурий не успевал высказать всех накопившихся до-
носов:
- В Дафне родился урод,-бормотал он, спеша и за-
пинаясь.- Четыре уха, четыре глаза, два клыка, весь
в шерсти; прорицатели говорят, дурной знак - к разделе-
нию священной империи.
- Посмотрим. Напиши все, по порядку, и представь.
Император кончал утренний наряд. Он глянул еще раз
в зеркало и тонкой кисточкой захватил немного румян из
серебряного ковчежца филигранной работы, подобия
маленькой раки для мощей, с крестиком на крышке: Кон-
станций был набожен; бесчисленные финифтяные крестики
и начальные буквы имени Христова виднелись во всех
углах, на всех безделушках; особый род драгоценнейших
румян, называвшихся "пурпуриссима", приготовляли из
розовой пены, которую снимали с кипящего в котлах сока
пурпурных раковин; кисточкой с этими румянами Констан-
ций искусно провел по своим смуглым и сухим щекам. Из
комнаты, называемой "порфирия", где, в особом пятиба-
шенном шкафу, "пентапиргионе", хранились царские одеж-
ды, евнухи вынесли императорскую далматику, жесткую,
почти не гнущуюся, тяжелую от драгоценных камней и зо-
лота, с вытканными по аметистовому пурпуру крылатыми
львами и змеями.
В тот день в главной зале медиоланского дворца дол-
жен был происходить церковный собор.
Туда направился император по сквозному мраморному
ходу. Дворцовые стражи - палатины стояли в два ряда, не-
мые, как изваяния, с поднятыми копьями в четырнадцать
локтей длины. Предносимая Сановником Августейших
Щедрот - Comes Sacrarum Largitionum - золототканая
Константинова хоругвь - Лабарум, с монограммой Христа,
блистала и шелестела. Стражи - безмолвники, silentiarii,
бежали впереди и мановением рук призывали всех к благо-
говейной тишине.
В галерее император встретился со своей супругой Ев-
севией Аврелией. Это была женщина уже не молодая,
с бледным и усталым лицом, с тонкими и благородными
чертами; иногда злая насмешка вспыхивала в ее проница-
тельных глазах.
Императрица, сложив руки на омофоре, усыпанном
рубинами и сапфирами, ограненными наподобие сердец,
склонила голову и произнесла обычное утреннее привет-
ствие:
- Я пришла насладиться твоим лицезрением, боголю-
безнейший супруг мой. Как изволила почивать твоя свя-
тость?
Потом, по ее знаку, поддерживавшие ее под руки две
придворные матроны, Ефросиния и Феофания, немного
отошли, и она тихо сказала супругу:
- Сегодня должен представиться тебе Юлиан. Будь
с ним милостив. Не верь доносчикам. Это несчастный и не-
винный отрок. Господь тебя наградит, если ты помилуешь
его, государь!
- Ты просишь за него?
Жена и муж обменялись быстрыми взглядами.
- Я знаю,- молвила она,- ты веришь мне всегда: по-
верь и на этот раз. Юлиан-твой верный раб. Не откажи,
будь с ним ласков...
И она подарила мужа одной из тех улыбок, которые все
еще сохраняли власть над сердцем его.
В портике, отделенном от главной залы ковровой заве-
сой, за которой император любил подслушивать то, что
происходило на соборе, подошел к нему монах с крестооб-
разным гуменцом на голове, в тунике с куколем, из грубой
темной ткани. То был Юлиан.
Он склонил колени перед Констанцием, сотворил зем-
ное метание и, поцеловав край императорской далматики,
сказал:
- Приветствую благодетеля моего, победоносного, ве-
ликого, вечного кесаря августа Констанция. Да помилует
меня твоя святость!
- Мы рады тебя видеть, сын наш.
Двоюродный брат Юлиана милостиво приблизил свою
руку к самым губам его. Юлиан прикоснулся к этой ру-
ке, на которой была кровь его отца, брата - всех
родных.
Монах встал, бледный, с горящими глазами, устремлены
ными на врага. Он сжимал рукоять кинжала, скрытого под
складками одежды.
Маленькие свинцово-серые глазки Констанция свети-
лись тщеславием, и только изредка хитрая осторожность
вспыхивала в них. Он был невысокого роста, головой ниже
Юлиана, широкоплеч, по-видимому, силен и крепок, но
с ногами уродливо выгнутыми, как у старых наездников;
смуглая кожа на гладких висках и скулах неприятно лосни-
лась; тонкие губы были строго сжаты, как у людей, любя-
щих, больше всего в жизни, порядок и точность: такое вЫ-
ражение бывает у старых школьных учителей.
Юлиану все это казалось ненавистным. Он чувствовал,
как слепое животное бешенство овладевает им; не в силах
произнести слова, потупил глаза и тяжело дышал.
Констанций усмехнулся, подумав, что юноша не вынес
царственного взора его - смущен неземным величием рим-
ского кесаря. Он произнес напыщенно и милостиво:
- Не бойся, отрок! Иди с миром. Наше добротолю-
бие не причинит тебе зла и впредь не покинет твоего си-
ротства благодеяниями.
Юлиан вошел в залу церковного собора, а император
стал около самого ковра, приложил к нему ухо и с хитрой
усмешкой начал прислушиваться.
Он узнал голос главного начальника государственной
почты, Гауденция, того самого, который видел дурной
сон:
- Собор за собором! - жаловался Гауденций какому-
то вельможе.-То в Сирмии, то в Сардике, то в Антио-
хии, то в Константинополе. Спорят и не могут согласиться
об Единосущии. Но надо же и почтовых лошадей пожа-
леть! Епископы скачут, сломя голову, с казенными подо-
рожными. То вперед, то назад, то с Востока, то с Запада.
А за ними целые тучи пресвитеров, дьяконов, церковных
служителей, писцов. Разорение! На десять почтовых кляч
едва ли и одна найдется, не заморенная епископами. Еще
пять соборов,- и все мои лошади поколеют, а от государ-
ственных подвод колеса отвалятся. Право! И заметь, что
епископы все-таки не придут к соглашению об Ипостасях
и Единосущии!
- Зачем же, славнейший Гауденций, не составишь ты
об этом донесения кесарю?
- Боюсь, не поверят и обвинят в безбожии, в неуваже-
нии к нуждам церкви.
В огромной круглой зале, с круглым сводом и столбами
из зеленовато-жилистого фригийского мрамора, было душ-
но. Косые лучи падали в окна, находившиеся под сводом.
Шум голосов напоминал жужжание пчелиного улья.
На возвышении приготовлен был трон императора -
sella aurea со львиными лапами из слоновой кости, которые
перекрещивались, как на складных курульных креслах древ-
неримских консулов.
Около трона пресвитер Пафнутий, с простодушным ли-
цом, разгоревшимся от спора, утверждал:
- Я, Пафнутий, как приял от отцов, так и содержу
в мыслях! По символу, иже во святых отца нашего Афа-
насия, патриарха Александрийского, должно воздавать по-
клонение Единице в Троице и Троице в Единице. Отец-
Бог, Сын - Бог, Дух Святой -Бог, впрочем, не три Бога,
но един.
И точно сокрушая невидимого врага, со всего размаха
ударил он огромным кулаком правой руки в левую ладонь
и обвел всех торжествующим взглядом:
- Как приял, так и содержу в мыслях!
- А? Что? Что он такое говорят? -спрашивал Озий,
столетний старец, современник великого Никейского собо-
ра.-Где мой рожок?
Беспомощное недоумение выражалось на лице его. Он
был глух, почти слеп, с длинной, седой бородой. Дьякон
приставил слуховой рожок к уху старика.
За стихарь Пафнутия с умоляющим видом цеплялся
бледный и худенький монах-постник:
- Отче Пафнутий! -старался он перекричать его.-
Что же это такое? -Из-за одного, все из-за одного слова:
подобносущный, или единосущный!
И, хватаясь за одежду Пафнутия, монах рассказал ему об
ужасах, которые видел в Александрии и Константинополе.
Ариане тем, кто не хочет принимать св. Тайн в ерети-
ческих церквах, открывают рот деревянными снарядами,
состоящими из двух соединенных палок, наподобие рога-
тины, и насильно вкладывают Причастие; детей пытают;
женам раздавливают в тисках или выжигают раскаленным
железом сосцы; в церкви св. Апостолов произошла такая
драка между арианами и православными, что кровь напол-
нила дождевую цистерну и со ступеней паперти лилась на
площадь; в Александрии правитель Себастиан избил колю-
чими пальмовыми ветвями православных девственниц, так
что многие умерли, и непогребенные, обесчещенные тела
лежали перед городскими воротами.-И все это даже не
из-за одного слова, а из-за одной буквы, из-за одной йоты.
отличающей греческое слово единосущный - oiAOOUO, iли
от подобносущный-o^OlOKCHOg.
- Отче Пафнутий,- твердил кроткий бледный мо-
нах,- из-за одной йоты! И главное, в Священном-то Писа-
нии нет даже слова узия-сущность! Из-за чего же мы
спорим и терзаем друг друга? Подумай, отче, как ужасно
такое наше злонравие!..
- Так что же? - перебил его Пафнутий нетерпели-
во.- Неужели примириться с окаянными богохульниками,
псами, изблевавшими из еретического сердца, что было
время, когда Сына не было?
- Един Пастырь, едино стадо,- робко защищался мо-
нах.-Уступим...
Но Пафнутий не слушал его. Он кричал так, что жилы
напрягались на шее и висках его, покрытых каплями пота.
- Да умолкнут богоненавистники! Да не будет, да не
будет сего! Арианскую гнусную ересь анафематствую! Как
приял от отцов, так и содержу в мыслях!
Столетний Озий одобрительно и беспомощно кивал се-
дой головой.
- Что ты как будто притих, авва Дорофей? Мало се-
годня споришь. Или прискучило? - спрашивал желчно-
го, юркого старичка высокий, бледный и красивый, с волни-
стыми, необыкновенно длинными, черными, как смоль, во-
лосами, пресвитер Фива.
- Охрип, брат Фива. И хочу говорить, да голоса нет.
Натрудил себе горло намедни, как низлагали проклятых
акакиян: второй день хриплю.
- Ты бы, отче, сырым яйцом горло пополоскал: весь-
ма облегчает.
В другом конце залы спорил Аэтий, дьякон Антиохий-
ский, самый крайний из учеников Ария; его называли без-
божным,- афеем, за кощунственное учение о Св. Троице.
Лицо у него было веселое и насмешливое. Жизнь Аэтия
отличалась разнообразием: он был поочередно рабом, мед-
ником, поденщиком, ритором, лекарем, учеником алексан-
дрийских философов и, наконец, дьяконом.
- Бог Отец по сущности чужд Богу Сыну - пропове-
довал Аэтий, наслаждаясь ужасом слушателей.-Есть
Троица. Но Ипостаси различествуют в славе. Бог неизре-
чен для Сына, потому что несказанно то, что Он есть сам
в Себе. Даже Сын не знает сущности Своей, ибо имеюще-
му начало невозможно представить или объять умом Без-
начального.
- Не богохульствуй! - в негодовании воскликнул Фе-
ойа, епископ Мармарикский.- Доколе же прострется, бра-
тья мои, сатанинская дерзость еретиков?
- Сладкоречием своим,-добавил наставительно Соф-
роний, епископ Помпеополиса,- не вводи в заблуждений
простодушных.
- Укажите мне на какие-нибудь философские дово-
ды - и я соглашусь. Но крики и ругательства доказывают
только бессилие,- возразил Аэтий спокойно.
-В Писании сказано...-Начал было Софроний.
- Какое мне дело до Писания? Бог дал разум людям,
чтобы познавать Его. Я верю в диалектику, а не в букву
Писания. Рассуждайте со мной, придерживаясь категорий
и силлогизмов Аристотеля.
И с презрительной улыбкой завернулся он в свой дья-
конский стихарь, как Диоген в цинический плащ.
Некоторые епископы уже начали приходить к общему
исповеданию, друг Другу уступая, как вдруг вмешался
в разговор их арианин, Нарцисс из Нерониады, знаток
всех соборных постановлений, символов и канонов, человек,
которого не любили, обвиняли в прелюбодеянии, лихоимст-
ве, но все-таки уважали за ученость:
- Ересь! - объявил он епископам кратко и невозму-
тимо.
- Как ересь? Почему ересь? - произнесло несколько
голосов.
- Объявлено сие ересью еще на соборе в Ганграх
Пафлагонских.
У Нарцисса были маленькие косые глаза, сверкавшие
злобным блеском, такая же злобная и кривая улыбка на
тонких губах; волосы, с проседью, жесткие, как щетина;
казалось, все черты лица его перекосились от злобы.
- В Ганграх Пафлагонских!- повторили епископы
в отчаянии.-А мы и забыли об этом соборе... Что же де-
лать, братья?
Нарцисс, обводя всех косыми глазами, торжест-
вовал.
- Господи, помилуй нас, грешных!-восклицал доб-
рый и простодушный епископ Евзой.-Ничего не разумею.
Запутался. Голова кругом идет: o^oowlOg, o^olovalog,
единосущный, неединосущный, подобья. Ипостаси - в ушах
звенит от греческих слов. Хожу как в тумане и сам не знаю,
во что верю, во что не верю, где ересь, где не ересь. Госпо-
ди Иисусе Христе, помоги нам! Погибаем в сетях дьяволь-
ских!
В это мгновение шум и крики умолкли. На амвон взо-
шел один из придворных любимцев императора, епископ
Урзакий Сингидонский; в руках держал он длинную перга-
ментную хартию. Два скорописца перед раскрытыми кни-
гами приготовились записывать прения собора, очинив тон-
кие перья из египетского тростника - каламуса. Урзакий
читал повеление императора, обращенное к епископам:
"Констанций Победитель Триумфатор, досточтимый
и вечный Август- всем собравшимся в Медиолане епи-
скепам".
Он требовал от собора низложения Афанасия, патриар-
ха Александрийского, в грубых и непристойных словах;
называл всеми чтимого, святого старца "негоднейшим из
людей, изменником, сообщником буйного и гнусного Мак-
сенция".
Придворные льстецы - Валент, Евсевий, Аксентий ста-
ли подписывать хартию. Но в толпе послышался ропот:
- Окаянная прелесть, велемудрые ухищрения ариан-
ских христоборцев! Не дадим патриарха в обиду!
- Кесарь называет себя вечным. Никто не вечен кроме
Бога. Кощунство!
Последние слова явственно услышал Кодстанций, сто-
явший за ковром.
Вдруг отдернул он завесу и вступил в залу собора.
Копьеносцы окружали его. Лицо императора было гневно.
Наступило молчание.
- Что это? Что это? -повторял слепой старец Озий;
на лице его были недоумение и тревога.
- Отцы!-начал император, сдерживая гнев.-По-
звольте мне, служителю Всеблагого, довести, под Промыс-
лом Его, ревность мою до конца. Афанасий, мятежник,
первый нарушитель вселенского мира...
Опять послышался ропот в толпе.
Констанций умолк и с удивлением обвел глазами епи-
скопов. Чей-то голос произнес:
- Гнусную арианскую ересь анафематствуем!
- Вера, на которую восстаете вы,-возразил импера-
тор,- наша вера. Если она еретическая,- почему же Гос-
подь Вседержитель даровал нам победу над всеми нашими
супостатами - Констаном, Ветранионом, Галлом, буйным
и гнусным Максенцием? Почему сам Бог вложил в нашу
священную десницу державу мира?
Отцы безмолвствовали. Тогда придворный льстец, Ва-
лент, епископ Мурзийский, наклонился с подобострастным
смирением:
- Бог откроет истину мудрости твоей, боголюбезней-
ший владыка! То, во что ты веруешь, не может быть ере-
сью. Недаром Кирилл Иерусалимский видел чудотворное
знамение на небе в день твоей победы над Максенцием,-
крест, окруженный радугой.
- Я так хочу! - прервал его Констанций, подыма-
ясь.-Афанасий будет низложен властью, данной нам от
Бога. Молитесь, дабы прекратились наконец всякие распри
и словопрения, уничтожена была злоименная и человеко-
убийственная ересь сабеллиан, приверженцев негоднейшего
Афанасия, воссияла же в сердцах у всех истина...
Вдруг лицо его побледнело; слова замерли на губах.
- Что это? Как пустили?..
Констанций указывал на высокого старика, с лицом су-
ровым и величественным: то был гонимый и низложенный
за веру Пиктавийский епископ Иларий, один из злейших
врагов императора-арианина. Он самовольно пришел на со-
бор, может быть, думая найти мученическую смерть.
Старик поднял руку к небу, как будто призывая про-
клятие на голову императора, и громкий голос его раздал-
ся в тишине собора:
- Братья, се грядет Христос, ибо Антихрист уже побе-
дил. Антихрист-Констанций! Не по хребту ударяет нас,
а ласкает по чреву; не в темницы бросает, а прельщает
в царских чертогах. Кесарь, слушай: говорю тебе то, что
сказал бы Нерону, Декию, Максимиану, явным гонителям
церкви: ты - убийца не человеков, а самой Любви Божест-
венной! Нерон, Декий, Максимиан более служили Богу,
чем ты: при них мы побеждали дьявола; при них лилась
кровь мучеников, очистившая землю, и мертвые кости тво-
рили чудеса. А ты, свирепейший, убиваешь, но не даешь
нам славы смерти! Господи, пошли нам явного мучителя,
нелицемерного врага, подобного Нерону и Декию, дабы
благодатное и страшное орудие гнева Твоего воскресило
церковь, растленную лобзаниями Иуды-Констанция!..
Император поднял руку в ярости:
- Схватить, схватить его-и мятежников!-прого-
ворил он, задыхаясь и указывая на Илария.
Палатины и щитоносцы бросились на епископов. Про-
изошло смятение. Сверкнули мечи.
Илария, с грубыми оскорблениями, срывая омофор,
епитрахиль и фелонь, потащили воины.
Многие в ужасе, устремляясь к дверям, падали, дави-
ли и топтали друг друга.
Один из юношей-скорописцев вскочил на окно, желая
выпрыгнуть на двор, но воин уцепился за длинную одежду
его и не пускал. Стол с чернильницами опрокинули, и крас-
ные чернила разлились по синему яшмовому полу. При ви-
де этой багровой лужи стали кричать:
- Кровь! Кровь! Бегите!
Другие вопили:
- Смерть врагам благочестивейшего августа!
Пафнутий громовым голосом возглашал, увлекаемый
двумя легионерами:
- Признаю собор Никейский, ересь арианскую анафе-
матствую!
Многие продолжали кричать:
- Единосущный!
Другие:
- Да не будет сего! Подобносущный!
Третьи:
- Несходный, сиречь, аномэон, аномэон!-Умолкни-
т...
