Дмитрий Сергееевич Мережковский. Юлиан Отступник
страница №4
... как мыши.А когда Афродите голову отбили, так из шеи главный
выскочил, вот с какими рогами, а хвост облезный, голый,
без шерсти, как у паршивого пса...
Кто-то недоверчиво заметил:
- Не спорю. Может быть, вы и видели бесов, только,
когда разбивали намедни в Газе идола Зевса, то внутри
и бесов не было, а такая пакость, что стыдно сказать.
С виду-важный, страшный: слоновая кость, золото, в
руках молнии. А внутри-паутина, крысы, пыль, ржавые
перекладины, рычаги, гвозди, вонючий деготь и еще черт
знает, какая дрянь. Вот вам и боги!
Ямвлик, бледный, как полотно, с потухшими глазами,
взял за руку Юлиана и отвел его в сторону.
- Посмотри, видишь - двое? Это доносчики Констан-
ция. Твоего брата Галла увезли уже в Константинополь
под стражей. Берегись! Сегодня же пошлют донос...
- Что делать, учитель? Я привык. Знаю: они давно
следят за мной...
- Давно?.. Зачем же ты мне не сказал?
И рука его дрогнула в руке Юлиана.
- Чего они шепчутся? Смотрите-уж не безбожники
ли это? Эй, старикашка, пошевеливайся, дров неси! -
закричал им оборванец, который чувствовал себя победи-
телем.
Ямвлик шепнул Юлиану:
- Будем презирать и покоримся. Не все ли равно?
Богов не может оскорбить людская глупость.
Божественный взял полено из рук христианина
и бросил в костер. Юлиан не верил глазам. Но доносчи-
ки смотрели на него с улыбкой, пытливо и пристально.
Тогда слабость, привычка- к лицемерию, презрение к се-
бе и к людям, злорадство овладели душой Юлиана. Чув-
ствуя за спиной своей взоры доносчиков, подошел он
к связке дров, выбрал самое большое полено и после Ямв-
лика бросил его в костер, на котором уже таяло тело ис-
калеченной богини. Он видел, как расплавленное серебро
струилось по лицу ее, подобно каплям предсмертного по-
та; а на устах по-прежнему была непобедимая, спокойная
улыбка.
- Посмотри на людей в черных одеждах, Юлиан. Это
вечерние тени, тени смерти. Скоро не будет ни одной бе-
лой одежды, ни одного куска мрамора, озаренного солн-
цем. Кончено!
Так говорил юный софист Антонин, сын египетской
пророчицы Созипатры и неоплатоника Эдезия. Он стоял
с Юлианом на большой высокой площади перед жертвен-
ником Пергамским, залитой солнцем, окруженной голубым
небом. На подножии храма была изваяна Гигантомахия,
борьба титанов и богов: боги торжествовали; копыта кры-
латых коней попирали змеевидные ноги титанов.
Антонин указал Юлиану на изваяния.
- Олимпийцы победили древних богов; теперь олим-
пийцев победят новые боги. Храмы будут гробницами...
Антонин был стройный юноша; некоторые очертания
тела и лица его напоминали Аполлона Пифийского; но
уже много лет страдал он неизлечимым недугом;
странно было видеть это чисто эллинское, прекрасное лицо
желтым, исхудалым, с выражением тоски, новой болезни,
чуждой лицам древних мужей.
- Об одном молю я богов,- продолжал Антонин,-
чтобы не видеть мне этой варварской ночи, чтобы раньше
умереть. Риторы, софисты, ученые, поэты, художники,
любители эллинской мудрости, все мы - лишние. Опозда-
ли. Кончено!
- А если не кончено? - проговорил Юлиан тихо, как
будто про себя.
- Нет, кончено! Мы больные, слишком слабые...
Лицо девятнадцатилетнего Юлиана казалось почти та-
ким же худым и бледным, как лицо Антонина; выдающая-
ся нижняя губа придавала ему выражение угрюмой над-
менности; густые брови хмурились со злобным упрямст-
вом; около некрасивого, слишком большого носа выступа-
ли ранние морщины; глаза блестели сухим, лихорадочным
блеском. Он был одет, как христианские послушники.
Днем, как прежде, посещал церкви, гробницы мучеников,
читал с амвона Писание, готовился к пострижению в мона-
хи. Иногда лицемерие это казалось ему тщетным: он знал,
какая судьба постигла Галла; знал, что брату не миновать
смерти. И сам, день за днем, месяц за месяцем, жил в по-
стоянном ожидании смерти.
Ночи проводил в книгохранилище Пергамском, где
изучал творения знаменитого врага христиан, ритора Ли-
бания; посещал уроки греческих софистов - Эдезия Пер-
гамского, Хризанфия Сардийского, Приска из Феспротии,
Евсевия из Минда, Проэрезия, Нимфидиана.
Они говорили ему о том, что он уже слышал от Ямвли-
ка: о триединстве неоплатоников, о священном восторге.
- Нет, все это не то,- думал Юлиан,- главное скры-
вают они от меня.
Приск, подражавший Пифагору, пять лет провел в
молчании; не ел ничего, имеющего жизнь; не употреблял
ни шерстяной ткани, ни кожаных сандалий; ткань одежды
его была растительной, так же как пища; он носил пифаго-
рейскую хламиду из чистого белого льна, сандалии из
пальмовых ветвей. "В наш век,- говорил он,- главное -
уметь молчать и думать о том, чтобы погибнуть с достоин-
ством". И Приск с достоинством, презирая всех, ждал то-
го, что считал гибелью,- победы христиан над эллинами.
Хитрый и осторожный Хризанфий, когда речь заходи-
ла о богах, подымал глаза к небу, уверяя, что не смеет
о них говорить, так как ничего не знает, а что прежде
знал — забыл и другим советует забыть; с магии, о чуде-
сах, о видениях и слышать не хотел, утверждая, что все
это обманы, воспрещенные законами римской империи.
Юлиан плохо ел, мало спал; кровь его кипела от стра-
стного нетерпения. Каждое утро, просыпаясь, он думал:
"не сегодня ли?"
Бедным, запуганным теургам-философам надоел он
своими расспросами о таинствах, о чудесах. Некоторые над
ним подсмеивались-особенно Хризанфий; у него была
хитрая лисья усмешка и привычка соглашаться с теми
мнениями, которые считал он за величайшие нелепости.
Однажды Эдезий, старик умный, боязливый и добрый,
сжалиЕШиеь над Юлианом, сказал:
- Дитя, я хочу умереть спокойно. Ты еще молод. Ос-
тавь меня; ступай к моим ученикам; они откроют тебе все.
Да, есть многое, о чем боимся мы говорить... Когда ты бу-
дешь посвящен в таинства, то, может быть, устыдишься, что
родился только человеком, что до сей поры оставался им.
Евсевий из Минда, ученик Эдезия, был человек желч-
ный и завистливый.
- Чудес больше нет,-объявил он Юлиану.-И не
жди. Люди надоели богам. Магия - вздор. Глупы те, кто
в нее верит. Но, если тебе наскучила мудрость, и ты не-
пременно хочешь быть обманутым, ступай к Максиму. Он
презирает нашу диалектику, а сам... Впрочем, о друзьях
я не люблю говорить дурно. Лучше послушай, что случи-
лось недавно в одном подземном храме Гекаты, куда нас
привел Максим показывать свое искусство. Когда мы во-
шли и помолились богине, он сказал: "садитесь - вы уви-
дите чудо". Мы сели. Он бросил на алтарь зерно фимиа-
ма, что-то пробормотал, должно быть, заклятие. И мы
ясно увидели, как изваяние Гекаты улыбнулось. Максим
сказал: "не бойтесь, сейчас вы увидите, как обе лампады
в руках богини зажгутся. Смотрите!" Не успел он кончить,
как лампады зажглись.
- Чудо совершилось! - воскликнул Юлиан.
- Да, да. Мы были в таком смущении, что упали ниц.
Но когда я вышел из храма, то подумал: "Что же это?
Достойно ли мудрости то, что делает Максим? Читай кни-
ги, читай Пифагора, Платона, Порфирия-вот где най-
дешь мудрость. Не прекраснее ли всяких чудес- очище-
ние сердца божественной диалектикой?"
Юлиан уже не слушал. Он взглянул горящими глазами
на бледное желчное лицо Евсевия и сказал, уходя из школы:
- Оставайтесь вы с вашими книгами и диалектикой.
Я хочу жизни и веры. А разве может быть вера без чуда?
Благодарю тебя, Евсевий. Ты указал мне человека, кото-
рого я давно искал.
Софист взглянул с ядовитой усмешкой и произнес
ему вслед:
- Ну, племянник Константина, недалеко же ты ушел
от дяди. Сократу, чтобы верить, не надо было чудес.
Ровно в полночь, в преддверьи большой залы мисте-
рий, Юлиан сложил одежду послушника, и мистатоги -
жрецы, посвящающие в таинства, облекли его в хитон
иерофантов из волокон чистого египетского папируса;
в руки дали ему пальмовую ветвь; ноги остались босыми.
Он вошел в низкую длинную залу.
Двойной ряд столбов из орихалка - зеленоватой ме-
ди - поддерживал своды; каждый столб изображал двух
перевившихся змей; от орихалка отделялся запах меди.
У колонн стояли курильницы на тонких высоких нож-
ках; огненные языки трепетали, и клубы белого дыма на-
полняли залу.
В дальнем конце слабо мерцали два золотых крылатых
ассирийских быка; они поддерживали великолепный пре-
стол; на нем восседал, подобный богу, в длинном черном
одеянии, затканном золотом, облитом потоками смарагдов
и карбункулов, сам великий иерофант - Максим Эфесский.
Протяжный голос иеродула возвестил начало таинств:
- Если есть в этом собрании безбожник, или христиа-
нин, или эпикуреец,- да изыдет!
Юлиана предупредили об ответах посвящаемого. Он
произнес:
- Христиане - да изыдут!
Хор иеродулов, скрытый во мраке, подхватил унылым
напевом:
- Двери! Двери! Христиане да изыдут! Да изыдут
безбожники!
Тогда выступили из мрака двадцать четыре отрока;
они были голы; у каждого в руках блестел серебряный
полукруглый ситр, похожий на серп новой луны; только
острые концы серпа соединялись в полную окружность,
и в них были вставлены тонкие спицы, содрогавшиеся от
малейшего прикосновения. Отроки, все сразу, подняли
ситры над головою, ударили однообразным движением
пальцев в эти продольные палочки,- и ситры зазвенели
жалобно, томно.
Максим подал знак.
Кто-то приблизился к Юлиану сзади и, крепко завязав
ему глаза платком, произнес:
- Иди! Не бойся ни воды, ни огня, ни духа, ни тела,
ни жизни, ни смерти!
Его повели. С железным скрипом отворилась дверь,
должно быть, заржавленная; его впустили в нее, спертый
воздух пахнул ему в лицо; под ногами были скользкие
крутые ступени.
Он начал спускаться по бесконечной лестнице. Тишина
была мертвая. Пахло плесенью. Ему казалось, что он глу-
боко под землею.
Лестница кончилась. Теперь он шел по узкому ходу.
Руки могли ощупать стены.
Вдруг босыми ногами почувствовал он сырость; зажур-
чали струйки; вода покрыла ему ступни. Он продолжал
идти. С каждым шагом уровень воды подымался, достиг
Щиколотки, потом колена, наконец бедра. Зубы его стуча-
ли от холода. Он продолжал идти. Вода поднялась до гру-
ди. Он подумал: "Может быть, это - обман: не хочет ли
Максим умертвить меня в угоду Констанцию?" Но он
продолжал идти.
Вода уменьшилась.
Вдруг жар, как из кузницы, повеял в лицо; земля ста-
ла жечь ноги; казалось - он приближается к раскаленной
печи; кровь стучала в виски; иногда становилось так жар-
ко, как будто к самому лицу подносили факел или расплав-
ленное железо. Он продолжал идти.
Жар уменьшился. Но дыхание сперлось от тяжелого
зловония; он споткнулся о что-то круглое, потом-еще и еще;
он догадался по запаху, что это мертвые черепа и кости.
Ему казалось, что кто-то идет рядом-беззвучно,
скользя, как тень. Холодная рука схватила его руку. Он
вскрикнул. Потом уже две руки стали тихонько хватать
его, цепляться за одежду. Он заметил, что сухая кожа на
них шелушится, и сквозь нее выступают голые кости.
В том, как эти руки цеплялись за одежду, была игривая
и отвратительная ласковость, как у развратных женщин.
Юлиан почувствовал на щеке своей дыхание; в нем был
запах тления и могильная сырость. И вдруг над самым
ухом - быстрый, быстрый, быстрый шепот, подобный шур-
шанию осенних листьев в полночь:
- Это - я, это - я, я. Разве ты не узнаешь меня?
Это - я.
- Кто ты? - молвил он и вспомнил, что нарушил
обет молчания.
- Я, я. Хочешь, я сниму с глаз твоих повязку, и ты
узнаешь все, ты увидишь меня?..
Костяные пальцы, с той же мерзкой, веселой торопли-
востью, закопошились на лице его, чтобы снять повязку.
Холод смерти проник до глубины сердца его, и неволь-
но, привычным движением, перекрестился он трижды, как
бывало в детстве, когда видел страшный сон.
Раздался удар грома, земля под ногами всколыхну-
лась; он почувствовал, что падает куда-то, и потерял со-
знание.
Когда Юлиан пришел в себя, повязки больше не было
на глазах его; он лежал на мягких подушках в огромной,
слабо освещенной пещере; ему давали нюхать ткань, про-
питанную крепкими духами.
Против ложа Юлиана стоял голый исхудалый человек
с темно-коричневой кожей; это был индийский гимносо-
фист, помощник Максима. Он держал неподвижно над
своей головой блестящий медный круг. Кто-то сказал
Юлиану:
- Смотри!
И он устремил глаза на круг, сверкавший ослепитель-
но, до боли. Он смотрел долго. Очертания предметов сли-
лись в тумане. Он чувствовал приятную успокоительную
слабость в теле; ему казалось, что светлый круг сияет уже
не извне, а в нем; веки опускались, и на губах бродила
усталая покорная улыбка; он отдавался обаянию света.
Кто-то несколько раз провел по голове его рукою
и спросил:
- Спишь?
- Да.
- Смотри мне в глаза.
Юлиан с усилием поднял веки и увидел, что к нему
наклоняется Максим.
Это был семидесятилетний старик; белая, как снег,
борода падала почти до пояса; волосы до плеч были
с легким золотистым оттенком сквозь седину; на щеках
и на лбу темнели глубокие морщины, полные не страда-
нием, а мудростью и волей; на тонких губах скользила
двусмысленная улыбка: такая улыбка бывает у очень
умных, лживых и обольстительных женщин; но больше
всего Юлиану понравились глаза Максима: под седыми,
нависшими бровями, маленькие, сверкающие, быстрые,
они были проницательны, насмешливы и ласковы. Иеро-
фант спросил:
-Хочешь видеть древнего Титана?
- Хочу,-ответил Юлиан.
- Смотри же.
И волшебник указал ему в глубину пещеры, где стоял
орихалковый треножник. С него подымалась клубящейся
громадой туча белого дыма. Раздался голос, подобный
голосу бури,- вся пещера дрогнула.
- Геркулес, Геркулес, освободи меня!
Голубое небо блеснуло между разорванными тучами.
Юлиан лежал с неподвижным, бледным лицом, с полуза-
крытыми веками, смотрел на быстрые легкие образы, про-
носившиеся перед ним, и ему казалось, что не сам он их
видит, а кто-то другой ему приказывает видеть.
Ему снились тучи, снежные горы; где-то внизу, долж-
но быть, в бездне, шумело море. Он увидел огромное тело;
ноги и руки были прикованы обручами к скале; коршун
клевал печень Титана; капли черной крови струились по
бедрам; цепи звенели; он метался от боли:
- Освободи меня. Геркулес!
И Титан поднял голову; глаза его встретились с глаза-
ми Юлиана.
- Кто ты? Кого ты зовешь? - с тяжелым усилием
спросил Юлиан, как человек, говорящий во сне.
- Тебя.
- Я - слабый смертный.
- Ты -мой брат: освободи меня.
- Кто заковал тебя снова?
- Смиренные, кроткие, прощающие врагам из тру-
сости, рабы, рабы! Освободи меня!
- Чем я могу?..
- Будь, как я.
Тучи потемнели, заклубились; гром загудел вдали;
сверкнула молния; коршун взвился с криком; капли кро-
ви падали с его клюва. Но сильнее грома звучал голос
Титана:
- Освободи меня. Геркулес!
Потом все закрыли тучи дыма, поднявшиеся с тре-
ножника.
Юлиан на мгновение очнулся. Иерофант спросил:
- Хочешь видеть Отверженного?
- Хочу.
- Смотри.
Юлиан опять полузакрыл глаза и предался легкому
очарованию сна.
В белом дыме появились слабые очертания головы
и двух исполинских крыльев; перья висели поникшие, как
ветви плакучей ивы, и голубоватый свет дрожал на них.
Кто-то позвал его далеким, слабым голосом, как умерший
Друг:
- Юлиан! Юлиан! Отрекись во имя мое от Христа.
Юлиан молчал. Максим прошептал ему на ухо: "Если
хочешь увидеть Великого Ангела,- отрекись".
Тогда Юлиан произнес:
- Отрекаюсь.
Над головой видения, сквозь туман, сверкнула утрен-
няя звезда, звезда Денницы. И Ангел повторил:
- Юлиан, отрекись во имя мое от Христа.
- Отрекаюсь.
И в третий раз промолвил Ангел уже громким, близ-
ким и торжествующим голосом: "Отрекись!" - и в третий
раз Юлиан повторил:
- Отрекаюсь.
И Ангел сказал;
- Я- Денница. Я- Звезда Ут-
ренняя. Приди ко мне.
- Кто ты?
- Я - Светоносный.
- Как ты прекрасен!
- Будь подобен мне.
- Какая печаль в глазах твоих!
- Я страдаю за всех живущих. Не надо рождения, не
надо смерти. Придите ко мне. Я - тень, я - покой, я -
свобода.
- Как зовут тебя люди?
- Злом.
- Ты - зло!
- Я восстал.
- На кого?
- На Того, Кому я равен. Он хотел быть один, но
нас - двое.
- Дай мне быть, как ты.
- Восстань, как я. Я дам тебе силу.
Ангел исчез. Налетевший вихрь всколебал пламя тре-
ножника;-оно приникло к земле, расстилаясь по ней.
Потом треножник опрокинут был вихрем, и пламя потух-
ло. Во мраке послышался топот, визг, стенанье, как будто
невидимое, неисчислимое войско, бегущее от врага, летело
по воздуху. Юлиан, объятый ужасом, пал лицом на землю,
и длинная, черная одежда иерофанта билась над ним по вет-
ру. "Бегите, бегите!"-вопили несметные голоса.-"Врата
адовы разверзаются. Это Он, это Он, это Он-Победитель!"
Ветер свистал в ушах Юлиана. И легионы за легиона-
ми мчались над ним. Вдруг, после подземного удара, сразу
воцарилась тишина -и небесное дуновение промчалось
в ней, как в середине кроткой летней ночи. Тогда чей-то
голос произнес:
- Савл! Савл! Зачем ты гонишь Меня?
Юлиану казалось, что он уже слышал голос этот когда-
то в незапамятном детстве.
Потом снова, но тише, как будто издали:
- Савл! Савл! Зачем ты гонишь Меня?
И голос замер так далеко, что пронесся чуть слышным
Дуновением:
- Савл! Савл! Зачем ты гонишь Меня?
Когда Юлиан, очнувшись, поднял лицо от земли, он
увидел, что один из иеродулов зажигает лампаду. Голова
его кружилась; но он помнил все, что было с ним, как
помнят сновидения.
Ему опять завязали глаза и дали отведать пряного ви-
на. Он почувствовал силу и бодрость в членах.
Его повели наверх, по лестнице. Теперь рука его
была в руке Максима. Юлиану показалось, что невидимая
сила подымает его, как бы на крыльях. Иерофант сказал:
- Спрашивай.
- Ты звал Его? - проговорил Юлиан.
- Нет. Но когда на лире дрожит струна - ей отвеча-
ет другая: противное отвечает противному.
- Зачем же такая власть в словах Его, если они ложь?
- Они - истина,
- Что ты говоришь? Значит слова Титана и Анге-
ла - ложь?
- И они- истина.
- Две истины?
- Две.
- Ты соблазняешь...
- Не я, но полная истина соблазнительна и необы-
чайна. Если боишься - молчи.
- Я не боюсь. Говори все. Галилеяне правы?
- Да.
- Зачем же я отрекся?
- Есть и другая правда.
- Высшая?
- Нет. Равная той, от которой ты отрекся.
- Но во что же верить? Где Бог?
- И там, и здесь. Служи Ариману, служи Ормузду,-
как хочешь, но помни: оба равны; царство Диавола равно
царству Бога.
- Куда идти?
- Выбери один из двух путей — и не останавливайся.
- Какой?
- Если веришь в Него - возьми крест, иди за Ним,
как Он велел. Будь смиренным, будь девственным, будь
агнцем безгласным в руках палачей; беги в пустыню; от-
дай Ему плоть и дух; терпи, верь.- Это один из двух пу-
тей: великие страстотерпцы-галилеяне достигают такой
же свободы, как Прометей и Люцифер.
- Я не хочу!
- Тогда избери другой путь: будь сильным и сво-
бодным; не жалей, не люби, не прощай; восстань и победи
все; не верь и познай. И мир будет твой, и ты будешь,
как Титан и Ангел Денницы.
- Не могу я забыть, что в словах Галилеянина есть
тоже правда; не могу я вынести двух истин!..
-Если не можешь--будешь, как все. Лучше погиб-
нуть. Но ты можешь. Дерзай.-Ты будешь кесарем.
- Я - кесарем?
- Ты будешь иметь во власти своей то, чего не имел
герой Македонский.
Юлиан почувствовал, что они выходят из подземелья:
их обвеял свежий, морской, должно быть утренний ветер; не
видя, угадывал он вокруг себя бесконечность моря и неба.
Иерофант снял повязку с глаз его. Они стояли на вы-
сокой мраморной башне; то была астрономическая башня,
подобие древнехалдейских башен, построенная на громад-
ном отвесном обрыве над самым морем; внизу были рос-
кошные сады и виллы Максима, дворцы, пропилеи, напо-
минавшие Персеполийские колоннады; дальше, в тума-
не- Артемизион и многоколонный Эфес; еще дальше на
востоке- горы; там должно было взойти солнце; на запа-
де, на юге, на севере расстилалось море, необъятное, ту-
манное, темно-голубое, все трепещущее, все смеющееся
В ожидании солнца. Они стояли на такой высоте, что го-
лова у Юлиана закружилась; он должен был опереться
на руку Максима.
Вдруг восходящее солнце блеснуло из-за гор; он за-
жмурил глаза с улыбкой - и солнце тронуло белую свя-
щенную одежду Юлиана первым, сначала бледно-розовым,
потом красным, кровавым лучом.
Иерофант обвел рукою горизонт, указывая на море
и землю:
- Смотри, это все - твое.
- Разве я могу, учитель?.. Я каждый день жду смер-
ти. Я - слабый и больной...
- Солнце-бог Митра венчает тебя своим пурпуром.
Это пурпур кесаря. Все-твое. Дерзай!
- Зачем мне все, если нет единой правды - Бога,
которого ищу?
- Найди Его. Соедини, если можешь, правду Титана
с правдой Галилеянина - и ты будешь больше всех рож-
денных женами на земле.
У Максима Эфесского были огромные книгохранилища,
тихие, мраморные покои, уставленные научными прибора-
ми, обширные анатомические залы.
В одной из них молодой ученый Орибазий, врач Алек-
сандрийской школы, держа тонкий стальной нож в руках,
производил вместе с теургом анатомическое рассечение
редкого животного, присланного Максиму из Индии. Зала
была круглая, без окон, с верхним светом, устроенная на-
подобие таких же зал в Александрийском музее; кругом
стояли медные сосуды, жаровни, математические приборы
Эолипила и Архимеда, так называемая огненная машина
Ктезибия и Герона; в тишине соседнего книгохранилища
звонко падали капли водяных часов, изобретенных Апол-
лонием; там виднелись глобусы, медные географические
карты, изображения звездных сфер Гиппарха и Эратосфе-
на. Друзья производили рассечение живого тела по спосо-
бу великого анатома Герофила. Под ровным светом, па-
давшим из круглого отверстия в крыше, Максим, в простой
одежде философа, смотрел с любопытством в еще теплые
внутренности животного, лежавшие на широком мрамор-
ном столе. Маленькие и быстрые глаза его, из-под седых
бровей, сверкали обычным проницательным и насмешли-
вым блеском.
Орибазий говорил, наклоняясь над столом и рассмат-
ривая только что вынутую печень:
- Как может философ Максим верить в чудеса?
- И верю, и не верю,- ответил теург.-Разве приро-
да, которую мы исследуем, не самое чудесное из чудес?
Разве не чудо и не тайна эти тонкие кровяные сосуды,
нервы, совершенное устройство внутренних органов, кото-
рые мы рассматриваем, как авгуры?
- Ты знаешь, о чем я говорю,- возразил Ориба-
зий.- Зачем ты обманываешь бедного мальчика?
- Юлиана?
- Да.
- Он сам хочет быть обманутым.
Упрямые тонкие брови молодого врача сдвинулись:
- Учитель, если ты любишь меня, скажи, кто ты? Как
ты можешь терпеть эту ложь? Разве я не знаю, что такое
магия? - Вы прикрепляете к потолку в темной комнате
светящуюся рыбью чешую - и ученик, посвящаемый в та-
инства, верит, что это - звездное небо, сходящее к нему
по слову иерофанта; вы лепите из кожи и воска мертвую
голову, снизу приставляете к ней журавлиную шею, и
спрятавшись в подполье, произносите в эту костяную
трубку ваши пророчества-и ученик думает, что череп
возвещает ему тайны смерти; а когда нужно, чтобы мерт-
вая голова исчезла, вы приближаете к ней жаровню с уг-
лями-воск тает, и череп распадается; вы из фонаря
бросаете отражения сквозь раскрашенные стекла на белый
дым ароматов -и ученик воображает, будто бы перед
ним видения богов; сквозь водоем, у которого каменные
края и стеклянное дно, вы показываете ему живого Апол-
лона, переодетого раба, живую Афродиту, переодетую
блудницу. И вы называете это священными таинствами!..
На тонких губах иерофанта появилась двусмысленная
улыбка:
- Таинства наши глубже и прекраснее, чем ты дума-
ешь, Орибазий. Человеку нужен восторг. Для того, кто
верит, блудница воистину Афродита, и рыбья чешуя во-
истину звездное небо. Ты говоришь, что люди молятся
и плачут от видений, рожденных масляной лампой с рас-
крашенными стеклами. Орибазий, Орибазий, но разве
природа, которой удивляется мудрость твоя,- не такой
же призрак, вызванный чувствами, обманчивыми, как фо-
нарь персидского мага? Где истина? Где ложь? Ты ве-
ришь и знаешь -я не хочу верить, не могу знать...
- Неужели Юлиан был бы тебе благодарен, если бы
знал, что ты его обманываешь?
- Юлиан видел то, что хотел и должен был видеть.
Я дал ему восторг; я дал ему веру и силу жизни. Ты го-
воришь - я обманул его? Если бы это было нужно, я,
может быть, и обманул бы, и соблазнил бы его.- Я люб-
лю его. Я не отойду от него до смерти. Я сделаю его вели-
ким и свободным.
И Максим взглянул на Орибазия своими непроницае-
мыми глазами.
Луч солнца упал на седую бороду и седые нависшие
брови старика; они заблестели, как серебро; морщины на
лбу стали еще глубже и темнее; а на тонких губах сколь-
зила двусмысленная улыбка, обольстительная, как
у женщин.
Юлиан посетил несчастного брата своего Галла, когда
тот остановился проездом в Константинополе.
Он нашел его окруженным предательской стражей
сановников Констанция: здесь был хитрый, вежливый при-
дворный щеголь, квестор Леонтий, который прославился
искусством подслушивать у дверей, выспрашивать рабов;
и трибун щитоносцев-скутариев, молчаливый варвар Бай-
нобаудес, похожий на переодетого палача; и важный
церемониймейстер императора, comes domesticorum, Луцил-
лиан, и наконец тот самый Скудило, который был не-
когда военным трибуном в Цезарее Каппадокийской, а те-
перь, благодаря покровительству старых женщин, получил
место при дворе.
Галл, здоровый, веселый и легкомысленный, как всег-
да, угостил Юлиана превосходным ужином; в особенности
хвастал он жирным колхидским фазаном, начиненным фи-
ванскими свежими финиками. Он смеялся, как ребенок,
вспоминал Мацеллум.
Вдруг Юлиан нечаянно в разговоре спросил брата
о жене его, Константине. Лицо Галла изменилось; он опу-
стил пальцы с белым сочным куском фазана, который под-
носил ко рту; глаза его наполнились слезами.
- Разве ты не знаешь, Юлиан? - по пути к импера-
тору - она поехала к нему, чтобы оправдать меня - Кон-
стантина умерла от лихорадки в Ценах Галликийских, го-
родке Вифинии. Я проплакал две ночи, когда узнал о
ее смерти...
Он тревожно оглянулся на дверь, наклонился к Юлиа-
ну и проговорил ему на ухо:
- С того дня я на все махнул рукой... Она одна могла
бы еще спасти меня. Брат, это была удивительная женщи-
на. Нет, ты не знаешь, Юлиан, что это была за женщина!
Без нее я погиб... Я не могу - я ничего не умею - руки
опускаются. Они делают со мной, что хотят.
Он осушил одним глотком кубок цельного вина.
Юлиан вспомнил о Константине, уже немолодой вдове,
сестре Констанция, которая была злым гением брата,
о бесчисленных глупых преступлениях, которые она за-
ставляла его совершать, иногда из-за дорогой безделуш-
ки. из-за обещанного ожерелья - и спросил, желая уга-
дать, какая власть подчиняла его этой женщине:
- Она была красива?
- Да разве ты ее никогда не видал? - Нет, некраси-
ва, даже совсем некрасива. Смуглая, рябая, маленького ро-
ста; скверные зубы; она, впрочем, избегала смеяться. Го-
ворили, что она мне изменяет - по ночам, будто бы, пе-
реодетая, как Мессалина, бегает в конюшню ипподрома
к молодым конюхам. А мне что за дело? Разве я не изме-
нял ей? Она не мешала мне жить, и я ей не мешал. Гово-
рят, она была жестокой.- Да, она умела царствовать,
Юлиан. Она не любила сочинителей уличных стишков,
в которых, бывало, мерзавцы упрекали ее за дурное воспи-
тание, сравнивали с переодетой кухонной рабыней. Она
умела мстить. Но какой ум, какой ум, Юлиан! Мне было
за ней спокойно, как за каменной стеной. Ну, уж мы зато
и пошалили, повеселились - всласть!..
Улыбаясв от приятных воспоминаний, он тихонько про-
вел кончиком языка по губам, еще мокрым от вина.
- Да, можно сказать, пошалили1 - заключил он не
без гордости.
Юлиан, когда шел на свидание, думал пробудить в бра-
те раскаяние, приготовлял в уме речь, во вкусе Либания,
о добродетелях и доблестях гражданских. Он ожидал уви-
деть человека, гонимого бичом Немезиды; а перед ним
было спокойное лицо молодого атлета. Слова замерли на
устах Юлиана. Без отвращения и без злобы смотрел он на
этого "доброго зверя"- так мысленно называл он бра-
та - и думал, что читать ему нравоучения так же бессмыс-
ленно, как откормленному жеребцу.
Он только спросил шепотом, оглянувшись в свою оче-
редь на дверь:
- Зачем ты едешь в Медиолан? - Или не знаешь?..
- Не говори. Знаю все. Но вернуться нельзя... Позд-
но...
Он указал на свою белую шею.
- Мертвая петля - понимаешь? Он ее потихоньку
стягивает. Он из-под земли меня выкопает, Юлиан. И го-
ворить не стоит. Кончено! Пошалили - и кончено.
- У тебя осталось два легиона в Антиохии?
- Ни одного. Он отнял у меня лучших солдат, мало-
помалу, исподволь, для моего же, видишь ли, собственного
блага - все для моего блага? Как он заботится, как то-
скует обо мне, как жаждет моих советов... Юлиан, это
Страшный человек! Ты еще не знаешь и не дай тебе Бог
узнать, что это за человек. Он все видит, видит на пять
локтей под землею. Он знает сокровеннейшие мысли
мои-те, о которых изголовье постели моей не знает. Он
видит и тебя насквозь. Я боюсь его, брат!..
- Бежать нельзя?
- Тише, тише!.. Что ты!..
Страх школьника выразился в ленивых чертах Галла.
- Нет, конечно! Я теперь, как рыба на удочке; он та-
щит потихоньку, так, чтобы леса не порвалась: ведь це-
зарь, какой ни на есть, все-таки довольно тяжел. Но
знаю-с крючка не сорвись-рано или поздно вытащит!..
Вижу, как не видеть, что западня, и все-таки лезу в нее -
сам лезу от страха. Все эти шесть лет, да и раньше, с тех
пор, как помню себя, я жил в страхе. Довольно! Погулял,
пошалил и довольно.-Брат, он зарежет меня, как повар
куренка. Но раньше замучит хитростями, ласками. Уж
лучше бы резал скорей!..
Вдруг глаза его вспыхнули.
- А ведь если бы она здесь была, сейчас, со мною,-
что ты думаешь, брат, ведь она спасла бы меня, наверное
спасла бы! Вот почему говорю я - это была удивительная,
необыкновенная женщина!..
Трибун Скудило, войдя в триклиниум, с подобостраст-
ным поклоном объявил, что завтра, в честь прибытия це-
заря, в ипподроме Константинополя назначены скачки,
в которых будет участвовать знаменитый наездник Коракс.
Галл обрадовался, как ребенок. Велел приготовить лавро-
вый. венок, чтобы, в случае победы, собственноручно вен-
чать перед народом любимца своего, Коракса. Начались
рассказы о лошадях, о скачках, о ловкости наездников.
Галл много пил; от недавнего страха его не было следа;
он смеялся откровенным и легкомысленным смехом, как
смеются здоровые люди, у которых совесть покойна.
Только в последнюю минуту прощания крепко обнял
Юлиана и заплакал; голубые глаза его беспомощно за-
моргали.
- Дай тебе Бог, дай тебе Бог!..- бормотал он, впадая
в чрезмерную чувствительность, может быть, от вина.-
Знаю, ты один меня любил - ты и Константина...
И шепнул Юлиану на ухо:
- Ты будешь счастливее, чем я: ты умеешь притво-
ряться. Я всегда завидовал... Ну, дай тебе Бог!..
Юлиану стало жаль его. Он понимал, что брату уже
"не сорваться с удочки" Констанция.
На следующий день, под тою же стражей, Галл выехал
из Константинополя.
Недалеко от городских ворот встретился ему вновь
назначенный в Армению квестор Тавр. Тавр, придворный
выскочка, нагло посмотрел на цезаря и не поклонился.
Между тем от императора приходили письма за
письмами.
С Адрианополя Галлу оставили только десять повозок
государственной почты: всю поклажу и прислугу, за
исключением двух-трех постельных и кравчих, надо было
покинуть.
Стояла глубокая осень. Дороги испортились от дождя,
лившего целыми днями. Цезаря торопили; не давали ему
ни отдохнуть, ни выспаться; уже две недели как он не
купался. Одним из величайших страданий было для него
это непривычное чувство грязи: всю жизнь дорожил он
своим здоровым, выхоленным телом; теперь с такой же
грустью смотрел на свои невычищенные, неотточенные
ногти, как и на царственный пурпур хламиды, запачкан-
ной пылью и грязью больших дорог.
Скудило ни на минуту не покидал его. Галл имел при-
чины бояться этого слишком внимательного спутника.
Трибун, только что приехав с поручением от императо-
ра к Антиохийскому двору, неосторожным выражением
или намеком оскорбил жену цезаря, Константину; ею овла-
дел неожиданно один из тех припадков слепой, почти су-
масшедшей ярости, которым она была подвержена. Гово-
рили, будто бы Константина велела посланного от импера-
тора наказать плетьми и бросить в темницу; иные, впро-
чем, отказывались верить, чтобы даже вспыльчивая супру-
га цезаря была способна на такое оскорбление величества
в лице римского трибуна. Во всяком случае, Константина
скоро одумалась и выпустила Скудило из темницы. Он
явился опять ко двору цезаря, как ни в чем не бывало,
пользуясь тем, что никто ничего наверное не знал; даже
не написал доноса в Медиолан и молча проглотил обиду,
по выражению своих завистников. Может быть, трибун
боялся, что слухи о постыдном наказании повредят его
придворной выслуге.
Во время путешествия Галла из Антиохии в Медиолан
Скудило ехал в одной колеснице с цезарем, не отходил от
него ни на шаг, ухаживал раболепно, заигрывал, не остав-
ляя его ни минуты в покое, и обращался, как с упрямым,
больным ребенком, которого он, Скудило, так любит, что
не имеет силы покинуть.
При опасных переездах через реки, на трясучих гатях
Иллирийских болот, с нежною заботливостью крепко обхва-
тывал стан цезаря рукою; и ежели тот делал попытку ос-
вободиться-обхватывал еще крепче, еще нежнее, уверяя,
что скорее согласится умереть, чем дозволить, чтобы такая
драгоценная жизнь подверглась малейшей опасности.
У трибуна был особенный задумчивый взгляд, которым
с молчаливой и долгой улыбкой смотрел он сзади на бе-
лую, как у молодой девушки, мягкую шею Галла; це-
зарь чувствовал на себе этот взгляд, ему становилось не-
ловко, и он оборачивался. В эти мгновения хотелось ему
дать пощечину ласковому трибуну; но бедный пленник
скоро приходил в себя и только жалобным голосом просил
остановиться, чтобы хоть немного перекусить; ел он и
пил, несмотря ни на что, со своей обыкновенной жад-
ностью.
В Норике встретили их еще два посланных от импера-
тора - комес Барбатион и Аподем, с когортой собственных
солдат его величества.
Тогда личину сбросили: вокруг дворца Галла постави-
ли стражу на ночь, как вокруг тюрьмы.
Вечером Барбатион, войдя к цезарю и не оказывая ни-
каких знаков почтения, велел ему снять цезарскую хлами-
ду, облечься в простую тунику и палудаментум; Скудило
при этом выказал усердие: так поспешно начал снимать
с Галла хламиду, что разорвал пурпур.
На следующее утро пленника усадили в почтовую дере-
вянную повозку на двух колесах - карпенту, в которой
ездили, по служебным надобностям, мелкие чиновники;
у карпенты не было верха. Дул пронзительный ветер, па-
дал мокрый снег. Скудило, по своему обыкновению, одной
рукой обнял Галла, а другой начал трогать его новую
одежду.
- Хорошая одежда, пушистая, теплая. По-моему, куда
лучше пурпура. Пурпур не согреет. А у этой - подкладоч-
ка мягкая, шерстяная...
И, как будто для того, чтобы ощупать подкладку, за-
пустил руку под одежду цезаря, потом в тунику и вдруг
с тихим вежливым смехом вытащил лезвие кинжала, кото-
рый Галлу удалось спрятать в складках.
- Нехорошо, нехорошо,- заговорил Скудило с ла-
сковой строгостью.- Можно как-нибудь порезаться не-
чаянно. Что за игрушки!
И бросил кинжал на дорогу.
Бесконечная истома и расслабление овладевали телом
Галла. Он закрыл глаза и чувствовал, как Скудило обни-
мает его все с большей нежностью. Цезарю казалось, что
он видит отвратительный сон.
Они остановились недалеко от крепости Пола, в Ист-
рии, на берегу Адриатического моря. В этом самом городе,
несколько лет назад, совершилось кровавое злодеяние -
убийство молодого героя, сына Константина Великого,
Криспа.
Город, населенный солдатами, казался унылым захо-
лустьем. Бесконечные казармы выстроены были в казен-
ном вкусе времен Диоклитиана. На крышах лежал снег;
ветер завывал в пустых улицах; море шумело.
Галла отвезли в одну из казарм.
Посадили против окна, так что резкий зимний свет па-
дал ему прямо в глаза. Самый опытный из сыщиков импе-
ратора, Евсевий, маленький, сморщенный и любезный
старичок, с тихим, вкрадчивым голосом, как у исповедни-
ка, то и дело потирая руки от холода, начал допрос. Галл
чувствовал смертельную усталость; он говорил все, что
Евсевию было угодно; но при слове "государственная
измена"-побледнел и вскочил:
- Не я, не я!- залепетал он глупо и беспомощно.-
Это Константина, все - Константина... Без нее ничего бы
я не сделал. Она требовала казни Феофила, Домитиана,
Клематия, Монтия и других. Видит Бог, не я... Она мне
ничего не говорила. Я даже не знал...
Евсевий смотрел на него с тихой усмешкой:
- Хорошо,-проговорил он,- я так и донесу импе-
ратору, что его собственная сестра Константина, супруга
бывшего цезаря, виновата во всем. Допрос кончен. Уве-
дите его,- приказал он легионерам.
Скоро получен был смертный приговор от императора
Констанция, который счел за личную обиду обвинение
покойной сестры своей во всех убийствах, совершенных
в Антиохии.
Когда цезарю прочли приговор, он лишился чувств
и упал на руки солдат. Несчастный до последней минуты
надеялся на помилование. И теперь еще думал, что ему да-
дут, по крайней мере, несколько дней, несколько часов на
приготовление к смерти. Но ходили слухи, что солдаты
фиванского легиона волнуются и замышляют освобожде-
ние Галла. Его повели тотчас на казнь.
Было раннее утро. Ночью выпал снег и покрыл черную
липкую грязь. Холодное, мертвое солнце озаряло снег;
ослепительный отблеск падал на ярко-белые штукатуре-
ные стены большой залы в казармах, куда привезли Галла.
Солдатам не доверяли: они почти все любили и жале-
ли его. Палачом выбрали мясника, которому случалось на
площади Пола казнить истрийских воров и разбойников.
Варвар не умел обращаться с римским мечом и принес
широкий топор, вроде двуострой секиры, которым привык
на бойне резать свиней и баранов. Лицо у мясника было
тупое, красивое и заспанное; родом он был славянин. От
него скрыли, что осужденный- цезарь, и палач думал,
что ему придется казнить вора.
Галл перед смертью сделался кротким и спокойным. Он
позволял с собою делать все, что угодно, с бессмысленной
улыбкой; ему казалось, что он маленький ребенок: в дет-
стве он тоже плакал и сопротивлялся, когда его насильно
сажали в теплую ванну и мыли, а потом, покорившись, на-
ходил, что это приятно.
Но, увидев, как мясник, с тихим звоном водит широ-
ким лезвием топора, взад и вперед, по мокрому точильно-
му камню, задрожал всеми членами.
Его отвели в соседнюю комнату; там цирюльник тща-
тельно, до самой кожи, обрил его глягкие золотистые куд-
ри, красу и гордость молодого цезаря. Возвращаясь из
комнаты цирюльника, он остался на мгновение с глазу на
глаз с трибуном Скудило. Цезарь неожиданно упал к но-
гам своего злейшего врага.
- Спаси меня, Скудило! Я знаю, ты можешь! Сего-
дня ночью я получил письмо от солдат фиванского легиона.
Дай мне сказать им слово: они освободят меня. В сокро-
вищнице Мизийского храма лежат моих собственных три-
дцать талантов. Никто не знает. Я тебе дам. И, еще боль-
шее дам. Солдаты любят меня... Я сделаю тебя своим Дру-
гом, своим братом, соправителем, цезарем!..
Он обнял его колени, обезумев от надежды. И вдруг
Скудило, вздрогнув, почувствовал, как цезарь прикасает-
ся губами к его руке. Трибун ни слова не ответил, нето-
ропливо отнял руку и посмотрел ему в лицо с улыбкой.
Галлу велели снять одежду. Он не хотел развязать
сандалии: ноги были грязные. Когда он остался почти го-
лым, мясник начал привязывать ему руки веревкой за
спину, как он это привык делать ворам. Скудило бросился
помогать. Но, когда Галл почувствовал прикосновение
пальцев его, им овладело бешенство: он вырвался из рук
палача, схватил трибуна за горло обеими руками и стал
душить его; голый, высокий, он был похож на молодого,
сильного и страшного зверя. К нему подбежали сзади, от-
тащили его от трибуна, связали ему руки и ноги.
В это время внизу, на дворе казарм, раздались крики
солдат фиванского легиона: "Да здравствует цезарь Галл!"
Убийцы торопились. Принесли большой деревянный
обрубок или колоду, вроде плахи. Галла поставили на ко-
лени. Барбатион, Байнобаудес, Аподем держали его за
руки, за ноги, за плечи. Голову пригнул к деревянной ко-
лоде Скудило. С улыбкой сладострастья на бледных губах,
он сильно, обеими руками упирался в эту беспомощно со-
противлявшуюся голову, чувствовал пальцами, похолодев-
шими от наслаждения, гладкую, только что выбритую кожу,
еще влажную от мыла цирюльника, смотрел с восторгом на
белую, как у молодых девушек, жирную, мягкую шею.
Мясник был неискусный палач. Опустив топор, он
едва коснулся шеи, но удар был не верен. Тогда он во
второй раз поднял секиру, закричав Скудило:
- Не так! Правее! Держи правее голову!
Галл затрясся и завыл от ужаса протяжным, нечелове-
ческим голосом, как бык на бойне, которого не сумели
убить с одного удара.
Все ближе и явственней раздавались крики солдат:
- Да здравствует цезарь Галл!
Мясник высоко поднял топор и ударил. Горячая кровь
брызнула на руки Скудило. Голова упала и ударилась
о каменный пол.
В это мгновение легионеры ворвались.
Барбатион, Аподем и трибун щитоносцев бросились
к другому выходу.
Палач остался в недоумении. Но Скудило успел шеп-
нуть ему, чтобы он унес голову казненного цезаря: легио-
неры не узнают, кому принадлежит обезглавленный труп,
а иначе они могут их всех растерзать.
- Так это не вор? - пробормотал удивленный палач.
Не за что было ухватить гладко выбритую голову.
Мясник сначала сунул ее под мышку. Но это показалось
неудобным. Тогда воткнул он ей в рот палец, зацепил
и так понес ту голову, чье мановение заставляло некогда
склоняться столько человеческих голов.
Юлиан, узнав о смерти брата, подумал: "Теперь оче-
редь за мною".
В Афинах Юлиан должен был принять ангельский
чин - постричься в монахи.
Было весеннее утро. Солнце еще не всходило. Он про-
стоял в церкви заутреню и прямо от службы пошел за не-
сколько стадий, по течению заросшего платанами и диким
виноградом Иллиса.
Он любил это уединенное место вблизи Афин, на са-
мом берегу потока, тихо шелестевшего, как шелк, по крем-
нистому дну. Отсюда видны были сквозь туман краснова-
тые выжженные скалы Акрополя и очертания Парфенона,
едва тронутого светом зари.
Юлиан, сняв обувь, босыми ногами вошел в мелкие
воды Иллиса. Пахло распускающимися цветами виногра-
да; в этом запахе уже было предвкусие вина - так в пер-
вых мечтах детства - предчувствие любви.
Он сел на корни платана, не вынимая ног из воды, от-
крыл Федра и стал читать.
Сократ говорит Федру в диалоге:
"Повернем в ту сторону, пойдем по течению Иллиса.
Мы выберем уединенное место, чтобы сесть. Не кажется
ли тебе, Федр, что здесь воздух особенно нежен и душист,
и что в самом пении цикад есть что-то сладостное, напоми-
нающее лето. Но что больше всего мне здесь нравится, это
высокие травы".
Юлиан оглянулся: все было по-прежнему- как восемь
веков назад; цикады начинали свои песни в траве.
"Этой земли касались ноги Сократа",- подумал он и,
спрятав голову в густые травы, поцеловал землю.
- Здравствуй, Юлиан! Ты выбрал славное место для
чтения. Можно присесть?
- Садись. Я рад. Поэты не нарушают уединения.
Юлиан взглянул на худенького человека в непомерно
длинном плаще, стихотворца Публия Оптатиана Порфи-
рия и, невольно улыбнувшись, подумал: он так мал, бес-
кровен и тощ, что можно поверить, будто бы скоро из че-
ловека превратится в цикаду, как рассказывается в мифе
Платона о поэтах.
Публий умел, подобно цикадам, жить почти без пищи,
но не получил от богов способности не чувствовать голода и
жажды: лицо его, землистого цвета, давно уже не бритое,
и бескровные губы сохраняли отпечаток голодного уныния.
- Отчего это, Публий, у тебя такой длинный плащ? -
спросил Юлиан.
- Чужой,- ответил поэт с философским равнодуши-
ем,-то есть, пожалуй, и мой, да на время. Я, видишь ли,
нанимаю комнату пополам с юношей Гефестионом, изуча-
ющим в Афинах красноречие: он будет когда-нибудь пре-
восходным адвокатом; пока-беден, как я, беден, как
лирический поэт - этим все сказано! Мы заложили платье,
посуду, даже чернильницу. Остался один плащ на двоих.
Утром я выхожу, а Гефестион изучает Демосфена; вечером
он одевает хламиду, а я дома сочиняю стихи. К сожале-
нию, Гефестион высокого, я низенького роста. Но делать
нечего: я хожу "длинноодеянный", подобно древним
троянкам.
Публий Оптатиан рассмеялся, и землистое лицо его на-
помнило лицо развеселившегося похоронного плакальщика.
- Видишь ли, Юлиан,- продолжал поэт,- я наде-
юсь на смерть богатейшей вдовы римского откупщика: сча-
стливые наследники закажут мне эпитафию и щедро за-
платят. К сожалению, вдова упрямая и здоровая: несмотря
на усилия докторов и наследников, не хочет умирать. А то
я давно купил бы себе плащ.- Послушай, Юлиан, пойдем
сейчас со мною.
- Куда?
- Доверься мне. Ты будешь благодарен...
- Что за тайны?
; - Не ленись, не спрашивай, вставай и пойдем. Поэт
не сделает зла другу поэтов. Увидишь богиню...
- Kaкую бoгиню!
- Артемиду Охотницу.
- Картину? Статую?
- Лучше картины и статуи. Если любишь красоту,
бери плащ и следуй за мной!
У стихотворца был такой забавно-таинственный вид,
что Юлиан почувствовал любопытство, встал, оделся и по-
шел за ним.
- Условие - ничего не говорить, не удивляться. А то
очарование исчезнет. Во имя Каллиопы и Эрато, доверься
мне!.. Здесь два шага. Чтобы не было скучно по пути,
я прочту начало эпитафии моей откупщице.
Они вышли на пыльную дорогу. В первых лучах солн-
ца медный щит Афины Промахос сверкал над розовевшим
Акрополем; конец ее тонкого копья теплился, как зажжен-
ная свеча, в небе.
Цикады вдоль каменных оград, за которыми журчали
воды под кущами фиговых деревьев, пели пронзительно, как
будто соперничая с охрипшим, но вдохновенным голосом
поэта, читавшего стихи.
Публий Оптатиан Порфирий был человек, не лишен-
ный дарования; но жизнь его сложилась очень странно.
Несколько лет назад имел он хорошенький домик, "настоя-
щий храм Гермеса", в Константинополе, недалеко от Хал-
кедонского предместья; отец торговал оливковым маслом
ОН оставил ему небольшое состояние, которое поЗволило бы
Оптатиану жить безбедно. Но кровь в Нем кипела. По-
клонник древнего эллинства, он возмущался тем, что на-
зывал торжеством христианского рабства. Однажды напи-
сал он вольнолюбивое стихотворение, не понравившееся
императору Констанцию. Констанций счел бы стихи за
вздор; но в них был намек на особу императора; этого он
простить не мог. Кара обрушилась на сочинителя: домик
его и все имущество забрали в казну, самого сослали на
дИкий островок Архипелага. На островке не было ничего,
кроме скал, коз и лихорадок. Оптатиан не вынес испыта-
ния, проклял мечты о древней римской свободе и решился
во что бы то ни стало загладить грех.
В бессонные ночи, томимый лихорадкой, написал он на
своем острове поэму в прославление императора центонами
из Виргилия: отдельные стихи древнего поэта соединялись
так, что выходило новое произведение. Этот головоломный
фокус понравился при дворе: Оптатиан угадал дух века.
Тогда приступил он к еще более удивительным фокусам:
написал дифирамб Констанцию стихами различной дли-
ны, так что строки образовали целые фигуры, например
многоствольную пастушью флейту, водяной орган, жерт-
венник, причем дым изображен был в виде нескольких
неравных коротеньких строчек над алтарем. Чудом ловко-
сти были четырехугольные поэмы, состоявшие из 20 или
40 гекзаметров; некоторые буквы выводились красными
чернилами; при соединении, красные буквы, внутри четы-
рехугольников, изображали то монограмму Христа, то
цветок, то хитрый узор, причем выходили новые строки,
с новыми поздравлениями; наконец, последние четыре гек-
заметра в книге могли читаться на 18 различных ладов,
с конца, с начала, с середины, сбоку, сверху, снизу и так
далее: как ни читай - все выходила похвала императору.
Бедный сочинитель едва не сошел с ума от этой рабо-
ты. Зато победа была полная. Констанций пришел в вос-
торг; ему казалось, что Оптатиан затмил поэтов древно-
сти. Император собственноручно написал ему письмо, уве-
ряя, что всегда готов покровительствовать Музам. "В наш
век,- заключал он не без пышности,- за всяким, кто пи-
шет стихи, мое благосклонное внимание следует, как тихое
веяние зефиров". Впрочем, поэту не возвратили имущества,
дали только немного денег, позволив уехать с проклятого
острова и поселиться в Афинах.
Здесь он вел невеселую жизнь: помощник младшего ко-
нюха в цирке жил в сравнении с ним роскошно. Поэтому
приходилось сторожить по целым дням в передних тще-
славных вельмож, вместе с гробовщиками, торговцами-
евреями и устроителями свадебных шествий, чтобы полу-
чить заказ на эпиталаму, эпитафию или любовное посла-
ние. Платили гроши. Но Порфирий не унывал, надеясь,
что когда-нибудь поднесет императору такой фокус, что
его простят окончательно.
Юлиан чувствовал, что, несмотря на все унижение Пор-
фирия, любовь к Элладе не потухала в нем. Он был тон-
ким ценителем древней поэзии. Юлиан охотно беседовал
с ним.
Они свернули с большой дороги и подошли к высокой
каменной стене палестры.
Кругом было пустынно. Два черных ягненка щипали
траву. У запертых ворот, где из щелей крылечных ступе-
ней росли маки и одуванчики, стояла колесница, запряжен-
ная двумя белыми конями; гривы у них были стриженые,
как у лошадей на изваяниях.
За ними присматривал раб, старичок с яйцевидной
лысой головой, едва подернутой седым пухом. Старичок
оказался глухонемым, но любезным. Он узнал Оптатиана
и ласково закивал ему головой, указывая на запертые во-
рота палестры.
- Дай кошелек на минуту,- сказал Оптатиан спутни-
Ку.-Я возьму динарий или два на вино этому старому
шуту.
Он бросил монету, и с раболепными ужимками и мы-
чанием немой открыл перед ними дверь.
Они вошли в полутемный длинный перестиль.
Между колоннами виднелись ксисты - крытые ходы,
предназначенные для упражнения атлетов; на ксистах не
было песку: они поросли травой. Друзья вступили в широ-
кий внутренний двор.
Любопытство Юлиана было возбуждено всей этой та-
инственностью. Оптатиан вел его за руку молча.
Во второй двор выходили двери экаэдр- крытых мра-
морных покоев, служивших некогда аудиториями для
афинских мудрецов и ораторов. Полевые цикады стрекота-
ли там, где раздавались речи славных мужей; над сочны-
ми, как будто могильными, травами реяли пчелы; было
грустно и тихо. Вдруг откуда-то послышался женский го-
лос, удар, должно быть, медного диска по мрамору, смех.
Подкравшись, как воры, спрятались они в полумраке
между колоннами, в отделении элеофезион, где древние
борцы, во время состязаний, умащались елеем.
Из-за колонн виднелась продолговатая четырехуголь-
ная площадь, под открытым небом, предназначавшаяся
для игры в мяч и метания диска; она была усыпана, долж-
но быть недавно, свежим ровным песком.
Юлиан взглянул и отступил.
В двадцати шагах стояла молодая девушка, совершенно
голая. Она держала медный диск в руке.
Юлиан сделал быстрое движение, чтобы уйти, но в
Лглазах Оптатиана, в его бледном лице
бЫло столько благоговения, что Юлиан понял, зачем по-
кЛОНник Эллады привел его сюда; почувствовал, что ни
одной грешной мысли не могло родиться в душе поэта:
восторг его был свят. Оптатиан прошептал на ухо спутни-
ку, крепко схватив его за руку:
- Юлиан, мы теперь в древней Лаконии, девять веков
назад. Ты помнишь стихи Пропорция LudiLaconum
Спартанские игры (лат.).
И он зашептал ему чуть слышным вдохновенным ше-
потом:
Multa ttiae, Sparte, miramur jura palestrae.
Sed mage virginei tot bona gymnasii;
Quod non infames exerceret corpore ludos
Inter luctantes nuda puella viros.
"Спарта, дивимся мы многим законам твоих гимнасти-
ческих игр, но более всех -девственной палестре: ибо твои
нагие девы, среди мужей-борцов, предаются не бесславным
играм".
- Кто это?- спросил Юлиан.
- Не знаю, я не хотел узнавать...
- Хорошо. Молчи.
Теперь он смотрел прямо и жадно на метательницу
диска, уже не стыдясь и чувствуя, что не должно, не муд-
ро стыдиться.
Она отступила на несколько шагов, наклонилась и, вы-
ставив левую ногу, закинув правую руку...
