Дмитрий Сергееевич Мережковский. Юлиан Отступник
страница №11
...рящие глаза, растрепанные волосы,неровные шаги, бессвязная речь. Далее - чрезмерная раз-
дражительность, жестокосердие. И наконец, эта нелепая
война с персами,- клянусь Палладою, да ведь это уже
явное безумие!..
Друзья сошлись еще теснее и зашептали, засплетнича-
ли радостно.
Саллюстий, стоя поодаль, смотрел на них с брезгливой
усмещкой.
Юлиан нашел Эвфориона внутри храма. Мальчик обра-
довался ему и часто, во время богослужения, заглядывая
императору в глаза, улыбался доверчиво, как будто у них
была общая тайна.
Озаренное солнцем, исполинское изваяние Аполлона
Дафнийского возвышалось посередине храма: тело-сло-
новая кость, одежда - золото, как у Фидиева в Олимпии.
Бог, слегка наклоняясь, творил из чаши возлияние Матери
Земле с мольбой о том, чтобы она возвратила ему Дафну.
Налетела легкая тучка, тени задрожали на золотистой
от старости слоновой кости, и Юлиану показалось, что бог
наклоняется к ним с благосклонной улыбкой, принимая
последнюю жертву последних поклонников - дряхлого
жреца, императора-богоотступника и глухонемого сына
пророчицы.
- Вот моя награда,- молился Юлиан, с детскою ра-
достью,-и не хочу я иной, Аполлон! Благодарю тебя за
то, что я проклят и отвержен, как ты; за то, что один
я живу и один умираю, как ты. Там, где молится чернь,-
бога нет. Ты - здесь, в поруганном храме. О, бог, осмеян-
ный людьми, теперь ты прекраснее чем в те времена,
когда люди поклонялись тебе! В день, и мне назначенный
Паркою, дай соединиться с тобою, о, радостный, дай уме-
реть в тебе, о, Солнце.- как на алтаре огонь последней
жертвы умирает в сиянии твоем.
Так молился император, и тихие слезы струились по
щекам его, тихие капли жертвенной крови падали, как
слезы, на потухающие угли алтаря.
В Дафнийской роще было темно. Знойный ветер гнал
тучи. Ни одной капли дождя не падало на землю, сож-
женную засухой. Лавры трепетали судорожно черными
ветками, протянутыми к небу, как молящие руки. Титани-
ческие стены кипарисов шумели, и шум этот был похож на
говор гневных стариков.
Два человека осторожно пробирались в темноте, вблизи
Аполлонова храма. Низенький,- глаза у него были коша-
чьи зеленоватые, видевшие ночью,- вел за руку высокого.
- Ой, ой, ой, племянничек! Сломим мы себе шею где-
нибудь в овраге...
- Да тут и оврагов нет. Чего трусишь? Совсем ба-
бой стал с тех пор, как крестился!
- Бабой! Сердце мое билось ровно, когда в Гирканий-
ском лесу хаживал я на медведя с рогатиной. Здесь не то!
Болтаться нам с тобой бок о бок на одной виселице, пле-
мянничек!..
- Ну, ну, молчи, дурак!
Низенький снова потащил высокого, у которого была
огромная вязанка соломы за плечами и заступ в руке.
Они подкрались к задней стороне храма.
- Вот здесь! Сначала заступом. А внутреннюю дере-
вянную обшивку руби топором,- прошептал низенький,
ощупывая в кустах пролом стены, небрежно заделанный
кирпичами.
Удары заступа заглушались шумом ветра в деревьях.
Вдруг раздался крик, подобный плачу больного ребенка.
Высокий вздрогнул и остановился.
- Что это?
- Сила нечистая! - воскликнул низенький, выпучив
от ужаса зеленые кошачьи глаза и вцепившись в одежду
товарища.- Ой, ой, не покидай меня, дядюшка!..
- Да это филин. Эк перетрусили!
Огромная ночная птица вспорхнула, шурша крыльями,
и понеслась вдаль с долгим плачем.
- Бросим,- сказал высокий.- Все равно не заго-
рится, - Как может не загореться? Дерево гнилое, сухое,
- с червоточиной; тронь-рассыплется. От одной искры
вспыхнет. Ну, ну, почтенный, руби-не зевай!
И с нетерпением низенький подталкивал высокого.
- Теперь солому в дыру. Вот так, еще, еще! Во славу
Отца и Сына и Духа Святого!..
- Да чего ты юлишь, вьешься, как угорь? Чего зубы
скалишь? -огрызнулся высокий.
- Хэ, хэ, хэ,-как же не смеяться, дяденька? Теперь
и ангелы ликуют в небесах. Только помни, брат: ежели
попадемся,-не отрекаться! Мое дело сторона... Веселень-
кий запалим огонечек. Вот огниво - выбивай.
- Убирайся ты к дьяволу! - попробовал оттолкнуть
его высокий.- Не обольстишь меня, окаянный змееныш,
тьфу! Поджигай сам...
- Эге, на попятный двор?.. Шалишь, брат!
Низенький затрясся от бешенства и вцепился в рыжую
бороду гиганта.
- Я первый на тебя донесу! Мне поверят...
- Ну, ну, отстань, чертенок!.. Давай огниво! Делать
нечего, надо кончать.
Посыпались искры. Низенький для удобства лег на жи-
вот и сделался еще более похожим на змееныша. Огненные
струйки побежали по соломе, облитой дегтем. Дым заклу-
бился. Затрещала смола. Вспыхнуло пламя и озарило баг-
ровым блеском испуганное лицо исполина Арагария и хит-
рую обезьянью рожицу маленького Стромбика. Он похож
был на уродливого бесенка; хлопал в ладоши, подпрыгивал,
смеялся, как пьяный или сумасшедший.
- Все разрушим, все разрушим, во славу Отца и Сына
и Духа Святого! Хэ, хэ, хэ! Змейки, змейки-то, как бега-
ют! А?.. Веселенький огонек, дядюшка?
В сладострастном смехе его было вечное зверство лю-
дей - восторг разрушения.
Арагарий, указывая в темноту, произнес:
- Слышишь?..
Роща была по-прежнему безлюдной; но в завывании
ветра, в шелесте листьев чудился им человеческий шепот
и говор. Арагарий вдруг вскочил и бросился бежать.
Стромбик уцепился за край его туники и завизжал
пронзительно:
- Дяденька! Дяденька! Возьми меня к себе на плечи.
У тебя ноги длинные. А не то, если попадусь - донесу
на тебя!..
Арагарий остановился на мгновение.
Стромбик вспрыгнул, как белка, на плечи сармата, и они
помчались. Маленький сириец крепко стискивал ему бока
дрожащими коленями, обвивал шею руками, чтобы не сва-
литься. Несмотря на ужас, неудержимо смеялся он безум-
ным смехом, тихонько взвизгивая от шаловливой рез-
вости.
Поджигатели миновали рощу и выбежали в поле, где
пыльные тощие колосья приникли к сожженной земле. Ме-
жду тучами, на краю черного неба, светлела полоса захо-
дящей луны. Ветер свистал пронзительно. Скорчившись на
плечах гиганта, маленький Стромбик со своими кошачьими
зеленоватыми зрачками походил на злого духа или оборот-
ня, оседлавшего жертву. Суеверный ужас овладел Арага-
рием: ему вдруг почудилось, что не Стромбик, а сам дьявол,
в образе огромной кошки, сидит у него за плечами и цара-
пает ему лицо, и визжит, и хохочет, и гонит его в бездну.
Гигант делал отчаянные прыжки, отбиваясь от цепкой но-
ши; волосы встали у него дыбом, и он завыл от ужаса.
Чернея двойною огромною тенью на бледной полосе гори-
зонта, мчались они так, по мертвому полю, с пыльными
колосьями, приникшими к сожженной и окаменелой земле.
В это время, в опочивальне антиохийского дворца,
Юлиан вел тайную беседу с префектом Востока, Саллюсти-
ем Секундом.
- Откуда же, милостивый кесарь, достанем мы хлеба
для такого войска?
- Я разослал триремы в Сицилию, Египет, Апулию -
всюду, где урожай,- ответил император.- Говорю тебе,
хлеб будет.
- А деньги?-продолжал Саллюстий.-Не благора-
зумнее ли отложить до будущего года, подождать?..
Юлиан все время ходил по комнате большими шагами;
вдруг остановился перед стариком.
- Подождать! -гневно воскликнул он.-Все вы точно
сговорились. Подождать! Как будто я могу теперь ждать,
и взвешивать, и колебаться. Разве галилеяне ждут? Пойми
же, старик; я должен совершить невозможное, я должен
возвратиться из Персии страшным и великим, или совсем
не возвращаться. Примиренья больше нет. Середины нет.
Что вы говорите мне о благоразумии? Или ты думаешь,
Александр Македонский благоразумием победил мир? Раз-
ве таким умеренным людям, как ты, не казался сумасшед-
шим этот безбородый юноша, выступивший с горстью ма-
кедонцев против владыки Азии? Кто же даровал ему
победу?..
- Не знаю,-отвечал префект уклончиво, с легкой
усмешкой.- Мне кажется, сам герой...
- Не сам, а боги!-воскликнул Юлиан.-Слышишь,
Саллюстий, боги могут и мне даровать победу, еще
большую, чем Александру! Я начал в Галлии, кончу в Ин-
дии, Я пройду весь мир от заката до восхода солнечного,
как великий Македонец, как бог Дионис. Посмотрим, что
скажут тогда галилеяне; посмотрим, как ныне издевающие-
ся над простой одеждой мудреца посмеются над мечом
римского кесаря, когда вернется он победителем Азии!..
Глаза его загорелись лихорадочным блеском. Саллю-
стий хотел что-то сказать, но промолчал. Когда же Юлиан
снова принялся ходить по комнате большими беспокойны-
ми шагами, префект покачал головой, и жалость засвети-
лась в мудрых глазах старика.
- Войско должно быть готово к походу,- продолжал
Юлиан.-Я так хочу, слышишь? Никаких отговорок, ни-
каких промедлений. Тридцать тысяч человек. Армянский
царь Арзакий обещал нам союз. Хлеб есть. Чего же боль-
ше? Мне нужно знать, что каждое мгновение могу я вы-
ступить против персов. От этого зависит не только моя
слава, спасение Римской империи, но и победа вечных бо-
гов над Галилеянином!..
Широкое окно было открыто. Пыльный жаркий ветер,
врываясь в комнату, колебал три тонких огненных языка
в лампаде с тремя светильнями. Прорезая мрак неба,
падучая звезда сверкнула и потухла. Юлиан вздрогнул:
это было зловещее предзнаменование.
Постучали в дверь; послышались голоса.
- Кто там? Войдите,- сказал император.
То были друзья-философы. Впереди шел Либаний; он
казался более напыщенным и надутым, чем когда-либо.
- Зачем пришли? - спросил Юлиан холодно.
Либаний стал на колени, сохраняя надменный вид.
- Отпусти меня, август! Долее не могу жить при дво-
ре. Каждый день терплю обиды...
Он долго говорил о каких-то подарках, денежных на-
градах, которыми его обошли, о неблагодарности, о своих
заслугах, о великолепных панегириках, которыми он про-
славил римского кесаря.
Юлиан, не слушая, смотрел с брезгливою скукою на
знаменитого оратора и думал: "Неужели это тот самый Ли-
баний, речами которого я так зачитывался в юности? Ка-
кая мелочность! Какое тщеславие!"
Потом все они заговорили сразу: спорили, кричали, об-
виняли Друг Друга в безбожии, в лихоимстве, в разврате.
пускали в ход глупейшие сплетни;-это была постыдная
домашняя война не мудрецов, а прихлебателей, взбесив-
шихся от жиру, готовых растерзать друг друга от тщесла-
вия, злобы и скуки.
Наконец, император произнес тихим голосом слово, ко-
торое заставило их опомниться:
- Учители!
Все сразу умолкли, как испуганное стадо болтливых
сорок.
- Учители,-повторил он с горькой усмешкой,-я
слушал вас довольно; позвольте и мне рассказать басню.-
У одного египетского царя были ручные обезьяны, умев-
шие плясать военную пиррийскую пляску; их наряжали в
шлемы, маски, прятали хвосты под царственный пурпур,
и когда они плясали, трудно было поверить, что это не
люди. Зрелище нравилось долго. Но однажды кто-то из
зрителей бросил на сцену пригоршню орехов. И что же?
Актеры разодрали пурпур и маски, обнажили хвосты, ста-
ли на четвереньки, завизжали и начали грызться из-за
орехов.-- Так некоторые люди с важностью исполняют
пиррийскую пляску мудрости - до первой подачки. Но
стоит бросить пригоршню орехов- и мудрецы превращают-
ся в обезьян: обнажают хвосты, визжат и грызутся. Как
вам нравится эта басенка, учители?
Все безмолвствовали.
Вдруг Саллюстий тихонько взял императора за руку
и указал в открытое окно.
По черным складкам туч медленно расползалось колеб-
лемое сильным ветром багровое зарево.
- Пожар! Пожар! -заговорили все.
- За рекой,-соображали одни.
- Не за рекой, а в предместье Гарандама!-поправ-
ляли другие.
- Нет, нет,-в Гезире, у жидов!
- Не в Гезире и не в Гарандама,- воскликнул кто-то
с тем неудержимым весельем, которое овладевает толпою
при виде пожара,-а в роще Дафнийской!
- Храм Аполлона!-прошептал император, и вдруг
вся кровь прихлынула к сердцу его.
- ГалИлеяне! - закричал он страшным голосом и ки-
нулся к двери, потом на лестницу.
- Рабы! Скорее! Коня и пятьдесят легионеров!
Через несколько мгновений все было готово. На двор
вывели черного жеребца, дрожавшего всем телом, опасного,
сердито косившего зрачок, налитый кровью.
Юлиан помчался по улицам Антиохии, в сопровожде-
нии пятидесяти легионеров. Толпа в ужасе рассыпалась
перед ними. Кого-то сшибли с ног, кого-то задавили. Кри-
ки были заглушены громом копыт, бряцанием оружия.
Выехали за город. Больше двух часов длилась скачка.
Трое легионеров отстали: кони подохли.
Зарево становилось все ярче. Пахло дымом. Поля
с пыльными колосьями озарялись багровым отсветом. Лю-
бопытные стремились отовсюду, как ночные бабочки на
огонь; то были жители окрестных деревень и антиохийских
предместий. Юлиан заметил радость в голосах и лицах,
словно люди эти бежали на праздник.
Огненные языки засверкали, наконец, в клубах густого
дыма над черными зубчатыми вершинами Дафнийской
рощи.
Император въехал в священную ограду. Здесь бушева-
ла толпа. Многие перекидывались шутками и смеялись. Ти-
хие аллеи, столько лет покинутые всеми, кишели народом.
Чернь оскверняла рощу, ломала ветви древних лавров, му-
тила родники, топтала нежные, сонные цветы. Нарциссы
и лилии, умирая, тщетно боролись последней свежестью
с удушливым зноем пожара, с дыханием черни.
- Божье чудо! Божье чудо!..-носился над толпою ра-
достный говор.
- Я видел собственными глазами, как молния ударила
и зажгла крышу!..
- А вот и не молния,- врешь: утроба земная развер-
злась, изрыгнув пламя, внутри капища, под самым
кумиром!..
- Еще бы! Какую учинили мерзость! Мощи потрево-
жили! Думали, даром пройдет. Как бы не так! -Вот тебе
и храм Аполлона, вот тебе и прорицания вод Касталь-
ских! - Поделом, поделом!..
Юлиан увидел в толпе женщину, полуодетую, растре-
панную, должно быть, только что вскочившую с постели.
Она тоже любовалась огнем, с радостной и бессмысленной
улыбкой, баюкая грудного младенца; слезинки сверкали на
его ресницах; он плакал, но затих и с жадностью сосал
смуглую, толстую грудь, причмокивая, упершись в нее од-
ной ручкой, протянув другую, пухленькую, с ямочками, к
огню, как будто желая достать блестящую, веселую
игрушку.
Император остановил коня: дальше нельзя было сде-
лать ни шагу; в лицо веял жар, как из печи. Легионеры
ждали приказаний. Но приказывать было нечего: он понял,
что храм погиб.
Это было великолепное зрелище. Здание пылало сверху
донизу. Внутренняя обшивка, гнилые стены, высохшие бал-
ки, сваи, бревна, стропила - все превратилось в раскален-
ные головни; с треском падали они, и огненными вихрями
искры взлетали до неба, которое опускалось все ниже
и ниже, зловещее, кровавое; пламя лизало тучи длинны-
ми языками, билось по ветру и грохотало, как тяжкая за-
веса.
Листья лавров корчились от жара, как от боли, и свер-
тывались. Верхушки кипарисов загорались ярким смоля-
ным огнем, как исполинские факелы; белый дым их казал-
ся дымом жертвенных курений; капли смолы струились
обильно, словно вековые деревья, современники храма, пла-
кали о боге золотыми слезами.
Юлиан смотрел неподвижным взором на огонь. Он хо-
тел что-то приказать легионерам, но только вырвал меч из
ножен, вздернул коня на дыбы и прошептал, стиснув зубы
в бессильной ярости:
- Мерзавцы, мерзавцы!..
Вдали послышался рев толпы. Он вспомнил, что позади
храма - сокровищница с богослужебной утварью, и у него
мелькнула мысль, что галилеяне грабят святыню. Он сде-
лал знак и бросился с воинами в ту сторону. На пути их
остановило печальное шествие.
Несколько римских стражей, должно быть, только что
подоспевших из ближайшего селения Дафнэ, несли на ру-
ках носилки.
- Что это? - спросил Юлиан.
- Галилеяне побили камнями жреца Горгия,-отвеча-
ли римляне.
- А сокровищница?
- Цела. Жрец заслонил дверь, стоя на пороге, и не дал
осквернить святыню. Не сдвинулся с места, пока не сва-
лился, пораженный в голову камнем. Потом убили мальчи-
ка. Галилейская чернь, растоптав их, вломилась бы в дверь,
но мы пришли и разогнали толпу.
- Жив? - спросил Юлиан.
- Едва дышит.
Император соскочил с коня. Носилки тихонько опусти-
ли. Он подошел, наклонился и осторожно откинул край
знакомой, запачканной хламиды жреца, покрывавшей оба
тела.
На подстилке из свежих лавровых ветвей лежал старик:
глаза были закрыты; грудь подымалась медленно. В серд-
це Юлиана проникла жалость, когда он взглянул на этот
красный нос пьяницы, который казался ему недавно таким
непристойным,- когда вспомнил тощего гуся в лозниковой
корзине, последнюю жертву Аполлону. На пушистых, бе-
лых как снег, волосах выступили капли крови, и острые
черные листья лавра сплелись венцом над головой жреца.
Рядом, на тех же носилках, покоилось маленькое тело
Эвфориона. Лицо, покрытое мертвенной бледностью, было
еще прекраснее, чем живое; на спутанных золотистых воло-
сах алели кровавые капли; прислонившись щекою к руке,
он как будто дремал легким сном. Юлиан подумал:
"Таким и должен быть Эрос, сын богини любви, поби-
тый камнями галилеян".
И римский император благоговейно опустился на коле-
ни перед мучеником олимпийских богов. Несмотря на ги-
бель храма, несмотря на бессмысленное торжество черни,
Юлиан чувствовал присутствие Бога в той смерти. Сердце
его смягчилось, даже ненависть исчезла. Со слезами уми-
ления наклонился он и поцеловал руку святого старика.
Умирающий открыл глаза:
- Где мальчик? - спросил он тихо.
Юлиан осторожно положил руку его на золотые кудри
Эвфориона.
- Здесь - рядом с тобою.
- Жив? - спрашивал Горгий, прикасаясь к волосам
ребенка с последнею лаской.
Он был так слаб, что не мог повернуть к нему голову.
Юлиан не имел духа открыть истину умирающему. Жрец
обратил к императору взор, полный мольбы.
- Кесарь - тебе поручаю его. Не покидай...
- Будь спокоен, я сделаю все, что могу, для твоего
мальчика.
Так принял Юлиан на свое попечение того, кому и рим-
ский кесарь не мог больше сделать ни добра, ни зла.
Горгий не подымал своей коченеющей руки с кудрей
Эвфориона. Вдруг лицо его оживилось, он хотел что-то
сказать, но пролепетал бессвязно:
- Вот они! вот они... Я так и знал... Радуйтесь!..
Он взглянул перед собой широко открытыми глазами,
вздохнул, остановился на половине вздоха - и взор его
померк.
Юлиан закрыл лицо усопшему.
Вдруг торжественные звуки церковного пения грянули.
Император оглянулся и увидел: по главной кипарисовой
аллее тянулось шествие, несметная толпа - старцы-иереи
в золототканых облачениях, усыпанных дорогими камня-
ми, важные дьяконы, с бряцающими кадилами, черные
монахи, с восковыми свечами, девы и отроки в одеждах,
дети с пальмовыми ветвями; в высоте, над толпою, на ве-
ликолепной колеснице, сияла рака св. Вавилы; пламя по-
жара дробилось в ее бледном серебре. Это были Мощи,
изгоняемые повелением кесаря из Дафнэ в Антиохию. Из-
гнание превратилось в победоносное шествие.
"Облако и мрак окрест Его",- заглушая свист ветра,
гул пожара, летела торжествующая песнь галилеян к небу,
освещенному заревом.- "Облако и мрак окрест Его".
"Пред Ним идет огонь и вокруг попаляет врагов Его".
"Горы, как воск, тают от лица Господа, от лица Госпо-
да всей земли".
И Юлиан побледнел, услышав, какая дерзость и лико-
вание звучали в последнем возгласе:
"Да постыдятся служащие истуканам, хвалящиеся идо-
лами. Поклонитесь пред Ним все боги!"
Он вскочил на коня, обнажил меч и воскликнул:
- Солдаты, за мной!
Хотел броситься в середину толпы, разогнать чернь,
опрокинуть раку с мощами и разметать мертвые кости. Но
чья-то рука схватила коня его за повод.
- Прочь!-закричал он в ярости и уже поднял меч,
чтобы ударить, но в то же мгновение рука его опустилась:
пред ним был мудрый старик, с печальным и спокойным
лицом, Саллюстий Секунд, вовремя подоспевший из Анти-
охии.
- Кесарь] Не нападай на безоружных. Опомнись!..
Юлиан вложил меч в ножны.
Медный шлем давил и жег ему голову, как раскален-
ный. Сорвав его и бросив на землю, он вытер крупные
капли пота. Потом один, без воинов, с обнаженной головой,
подъехал к толпе и остановил шествие мановением рук.
Все узнали его. Пение умолкло.
- Антиохийцы! - произнес Юлиан почти спокойно,
сдерживая себя страшным усилием воли.-Знайте: мятеж-
ники и поджигатели Аполлонова храма будут наказаны без
пощады. Вы смеетесь над моим милосердием - посмотрим,
как посмеетесь вы над моим гневом. Римский август мог
бы стереть с лица земли город ваш так, чтобы люди забы-
ли о Великой Антиохии. Но вот, я только ухожу от вас.
Я выступаю в поход против персов. Если боги судили мне
вернуться победителем,- горе вам, мятежники! Горе Тебе,
плотников Сын, Назареянин!..
Он простер меч над толпой.
Вдруг показалось ему, что странный, как будто нечело-
веческий, голос проговорил за ним явственно:
- Гроб тебе готовит Назареянин, плотников Сын.
Юлиан вздрогнул, обернулся, но никого не увидел. Он
провел рукой по лицу.
- Что это? Или мне почудилось?-сказал он чуть
слышно и рассеянно.
В это мгновение, внутри пылавшего храма, раздался
оглушительный треск - часть деревянной крыши рухнула
прямо на исполинское изваяние Аполлона. Кумир упал с
подножья; золотая чаша, которой он творил вечное возлия-
ние Матери-Земле, жалобно зазвенела. Искры огненным
снопом взлетели к тучам. Стройная колонна в портике по-
шатнулась, и коринфская капитель, с нежною прелестью
в самом разрушении, как белая лилия с надломленного
стебля, склонилась и упала на землю. Юлиану казалось,
что весь пылающий храм, обрушившись, задавит его.
А древний псалом Давида, во славу Бога Израилева,
возносился к ночному небу торжественно, заглушая рев
пожара и падение кумира:
"Да постыдятся служащие истуканам, хвалящиеся идо-
лами. Поклонитесь пред Ним все боги"!
Юлиан провел зиму в поспешных приготовлениях к по-
ходу. В начале весны, 5 марта, выступил он из Антиохии
с войском в 65 тысяч человек.
Снег на горах таял. В садах миндальные деревья, голые,
лишенные листьев, уже покрылись сквозившим на солнце
белым и розовым цветом. Солдаты шли на войну весело,
как на праздник.
На Самозатских верфях построен был из громадных
Кедров, сосен и дубов, срубленных в ущельях Тавра, флот
в 1200 кораблей и спущен по Евфрату до города Калли-
никэ.
Юлиан быстрыми переходами направился через Гиеро-
поль в Карры и дальше на юг, по самому берегу Евфрата,
к персидской границе. На север отправлено было другое, три-
дцатитысячное войско, под начальством комесов, Прокопия
и Себастиана. Соединившись с армянским царем Арзакием,
они должны были опустошить Анадиабену, Хилиоком и,
пройдя Кордуену, встретиться с главным войском на бере-
гах Тигра, под стенами Ктезифона.
Все до последней мелочи было предусмотрено, взвеше-
но и обдумано императором с любовью. Те, кто понима-
ли этот военный замысел, удивлялись мудрости, величию
и простоте его.
В самом начале апреля пришли в Цирцезиум, послед-
нюю римскую крепость, построенную Диоклетианом на
границе Месопотамии, при слиянии реки Абора с Евфра-
том. Навели плавучий мост из барок. Юлиан отдал пове-
ление переступить границу на следующее утро.
Поздно вечером, когда все уже было готово, вернулся
он в шатер, усталый и веселый, зажег лампаду и хотел
приняться за любимую работу, которой ежедневно уделял
часть ночного отдыха-обширное философское сочинение:
Против христиан. Он писал его урывками, под звуки воен-
ных труб, лагерных песен и сторожевых перекличек. Юли-
ана радовала мысль, что он борется с Галилеянином всем,
чем только можно бороться: на поле битвы и в книге, рим-
ским мечом и эллинской мудростью. Никогда не разлучал-
ся он с творениями Святых Отцвв, с церковными канона-
ми и символами соборов. На полях очень старых истрепан-
ных свитков Нового Завета, который изучал он с не мень-
шим усердием, чем Платона и Гомера, рукой императора
начертаны были язвительные заметки.
император снял пыльные доспехи, умылся, сел за по-
ходный столик и обмакнул остроконечный тростник в чер-
нильницу, приготовляясь писать. Но уединение его было
нарушено: два вестника прибыли в лагерь - один из Ита-
лии, другой из Иерусалима. Юлиан выслушал обоих.
Вести были не радостные: землетрясение только что
разрушило великолепный город Малой Азии, Никомидию;
подземные удары привели в ужас население Константино-
поля; книги сибилл запрещали переступать римскую грани-
цу в течение года.
Вестник из Иерусалима привез письмо от сановника
Алипия Антиохийского, которому Юлиан поручил восста-
новление храма Соломонова. По старинному противоречию,
поклонник многобожного Олимпа решил возобновить унич-
тоженный римлянами храм единому Богу Израиля, дабы
пред лицом всех народов и всех веков опровергнуть исти-
ну евангельского пророчества: "не останется здесь камня
на камне; все будет разрушено". Иудеи с восторгом от-
кликнулись на призыв Юлиана. Отовсюду стекались по-
жертвования. Замысел постройки был величественный. За
работы принялись с поспешностью. Общий надзор поручил
Юлиан другу своему, комесу Алипию Антиохийскому,
бывшему наместнику Британии.
- Что случилось?-спросил император с тревогой,
глядя исподлобья на мрачное лицо вестника и не распечаты-
вая письма.
- Великое несчастье. Август блаженный!
- Говори. Не бойся.
- Пока строители расчищали мусор и сносило древние
развалины стен Соломонова храма,-все шло хорошо; но
только что приступили к закладке нового здания,- пламя,
в виде летающих огненных шаров, вырвалось из подвалов,
разбросало камни и опалило рабочих. На следующий день,
по повелению благородного Алипия, опять приступили
к работам. Чудо повторилось. И еще в третий раз. Хри-
стиане торжествуют, эллины в страхе, и ни один рабочий
не соглашается сойти в подземелье. От постройки не оста-
лось камня на камне,- все разрушено...
- Лжешь, негодяй! Ты сам, должно быть, галилея-
нин!..--воскликнул император в ярости, занося руку, что-
бы ударить коленопреклоненного вестника.- Глупые бабьи
сплетни! Неужели комес Алипий не мог выбрать более
разумного вестника?
Поспешно сорвал он печать, развернул и прочел письмо.
Вестник был прав: Алипий подтверждал его слова. Юлиан
не верил глазам своим: внимательно перечел, приблизил
письмо к лампаде. Вдруг лицо его покраснело. Закусив
губы до крови, скомкал он и бросил папирус стоявшему
рядом врачу Орибазию:
- Прочти,- ты ведь не веришь в чудеса. Или комес
Алипий сошел с ума, или... нет-этого быть не может!..
Молодой александрийский ученый поднял и прочел
письмо с той спокойной, как будто безучастной, нетороп-
ливостью, с которой делал все.
- Никакого чуда нет,-молвил он и обратил на Юли-
ана ясный взгляд.- Давно уже ученые описали это явле-
ние: в подвалах древних зданий, темных и лишенных
притока воздуха в продолжение многих столетий, собира-
ются иногда густые, легко воспламеняющиеся испарения.
Довольно спуститься в такое подземелье с горящим факе-
лом, чтобы произошел взрыв; внезапно вспыхнувший огонь
убивает неосторожных. Людям невежественным это кажет-
ся чудом; но и здесь, как везде, свет знания рассеивает
тьму суеверия и дает разуму человеческому свободу.-
Все прекрасно, потому что все естественно и согласно
с волей природы.
Он спокойно положил письмо на стол, и на тонких,
упрямых губах его промелькнула самодовольная улыбка.
- Да, да, конечно,- произнес Юлиан с горькой
усмешкой,- надо же чем-нибудь утешаться! Все понятно,
все естественно: и землетрясение в Никомидии, и земле-
трясение в Константинополе, и пророчества книг сибилло-
вых, и засуха в Антиохии, и пожары в Риме, и наводне-
ния в Египте. Все естествено, только странно, что все
против меня,- и земля, и небо, и вода, и огояь, и, кажет-
ся, сами боги!..
В палатку вошел Саллюстий Секунд.
- Великий август, этрусские гадатели, которых ты
велел опросить о воле богов, умоляют тебя помедлить, не
переступать границы завтра: вещие куры аруопициев, не-
смотря ни на какие молитвы, отворачиваются от пищи,
сидят нахохлившись и не клюют ячменных зерен - злове-
щая примета!
Юлиан сдвинул брови гневно. Но вдруг глаза его
сверкнули веселостью, и он засмеялся таким неожиданным
смехом, что все молча, с удивлением, обратили на него
взоры:
- Так вот как! Не клюют? А? Что же нам делать
с этими глупыми птицами? Уж не послушать ли их, не
вернуться ли назад в Антиохию, на радость и потеху гали-
леянам?-Знаешь ли что, друг мой, ступай к этрусским
гадателям и объяви им волю нашу: бросить в реку всех
священных кур,-пусть сперва напьются, может быть, по-
том и есть захотят!..
- Милостивый август, так ли я понял тебя: неиз-
менно ли твое решение переступить границу завтра
утром?
- Да! - и клянусь будущими победами нашими, кля-
нусь величием нашей Империи,- никакие вещие птицы не
испугают меня,- ни вода, ни огонь, ни земля, ни небо,
ни боги! Поздно. Жребий брошен. Друзья мои, во всей
природе есть ли что-нибудь божественнее воли человече-
ской? Во всех книгах сивилловых есть ли что-нибудь силь-
нее этих трех слов: я так хочу? Больше, чем когда-либо,
чувствую тайну судьбы моей. Прежде знамения опутывали
меня, как сети, и порабощали; теперь -мне больше нечего
терять. Если боги покинут меня, то и я...
Он вдруг оборвал и умолк со странной усмешкой. По-
том, когда приближенные удалились, подошел к маленько-
му серебряному изваянию Меркурия с походным алтарем,
намереваясь, по обыкновению, сотворить вечернюю молит-
ву и бросить несколько зерен фимиама; но вдруг отвер-
нулся, все с той же странной усмешкой, отошел, лег на
львиную шкуру, которая служила ему постелью, и, погасив
лампаду, заснул спокойным, крепким сном, каким люди
спят иногда перед большими несчастиями.
Заря чуть брезжила, когда проснулся он, радостный.
В лагере слышался шум пробуждения, звучали трубы.
Юлиан сел на коня и помчался к берегу Абора.
Раннее апрельское утро было свежо и почти бездыханно.
Сонный ветерок приносил ночную прохладу с великой
азиатской реки. По всему широкому весеннему разливу
Евфрата, от башен Цирцезиума до римского лагеря, на де-
сять стадий тянулись ряды военных кораблей. Со времен
Ксеркса не видано было такого грозного флота.
Солнце первыми лучами брызнуло из-за надгробной
пирамиды кесаря Гордиана, победителя персов, умерщвлен-
ного некогда на этом самом берегу Филиппом Аравитяни-
ном. Край солнца зарделся над тихой пустыней, как рас-
каленный уголь, и сразу все верхушки корабельных мачт
сквозь утреннюю мглу порозовели.
Император подал знак, и восемь пятитысячных челове-
ческих громад мерным шагом, от которого земля дрожала
и гудела, сдвинулись. Римское войско стало переходить
через мост - границу Персии.
Конь вынес Юлиана на противоположный берег, на
высокий песчаный холм - землю врагов.
Во главе Палатинской когорты ехал центурион щито-
носцев, Анатолий, поклонник Арсинои.
Анатолий взглянул на императора. В наружности Юли-
ана произошла перемена: месяц, проведенный на свежем
воздухе, в лагерных трудах, был ему полезен: в мужест-
венном воине, с загорелыми щеками, с молодым взором,
блиставшим веселостью, трудно было узнать школьного
философа с осунувшимся, желтым лицом, с ученой угрюмо-
стью в глазах, с растрепанными волосами и бородой, с рас-
терянной торопливостью в движегиях, с чернильными
пятнами на пальцах и на цинической тоге,- ритора Юли-
ана, над которым издевались уличные мальчишки Анти-
охии.
- Слушайте, слушайте: кесарь говорит.
Все стихло; раздавалось только слабое бряца"ие ору-
жия, шелест воды под кораблями и шуршание шелковых
знамен.
- Воины храбрейшие!-начал Юлиан громким голо-
сом.- Вижу на лицах ваших такую отвагу и мужество,
что не могу удержаться от радостного приветствия. Помни-
те, товарищи: судьбы мира в наших руках, мы восстанов-
ляем древнее величие Римской империи. Закалите же серд-
ца ваши, будьте готовы на все: нам нет возврата!
Я буду во главе, в рядах ваших, конный, пеший, участвуя
во всех трудах и опасностях, наравне с последним из вас,
потому что с этого дня вы уже не солдаты, не рабы,
а друзья мои, дети мои! Если же изменчивый рок судил
мне пасть в борьбе, я счастлив буду тем, что умру за
Рим, подобно великим мужам - Сцеволам, Курциям
и светлейшим отпрыскам Дециев. Мужайтесь же, товари-
щи, и помните: побеждают сильные!
Он вынул из ножен и протянул меч, указывая войску
на далекий край пустыни.
Солдаты, подняв и сдвинув щиты, воскликнули:
- Слава кесарю победителю!
Боевые корабли рассекли волны реки, римские орлы
полетели над когортами, и белый конь понес императора
навстречу восходящему солнцу.
Но холодная, синяя тень от пирамиды Гордиана падала
на золотистый гладкий песок; скоро Юлиан должен был
въехать из утреннего солнца в эту длинную зловещую тень
одинокой гробницы.
Войско шло по левому берегу Евфрата.
Равнина широкая, гладкая, как море, была покрыта
серебристой полынью. Деревьев не было видно. Кусты
и травы имели ароматический запах. Изредка стадо диких
ослов, вздымая пыль, появлялось на краю неба. Пробегали
страусы. Жирное, лакомое мясо степной дрофы дымилось
за ужином на солдатских кострах. Шутки и песни не умол-
кали до поздней ночи. Поход казался прогулкой. С воз-
душной легкостью, почти не касаясь земли, проносились
тонконогие газели. у них были грустные, нежные глаза,
как у красивых женщин. Воинов, искавших славы, добычи
и крови, пустыня встречала безмолвной лаской, звездными
ночами, тихими зорями, благовонной мглой, пропитанной
запахом горькой полыни.
Они шли все дальше и дальше, не находя врагов.
Но только что проходили,- тишина опять смыкалась
над равниной, как вода над утонувшим кораблем, и стеб-
ли трав, притоптанные ногами воинов, тихо подымались.
Вдруг пустыня сделалась грозной. Тучи покрыли небо.
Хлынул дождь. Молния убила солдата, водившего коней
на водопой.
В конце апреля начались жаркие дни. Товарищи зави-
довали тому из воинов, кто шел в тени, падавшей от вер-
блюда или от натруженной телеги с полотняным навесом.
Люди далекого севера, галлы и скифы, замирали от солнеч-
ных ударов. Равнина становилась печальной, голой, кое-
где покрытой только бледными пучками выжженной травы.
Ноги утопали в песке.
Налетали внезапные вихри с такой силой, что срывали
знамена, палатки; люди и кони валились с ног. Потом
опять наступала мертвая тишина, которая напуганному
солдату казалась страшнее всякой бури. Шутки и песни
умолкли. Но воины шли все дальше и дальше, не находя
врагов.
В начале мая вступили в пальмовые рощи Ассирии.
У Мацепракта, где сохранились развалины огромной
стены, построенной древнеассирийскими царями, в первый
раз увидели врага. Но персы отступили с неожиданной
легкостью.
Под тучей стрел римляне перешли через глубокий ка-
нал, выложенный вавилонскими кирпичами, называвшийся
Нагар-Малка, Река Царей, соединявший Тигр с Евфра-
том и прорезывавший всю Месопотамию поперек с геомет-
рической правильностью.
Вдруг персы исчезли. Уровень Нагар-Малки начал по-
вышаться; потом, выступив из берегов, вода хлынула на
окрестные поля: персы устроили наводнение, отперев за-
пруды и плотины каналов, орошавших сложной сетью рых-
лую землю ассирийских полей.
Пехотинцы шли по колено в воде; ноги вязли в липкой
глине; целые отряды проваливались в невидимые канавы
и ямы; исчезали даже всадники и нагруженные верблюды;
надо было ощупывать дорогу шестами.
Поля превратились в озера, пальмовые рощи в острова.
- Куда идем?-роптали малодушные,-на что гля-
дя? Какого еще рожна! Отчего бы сейчас не вернуться
к реке, не сесть на корабли? Мы не лягушки, чтобы пла-
вать в лужах.
Юлиан шел пешком, даже в самых трудных местах;
собственными руками помогал вытаскивать тяжелые теле-
ги, увязшие в тине, и шутил, показывая солдатам свой
императорский пурпур, мокрый, запачканный темно-зеле-
ным илом.
Из пальмовых стволов устроили гати; перекинули пла-
вучие мосты на пузырях.
С наступлением ночи удалось выбраться на сухое место.
Измученные солдаты уснули тревожным сном.
Утром увидели крепость Перизабор. Персы издевались
над врагами с высоты неприступных башен и стен, уве-
шанных толстыми шершавыми покровами из козьего
меха для защиты от ударов осадных машин. Целый день
обменивались метательными снарядами и ругательствами.
В темноте безлунной ночи римляне, сохраняя глубокую
тишину, сняли с кораблей и придвинули к стенам ката-
пульты. Рвы наполнили землею.
посредством одной маллеолы - огненной стрелы, гро-
мадной, веретенообразной, начиненной горючим составом
из дегтя, серы, масла и горной смолы, удалось поджечь
один из этих волосяных щитов на стене крепости. Персы
бросились гасить пожар. Пользуясь минутой смятения,
император велел подкатить осадную машину - таран: это
был ствол сосны, подвешенный на железных цепях к бре-
венчатой пирамиде; ствол кончался медной бараньей голо-
вой. Сотни воинов, с дружным, певучим криком - "раз, два,
три", напрягая мускулы на голых смуглых плечах, тянули
за толстые веревки из туго скрученных воловьих жил
и медленно раскачивали громадную сосну.
Раздался первый удар, подобный удару грома; земля
загудела, стены содрогнулись; потом еще и еще; бревно
раскачивалось, удары сыпались все чаще; баран как будто
свирепел и с упрямою злостью колотил медным лбом об
стену. Вдруг послышался треск: целый угол стены обва-
лился.
Персы бежали с криком.
Юлиан, сверкая шлемом, в облаке пыли, веселый
и страшный, как бог войны, устремился в завоеванный
город.
Войско пошло дальше. Два дня отдохнуло в тенистых
свежих рощах, наслаждаясь кислым прохладительным на-
питком, вроде вина - из пальмового сока, и ароматными
вавилонскими финиками, желтыми и прозрачными, как
янтарь.
Потом вышли опять на голую, только уже не песчаную,
а каменистую равнину; зной становился все тягостнее;
животные и люди умирали; воздух в полдень трепетал
и струился над скалами волнообразными раскаленными
слоями; по серой пепельной пустыне Тигр извивался
лениво, сверкая чешуйчатым серебром, как змея, которая
нежится на солнечном припеке.
Наконец, увидели громадную скалу над Тигром, отвес-
ную, розовую, голую, с изломанными колючими остриями:
это была вторая крепость, охранявшая Ктезифон, южную
столицу Персии,- Маогамалки, еще более неприступная,
чем Перизабор, настоящее орлиное гнездо под облаками;
шестнадцать башен и двойная стена Маогамалки, как все
древние ассирийские постройки, не боящиеся тысячелетий,
сложены были из знаменитых вавилонских кирпичей, высу-
шенных на солнце, скрепленных горной смолою.
Началась осада. Опять утомительно заскрипели дере-
вянные неуклюжие члены баллист, завизжали колеса, ры-
чаги и блоки скорпионов, засвистели огненные маллеолы.
Был час, когда ящерицы спят в расщелинах скал; лучи
солнца падали на спины и головы солдат, как подавляющая
тяжесть: их блеск был страшен; воины в отчаянии, не слу-
шая начальников, несмотря на опасность, срывали с себя
накалившиеся латы и шлемы, предпочитая раны зною.
Над темно-бурыми кирпичными башнями и бойницами
Маогамалки, из которых сыпались ядовитые стрелы, копья,
камни, свинцовые и глиняные ядра, пылающие персидские
фаларики, отравлявшие воздух зловонием серы и неф-
ти,- повисло пыльное небо с едва уловимым оттенком ла-
зури, ослепительное, неумолимое, ужасное, как смерть.
И небо победило, наконец, вражду людей: осаждаю-
щие и осажденные, изнемогая от усталости, прекратили
битву.
Наступила тишина, странная в этот яркий полдень, бо-
лее мертвая, чем в самую глухую ночь.
Римляне не пали духом: после взятия Перизабора они
поверили в непобедимость императора Юлиана; сравнива-
ли его с Александром Великим и ждали чудес,
В продолжение нескольких дней, к восточной стороне
Маогамалки, где скалы спускались более отлого к равнине,
солдаты рыли подкоп; проходя под стенами крепости,
оканчивался он внутри города; ширина подземелья в три
локтя позволяла двум воинам идти рядом; толстые дере-
вянные подпорки, расставленные на некотором расстоянии
одна от другой, поддерживали свод. Землекопы работали
весело: после солнца им приятна была подземная сырость
и темнота.
- Были мы лягушками, стали кротами,- смеялись они.
Три когорты -маттиарии, лацпинарии, викторы -
тысяча пятьсот храбрейших воинов, соблюдая тишину,
вступили в подземный ход и нетерпеливо ожидали прика-
зания полководцев, чтобы ворваться в город.
На рассвете приступ направлен был нарочно с двух
противоположных сторон, дабы рассеять внимание персов.
Юлиан вел солдат по узкой тропинке над крутизной,
под градом стрел и камней. "Посмотрим,- думал он, на-
слаждаясь опасностью,-охранят ли меня боги, будет ли
чудо, спасусь ли я и теперь от смерти?"
Неудержимое любопытство, жажда Сверхъестественного
заставляла его подвергать жизнь опасности,- с вызываю-
щей улыбкой искушать судьбу; и не смерти боялся он, а
только проигрыша в этой игре с судыбою.
Солдаты шли за ним, как очарованные, зараженные его
безумием.
Персы, смеясь над усилиями осаждающих и воспевая
хвалу Сыну Солнца, царю Сапору, кричали римлянам
с подоблачных твердынь Маотамалки:
- Юлиан проникнет скорее в чертоги Ормузда, чем
в нашу крепость].
В разгаре приступа император шепотом передал прика-
зание полководцам.
Солдаты, притаившиеся в подкопе, вышли внутри го-
рода, в подвале одного дома, где старая персиянка булоч-
ница месила тесто. Она закричала пронзительно, увидев
римских легионеров. Ее убили.
Подкравшись незаметно, кинулись на осажденных с ты-
ла. Персы побросали оружие и рассыпались по улицам
Маогамалки. Римляне изнутри отперли ворота, и город
был захвачен с двух сторон.
Теперь уже никто не сомневался, что Юлиан, подобно
Александру Македонскому, завоюет всю персидскую мо-
нархию до Инда.
Войско приближалось к южной столице Персии, Ктези-
фону. Корабли оставались на Евфрате. Все с той же лихо-
радочной, почти волшебною, быстротою, которая не давала
врагам опомниться, Юлиан возобновил древнее римское
сооружение - соединительный канал, прорытый Траяном
и Септимием Севером, из предосторожности заваленный
персами. Через этот канал флот переведен был в Тигр,
немного выше стен Ктезифона. Победитель проник в самое
сердце азиатской монархии.
На следующий день вечером Юлиан, собрав военный
совет, объявил, что ночью переправит войска на тот берег,
к стенам Ктезифона. Дагалаиф, Гормизда, Секундин, Вик-
тор, Саллюстий - все опытные военачальники - при-
шли в ужас и долго возражали императору, умоляя отка-
заться от слишком смелого предприятия; указывали на
усталость войска, на широту реки, на быстроту течения, на
крутизну противоположного берега, на близость Ктезифо-
на и несметного войска царя Сапора, на неизбежность вы-
лазки персов во время переправы. Юлиан ничего не
слушал.
- Сколько бы мы ни ждали,- воскликнул он, наконец,
с нетерпением,-река не сделается менее широкой, берега
менее крутыми; а войско персов с каждым днем увеличи-
вается новыми подкреплениями. Если бы я слушался ваших
советов, до сих пор мы сидели бы в Антиохии!
Полководцы вышли от него в смятении.
- Не выдержит,- со вздохом проговорил опытный
и хитрый Дагалаиф, варвар, поседевший на римской служ-
бе,-помяните мое слово, не выдержит!.. Весел-то-весел,
и все-таки в лице у него что-то неладное. Такое выражение
видал я у людей, близких к отчаянию, уставших до
смерти...
Туманные знойные сумерки слетали на гладь великой
реки. Подан был знак; пять военных галер с четырьмя-
стами воинов отчалили; долго слышались взмахи весел;
потом все утихло; мгла сделалась непроницаемой. Юлиан
с берега смотрел пристально. Он скрывал свое волнение
улыбкой. Полководцы перешептывались. Вдруг в темноте
блеснул огонь. Все притаили дыхание и обратили взоры
на императора. Он понял, что значит этот огонь. Персам
удалось поджечь римские корабли огненными снарядами,
ловко пущенными с крутого берега.
Он побледнел, но тотчас же оправился и, не давая
солдатам времени опомниться, кинулся на первый по-
павшийся корабль, стоявший у самого берега, и гром-
ко закричал, с торжествующим видом обращаясь к вой-
ску:
- Победа, победа! Видите-огонь. Они причалили,
овладели берегом. Я велел посланной когорте зажечь кост-
ры в знак победы. За мной, товарищи!
- Что ты делаешь?-шепнул ему на ухо осторожный
Саллюстий.-Мы погибли: ведь это-пожар!..
- Кесарь с ума сошел! - в ужасе молвил на ухо
Дагалаифу Гормизда.
Хитрый варвар пожимал плечами в недоумении.
Войско неудержимо стремилось к реке. С восторженным
криком: "Победа! победа!", толкая друг друга, обгоняя,
падая в воду и вылезая с веселой руганью, все кинулись
на корабли. Несколько мелких барок едва не утопили. Не-
доставало места на галерах.
Многие всадники кинулись вплавь, разрезая грудью
коней быстрое течение. Кельты и батавы, на своих огром-
ных кожаных щитах, вогнутых наподобие маленьких чел-
ноков, устремились в темную реку; бесстрашные, плыли
они в тумане, и щиты их быстро крутились в водоворо-
тах; но, не замечая опасности, солдаты радостно кричали:
"Победа! победа!"
Сила течения была укрощена кораблями, запрудивши-
ми реку. Пожар на пяти передовых галерах потушили без
труда.
Тогда только поняли отважную, почти безумную хит-
рость императора. Но солдатам сделалось еще веселее:
теперь, когда такую опасность преодолели шутя,- все ка-
залось возможным.
Незадолго перед рассветом овладели римляне высота-
ми противоположного берега, едва успели освежиться
кратким сном, не снимая оружия, как на заре увидели ог-
ромное войско, выступившее из стен Ктезифона на равни-
ну перед городом.
Двенадцать часов длилось сражение. Персы дрались
с яростью. Войско Юлиана впервые увидело громадных
боевых слонов, которые могли растоптать целую когорту,
как поле с колосьями.
Победа была такая, какой римляне не одерживали со
времен великих императоров - Траяна, Веспасиана, Тита.
Юлиан приносил на солнечном восходе благодарствен-
ную жертву богу войны Арею, состоявшую из десяти бе-
лых быков совершенной красоты, напоминавших изображе-
ния священных тельцов на древних эллинских мраморах.
Все были веселы. Только этрусские авгуры, как всегда,
сохраняли упрямую и зловещую угрюмость; с каждой
победой Юлиана становились они все мрачнее, все без-
молвнее.- Подвели первого быка к пылавшему жертвен-
нику, обвитому лаврами. Бык шел лениво и покорно;
вдруг оступился, упал на колени, с жалобным мычанием,
похожим на человеческий голос, от которого у всех мороз
пробежал по телу, уткнул морду в пыль и, прежде чем
двуострая секира виктимария коснулась его широкого
лба,- затрепетал, издыхая. Подвели другого. Он тоже
пал мертвым. Потом третий, четвертый. Все подходили
к жертвеннику, вялые, слабые, едва державшиеся на но-
гах, как будто пораженные смертельной болезнью,-
и с унылым мычанием издыхали. Ропот ужаса послышал-
ся в войске. Это было страшное знаменье,
Некоторые уверяли, будто бы этрусские жрецы нароч-
но отравили жертвенных быков, чтобы отомстить импера-
тору за его презрение к их пророчествам.
Девять быков пало. Десятый вырвался, разорвал путы
и с ревом помчался, распространяя смятение в лагере. Он
выбежал из ворот, и его не могли поймать.
Жертвоприношение прекратилось. Авгуры злорадство-
вали.
Когда же попробовали рассечь мертвых быков, Юлиан
опытным глазом гадателя увидел во внутренностях несом-
ненные и ужасающие предзнаменования. Он отвернулся.
Лицо его покрылось бледностью. Хотел улыбнуться и не
мог. Вдруг подошел к пылавшему алтарю и изо всей силы
толкнул его ногой. Жертвенник покачнулся, но не упал.
Толпа тяжело вздохнула, как один человек. Пре-
фект Саллюстий кинулся к императору и шепнул ему на
ухо:
- Солдаты смотрят... Лучше прекратить богослуже-
ние...
Юлиан отстранил его и еще сильнее ударил ногою ал-
тарь; жертвенник опрокинулся; угли рассыпались; огонь
потух, но благовонный дым еще обильнее заклубился.
- Горе, горе! Жертвенник оскверняют! - раздался го-
лос в толпе.
- Говорю тебе, он с ума сошел! - в ужасе пролепе-
тал Гормизда, хватая за руку Дагалаифа.
Этрусские авгуры стояли, по-прежнему тихие, важные,
с бесстрастными, точно каменными лицами.
Юлиан поднял руки к небу и воскликнул громким го-
лосом:
- Клянусь вечной радостью, заключенной здесь, в мо-
ем сердце, я отрекаюсь от вас, как вы от меня отреклись,
покидаю вас, как вы меня покинули, блаженные, бессиль-
ные! Я один против вас, олимпийские призраки!..
Сгорбленный, девяностолетний авгур, с длинной белой
бородой, с жреческим загнутым посохом, подошел к им-
ператору и положил еще твердую сильную руку на пле-
чо его.
- Тише, дитя мое, тише! Если ты постиг тайну,- ра-
дуйся молча. Не соблазняй толпы. Тебя слушают те, кому не
должно слышать...
Ропот негодования усиливался.
- Он болен,- шептал Гормизда Дагалаифу.- Надо
увести его в палатку. А то может кончиться бедою...
К Юлиану подошел врач Орибазий, со своим обычным
заботливым видом, осторожно взял его за руку и начал
уговаривать:
- Тебе нужен отдых, милостивый август. Ты две но-
чи не спал. В этих краях - опасные лихорадки. Пойдем
в палатку: солнце вредно...
Смятение в войске становилось опасным. Ропот и воз-
гласы сливались в негодующий смутный гул. Никто ниче-
го ясно не понимал, но все чуяли, что происходит недоб-
рое. Одни кричали в суеверном страхе:
- Кощунство! Кощунство! Подымите жертвенник!
Чего смотрят жрецы-?
Другие отвечали:
- Жрецы отравили кесаря за то, что он не слушал
их советов. Бейте жрецов! Они погубят нас!..
Галилеяне, пользуясь удобным случаем, шныряли, суе-
тились со смиреннейшим видом, пересмеивались и пере-
шептывались, выдумывая сплетни, и, как змеи, проснув-
шиеся от зимней спячки, только что отогретые солнцем,-
шипели:
- Разве вы не видите? Это Бог его карает. Страшно
впасть в руки Бога живого. Бесы им овладели, бесы пому-
тили ему разум: вот он и восстал на тех самых богов, ра-
ди коих отрекся от Единого.
Император, как будто пробуждаясь от сна, обвел всех
медленным взором и наконец спросил Орибазия рассе-
янно:
- Что такое? О чем кричат?.. Да, да,-опрокинутый
жертвенник...
Он с грустной усмешкой взглянул на угли фимиама,
потухавшие в пыли:
- Знаешь ли, друг мой, ничем нельзя так оскорбить
людей, как истиною. Бедные, глупые дети! - Ну что же,
пусть покричат, поплачут,-утешатся... Пойдем, Ориба-
зий, пойдем скорее в тень. Ты прав,- должно быть, солн-
це мне вредно. Глазам больно. Я устал...
Он подошел к своей бедной и жесткой походной посте-
ли - львиной шкуре, и упал на нее в изнеможении. Дол-
го лежал так, ничком, стиснув голову ладонями, как быва-
ло в детстве, после тяжкой обиды или горя.
- Тише, тише: кесарь болен,- старались полководцы
успокоить солдат.
И солдаты умолкли и замерли.
В лагере, как в комнате больного, наступила тишина,
полная ожидания.
Только галилеяне не ждали - суетились, скользили не-
слышно, всюду проникали, распространяя мрачные слухи
и шипели, как змеи, проснувшиеся от зимней спячки, толь-
ко что отогретые солнцем:
- Разве вы не видите? Это Бог его карает: страшно
впасть в руки Бога живого!
Несколько раз в шатер осторожно заглядывал Ориба-
зий, предлагая больному освежающий напиток. Юлиан
отказывался и просил оставить его в покое. Он боялся че-
ловеческих лиц, звуков и света. По-прежнему, закрыв гла-
за, сжимая голову руками, старался ни о чем не думать,
забыть, где он и что с ним.
Неестественное напряжение воли, в котором провел он
последние три месяца, изменило его, оставив слабым
и разбитым, как после долгой болезни.
Он не знал, спит или бодрствует. Картины, повторяясь,
цепляясь одна за другую, плыли перед глазами с неудер-
жимой быстротой и мучительной яркостью.
То казалось ему, что он лежит в холодной огромной
спальне Мацеллума; дряхлая няня Лабда перекрестила его
на ночь,- и фырканье боевых коней, привязанных вблизи
палатки, делалось смешным отрывистым храпом старого
педагога Мардония; с радостью чувствовал он себя очень
маленьким мальчиком, никому неизвестным, далеким от
людей, покинутым в горах Каппадокии.
То чудился ему знакомый, тонкий и свежий запах гиа-
цинтов, нежно пригретых мартовским солнцем, в уютном
дворике жреца Олимпиодора, милый смех Амариллис под
журчание фонтана, звуки медных чашечек игры коттабы
и предобеденный крик Диофаны из кухни: "Дети мои,
Инбирное печенье готово".
Но все исчезало.
И он только слышал, как первые январские мухи, уже
радуясь полуденному припеку, жужжат по-весеннему, в уг-
лу, защищенном от ветра, на белой солнечной стене у мо-
ря; у ног его умирают светло-зеленые волны без пены;
с улыбкой смотрит он на паруса, утопающие в бесконеч-
ной нежности моря и зимнего солнца; он знает, что в этой
блажен...
