Дмитрий Сергееевич Мережковский. Юлиан Отступник
страница №12
...ной пустыне он один, никто не придет, и, как этичерные веселые мухи на белой стене,- чувствует только
невинную радость жизни, солнце и тишину.
Вдруг, очнувшись, вспомнил Юлиан, что он - в глуби-
не Персии, что он - римский император, что на руках
его - шестьдесят тысяч солдат, что богов нет, что он опро-
кинул жертвенник, кощунствуя. Он вздрагивал; озноб
пробегал по телу; ему казалось, что он сорвался, падает
в бездну, и не за что ухватиться.
Он не мог бы сказать, пролежал ли он в этой полудре-
моте час или целые сутки.
Но ясно, уже не во сне, а наяву, раздался голос ста-
рого верного слуги, осторожно просунувшего голову
в дверь:
- Кесарь! Боюсь потревожить, но ослушаться не смею.
Ты велел доложить, не медля. В лагерь только что при-
ехал полководец Аринфей...
- Аринфей! - воскликнул Юлиан и вскочил на ноги,
пробужденный как ударом грома.- Аринфей! Зови, зови
сюда!
Это был один из храбрейших полководцев, посланный
с небольшим отрядом разведчиком на север, чтобы узнать,
не приближается ли тридцатитысячное вспомогательное
войско комесов Прокопия и Себастиана, которым приказа-
но было, с войсками римского союзника, Арзакия, царя
армянского, присоединиться к императору под стенами
Ктезифона. Юлиан давно ожидал этой помощи: от нее
зависела участь главного войска.
- Приведи,- воскликнул император,- приведи его!
Скорей! Или нет... Я сам...
Но слабость еще не прошла, несмотря на мгновенное
возбуждение; голова закружилась; он закрыл глаза и дол-
жен был опереться о полотняную стенку шатра.
- Дай вина, крепкого... с холодной водой.
Старый слуга засуетился, проворно нацедил кубок и по-
дал императору.
Тот выпил медленными глотками все, до последней кап-
ли, и вздохнул с облегчением. Потом вышел из палатки.
Был поздний вечер. Далеко, за Евфратом, прошла гро-
за. Бурный ветер приносил свежую сырость - запах
дождя.
Среди черных туч редкие крупные звезды сильно дро-
жали, как лампадные огни, задуваемые ветром. Из пусты-
ни слышался лай шакалов. Юлиан обнажил грудь, подста-
вил лицо ветру и с наслаждением почувствовал в волосах
своих мужественную ласку уходящей бури.
Он улыбнулся, вспомнив свое малодушие; слабость
исчезла. Возвращалось приятное напряжение сил душев-
ных, подобное опьянению. Хотелось приказывать, действо-
вать, не спать всю ночь, идти в сражение, играть жизнью
и смертью, побеждая опасность. Только изредка легкий
озноб пробегал по телу.
Пришел Аринфей.
Вести были плачевные: не было больше надежды на
помощь Прокопия и Себастиана; император покинут был
союзниками в неведомой глубине Азии. Носились тревож-
ные слухи об измене, о предательстве хитрого Арзакия.
В это время доложили императору о персидском пере-
бежчике из лагеря Сапора.
Его привели. Перс распростерся перед Юлианом и по-
целовал землю; это был урод: бритая голова с отрезанны-
ми ушами, с вырванными ноздрями, напоминала мертвый
череп; но глаза сверкали умом и решимостью. Он был
в драгоценной одежде из огненного согдианского шелка
и говорил на ломаном греческом языке; двое рабов сопро-
вождали его.
Перс назвал себя Артабаном, рассказал, что он сатрап,
оклеветанный перед Сапором, изуродованный пыткою и бе-
жавший к римлянам, чтобы отомстить царю.
- О, владыка вселенной! - говорил Артабан напы-
щенно и льстиво,- я отдам тебе Сапора, связанного по
рукам и ногам, как жертвенную овцу. Я приведу тебя
ночью к лагерю, и ты тихонько, тихонько накроешь царя
рукою, возьмешь его, как маленькие дети берут птенцов
в ладонь. Только слушай Артабана; Артабан может все;
Артабан знает тайны царя...
- Чего хочешь от меня? - спросил Юлиан.
- Великого мщения. Пойдем со мною!
- Куда?
- На север, через пустыню - триста двадцать пять
парасангов; потом через горы, на восток, прямо к Су-
зам и Экбатане.
Перс указывал на горизонт.
- Туда, туда! -повторял он, не сводя глаз с Юлиана.
- Кесарь,- шептал Гормизда на ухо императору,-
берегись. У этого человека дурной глаз. Он - колдун, мо-
шенник или - не на ночь будь сказано - что-нибудь еще
того похуже. Иногда в здешних краях по ночам творится
недоброе... Прогони его, не слушай!..
Император не обратил внимания на слова Гормизды.
Он испытывал странное обаяние молящих, пристальных
глаз перса.
- Ты точно знаешь путь к Экбатане?
- О, да, да, да! - залепетал тот, смеясь восторжен-
но.-Знаю, еще бы не знать! Каждую былинку в степи,
каждый колодец. Артабан знает, о чем поют птицы,
слышит, как растет ковыль, как подземные родники текут.
Древняя Заратустрова мудрость в сердце Артабана, Он
побежит, побежит перед твоим войском, нюхая след, ука-
зывая путь. Верь мне, через двадцать дней вся Персия
в руках твоих - до самой Индии, до знойного океана!..
Сердце императора сильно билось.
"Неужели,-думал он,-это и есть то чудо, которого
я ждал? Через двадцать дней Персия в моих руках!.."
У него захватывало дух от радости.
- Не гони меня,-шептал урод;-я буду лежать, как
собака, у ног твоих. Только что увидел я лицо твое, я по-
любил, полюбил тебя, владыка вселенной, больше, чем
душу свою, потому что ты - прекрасен! Я хочу, чтобы ты
прошел по телу моему и растоптал меня ногами своими,
и я буду лизать пыль ног твоих и петь: слава, слава, сла-
ва Сыну Солнца, царю Востока и Запада - Юлиану!
Он целовал его ноги; оба раба также упали лицом на
землю, повторяя:
- Слава, слава, слава!
- Что же делать с кораблями?-сказал Юлиан за-
думчиво, как будто про себя.-Покинуть без войска в до-
бычу врагам или остаться при них?..
- Сожги! - шепнул Артабан.
Юлиан вздрогнул и посмотрел ему в лицо пытливо.
- Сжечь? Что ты говоришь?..
Артабан поднял голову и впился глазами в глаза им-
ператора:
- Ты боишься-ты?.. Нет, нет, люди боятся, не
боги! Сожги, и ты будешь свободен, как ветер: корабли
не достанутся в руки врагам, а войско твое увеличится
солдатами, приставленными к флоту. Будь велик и бес-
страшен до конца! Сожги,-и через десять дней ты
у стен Экбатаны, через двадцать - Персия в руках твоих!
Ты будешь больше, чем сын Филиппа, победитель Дария.
Только сожги корабли и следуй за мной! Или не
смеешь?
- А если ты лжешь? Если я читаю в сердце твоем,
что ты лжешь?-воскликнул император, одной рукой
схватив перса за горло, другой занося над ним корот-
кий меч.
Гормизда вздохнул с облегчением.
Несколько мгновений молча смотрели они друг другу
в глаза. Артабан выдержал взгляд императора. Юлиан
почувствовал себя еще раз побежденным обаянием этих
глаз, умных, дерзких и смиренных.
- Дай мне умереть, дай мне умереть от руки твоей,
если не веришь! - повторял перс.
Юлиан вложил меч в ножны.
- Страшно II сладко смотреть в очи твои,- продол-
жал Артабан.- Вот лицо твое, как лицо бога. Никто еще
этого не знает. Я, я один знаю, кто ты... Не отвергай раба
твоего, господи!..
- Посмотрим,-проговорил Юлиан задумчиво.-
Я ведь и сам давно уже хотел идти в глубину пустыни,
искать битвы с царем. Но корабли?..
-О, да,-корабли!-встрепенулся Артабан.-Надо
скорее выступить, в эту же ночь, до рассвета, пока темно,
чтобы враги из Ктезифона не увидели... Сожжешь?
Юлиан ничего не ответил.
- Уведите и не спускайте глаз с него,-приказал им-
ператор, указывая воинам на перебежчика.
Возвращаясь в палатку, Юлиан на мгновение остано-
вился у двери и поднял глаза:
- Неужели?.. Так просто, так скоро? Воля моя, как
воля богов: не успею подумать - и уже исполняется...
Веселье в душе его росло и подымалось, как буря.
С улыбкой приложил он руку к сердцу, так сильно оно
билось. Озноб все еще пробегал по спине, и голова не-
много болела, как будто он весь день провел на слишком
ярком солнце.
Призвав к себе в шатер полководца Виктора, старика,
слепо преданного, вручил он ему золотой перстень с импе-
раторской печатью.
- К начальникам флота, комесам Константину и Лю-
циллиану,- приказал Юлиан.- До рассвета сжечь кораб-
ли, кроме пяти больших с хлебом и двенадцати малых для
переправочных мостов. Малые взять на подводы. Осталь-
ные сжечь. Кто будет противиться, ответит головой.
Сохранить все втайне. Ступай.
Он дал ему клочок папируса, быстро написав на нем
несколько слов - лаконический приказ начальникам флота.
Виктор, по своему обыкновению, ничему не удивляясь
и не возражая, молча, с видом бесстрастного послушания,
поцеловал край императорской одежды и пошел исполнять
приказание.
Юлиан созвал военный совет, несмотря на поздний час.
Полководцы собрались в шатер, мрачные, втайне раздра-
женные и подозрительные. В кратких словах сообщил он
свой план - идти на север, в глубину Персии, по направ-
лению к Экбатане и Сузам, чтобы захватить царя врас-
плох.
Все восстали, заговорили сразу, почти не скрывая, что
замысел этот кажется им безумным. На суровых лицах
старых умных вождей, закаленных в опасностях, выража-
лись утомление, досада, недоверие. Многие возражали
с резкостью:
- Куда идем? Зачем?-говорил Саллюстий Секунд.-
Подумай, милостивый кесарь: мы завоевали половину Пер-
сии; Сапор предлагает тебе такие условия мира, каких
цари Азии не предлагали ни одному из римских победи-
телей - ни Помпею Великому, ни Септимию Северу, ни
Траяну. Заключим же славный мир, пока не поздно,
и вернемся в отечество...
- Солдаты ропщут,- заметил Дагалаиф,- не доводи
их до отчаяния. Они устали. Много раненых, много боль-
ных. Если ты поведешь их дальше в неведомую пустыню,
нельзя отвечать ни за что.- Сжалься! Да и тебе самому
пора отдохнуть: ты устал, может быть, больше всех нас...
- Вернемся!-заключили все.-Далее идти-без-
умие!
В это мгновение послышался глухой, грозный гул за
стеною палатки, подобный рокоту далекого прибоя. Юлиан
прислушался и тотчас понял, что это - возмущение...
- Вы знаете волю нашу,- проговорил он холодно,
указывая полководцам на выход,-она неизменна. Че-
рез два часа мы выступаем. Смотрите, чтобы все было го-
тово.
- Блаженный август,-произнес Саллюстий спокой-
но и почтительно, но слегка дрогнувшим голосом,- я не
уйду, не сказав тебе того, что должен сказать. Ты говорил
с нами, равными тебе не по власти, но по доблести, не как
ученик Сократа и Платона. Мы можем извинить слова
твои только минутным раздражением, которое омрачает
твой божественный ум...
- Ну, что ж,- воскликнул Юлиан, усмехаясь и блед-
нея от сдержанной злобы,- тем хуже для вас, друзья мои:
значит, вы-в руках безумца! Только что приказал
я сжечь корабли - и повеление мое исполняется. Я пред-
видел ваше благоразумие и отрезал последний путь к от-
ступлению. Да, теперь жизнь ваша - в руках моих,
и я заставлю вас поверить в чудо!..
Все онемели: только Саллюстий бросился к Юлиану
и схватил его за руку.
- Этого не будет, кесарь, ты не мог!.. Или в самом
деле?..
Он не докончил и выпустил руку императора. Все вско-
чили, прислушиваясь.
Крики воинов за полотняною стеною палатки станови-
лись все громче и громче; мятежный гул их приближался,
как будто летела буря по верхушкам леса.
- Пусть покричат,-произнес Юлиан спокойно.-
Бедные, глупые дети! Куда они хотят уйти от меня? Слы-
шите? Вот зачем я сжег корабли - надежду трусов, убе-
жище ленивых. Теперь нам уже нет возврата. Свершилось.
Нам нечего ждать, кроме чуда! Теперь вы связаны со
мной на жизнь и смерть. Через двадцать дней Азия -
в руках моих. Я окружил вас ужасом и гибелью для того,
чтобы вы победили все и сделались подобными мне.
Радуйтесь! Я поведу вас, как бог Дионис, через весь
мир,- вы победите людей и богов, и сами будете, как
боги!..
Едва он произнес последние слова, как по всему вой-
ску раздался крик ужаса:
- Горят! Горят!
Полководцы бросились вон из шатра. За ними -
Юлиан. Они увидели зарево. Виктор в точности исполнил
приказание владыки. Флот охвачен был пламенем. Импе-
ратор любовался им с тихой и странной улыбкой.
- Кесарь! Да помилуют нас боги,-он убежал!..
С этими словами один из центурионов бросился к но-
гам Юлиана, бледный и дрожащий.
- Убежал? Кто? Что ты говоришь?..
- Артабан, Артабан! Горе нам!.. Он обманул тебя,
кесарь!..
- Не может быть!.. А слуги его? - пролепетал импе-
ратор чуть слышно.
- Только что в пытках признались, что Артабан не
сатрап, а сборщик податей в Ктезифоне,- продолжал цен-
турион.- Он придумал эту хитрость, чтобы спасти город
и предать тебя в руки персов, заманив в пустыню; он
знал, что ты сожжешь корабли. И еще сказали они, что
Сапор идет с несметным войском...
Император бросился к берегу реки навстречу полко-
водцу Виктору:
- Гасите, гасите, гасите! Скорее!
Но голос его замер, и, взглянув на пылающий флот,
он понял, что уже никакие человеческие силы не могут
остановить огня, раздуваемого сильным ветром.
В ужасе схватился он за голову и, хотя ни веры, ни
молитвы уже не было в сердце, поднял глаза к небу, как
будто все искал в нем чего-то.
Там бледные звезды мерцали сквозь зарево.
Войско все грознее волновалось и гудело.
- Персы подожгли) - вопили одни, простирая руки
к пылавшим кораблям в своей последней надежде.
- Не персы, а сами полководцы, чтобы заманить нас
в пустыню и покинуть! - безумствовали другие.
- Бейте, бейте жрецов!-повторяли третьи.-Жрецы
опоили кесаря и лишили его разума!
- Слава августу Юлиану Победителю! - восклицали
верные галлы и кельты.- Молчите, изменники! Пока он
жив, нам нечего бояться!
Малодушные плакали:
- На родину, на родину! Мй не хотим идти дальше,
не хотим в пустыню. Мы не сделаем больше ни шагу,
упадем на дороге. Лучше убейте нас!
- Не видать вам родины, как ушей своих! Погибли
мы, попали к персам в ловушку!
- Да разве вы не видите? - торжествовали галилея-
не.-Бесы им овладели! Нечестивый Юлиан продал им
душу свою, и они влекут его на погибель. Куда может
привести нас безумец, одержимый бесами?..
А в это время кесарь, ничего не видя и не слыша, как
в бреду, шептал про себя с бледной, блуждающей и рас-
сеянной улыбкой:
- Все равно, все равно... Чудо совершится! Не теперь,
так потом.- Я верю в чудо!..
Это был первый ночлег отступления на шестнадцатые
календы июня.
Войско отказалось идти дальше. Ни мольбы, ни увеща-
ния, ни угрозы императора не помогали. Кельты, скифы,
римляне, христиане и язычники, трусливые и храбрые -
все отвечали одним криком: "Назад, назад!"
Военачальники тайно злорадствовали; этрусские авгу-
ры явно торжествовали. После сожжения кораблей восста-
ли все. Теперь не только галилеяне, но и поклонники
олимпийцев были уверены, что над головой императора
тяготеет проклятие, что Евмениды преследуют его. Когда
он проходил по лагерю, разговоры умолкали - все бояз-
ливо сторонились.
Книги сибилл и Апокалипсис, этрусские авгуры и хри-
стианские прозорливцы, боги и ангелы соединились, чтобы
погубить Отступника.
. Тогда император объявил, что он поведет их на родину
через провинцию Кордуэну, по направлению к плодород-
ному Хилиокому. При таком отступлении сохранялась, по
крайней мере, надежда соединиться с войсками Прокопия
и Себастиана. Юлиан утешал себя мыслью, что он еще не
выходит из пределов Персии и, следовательно, может
встретиться с главными силами царя Сапора и одержать
такую победу, которая все поправит.
Персы более не появлялись. Желая перед решительным
нападением истощить римское войско, они подожгли бога-
тые нивы с желтевшим, спелым ячменем и пшеницей, все
житницы и сеновалы в селениях.
Солдаты шли по мертвой пустыне, дымившейся от не-
давнего пожара. Начался голод.
Чтобы увеличить бедствие, персы разрушили плотины
каналов и затопили выжженные поля. Им помогали пото-
ки и ручьи, выходившие из берегов вследствие краткого,
но сильного летнего таяния снегов на горных вершинах
Армении.
Вода быстро высыхала под знойным июньским солнцем.
На земле, не простывшей от пожара, оставались лужи
с теплою и липкою черною грязью. По вечерам от мокро-
го угля отделялись удушливые испарения, слащавый запах
гнилой гари, который пропитывал все - воздух, воду, даже
платье и пищу солдат. Из тлеющих болот подымались
тучи насекомых - москитов, ядовитых шершней, оводов
и мух. Они носились над вьючными животными, прилипа-
ли к пыльной потной коже легионеров. Днем и ночью раз-
давалось усыпительное жужжание. Лошади бесились, быки
вырывались из-под ярма и опрокидывали повозки. После
трудного перехода солдаты не могли отдыхать: спасения от
насекомых не было даже в палатках; они проникали сквозь
щели; надо было закутаться в душное одеяло с головой,
чтобы уснуть. От укуса крошечных прозрачных мух навоз-
ного грязно-желтого цвета делались опухоли, волдыри,
которые сперва чесались, потом болели и, наконец, превра-
щались в страшные гнойные язвы.
В последние дни солнце не выглядывало. Небо покры-
то было ровной пеленой белых знойных облаков; но для
глаз их неподвижный свет был еще томительнее солнца;
небо казалось низким, плотным, удушливым, как в жаркой
бане нависший потолок.
Так шли они, исхудалые, слабые, вялым шагом, понуря
головы, между небом, беспощадно низким, белым, как из-
весть,- и обугленной черной землей,
Им казалось, что сам Антихрист, человек отверженный
Богом, завел их нарочно в это проклятое место, чтобы
погубить. Иные роптали, поносили вождей, но бессвязно,
точно в бреду. Другие тихонько молились и плакали, как
больные дети, прося товарищей о куске хлеба, о глотке
вина. Некоторые падали на дороге от слабости.
Император велел раздать голодным последние съестные
припасы, которые сберегали для него и для его прибли-
женных.
Сам он довольствовался жидкой мучной похлебкой
с маленьким куском сала - такой пищей, от которой от-
вернулся бы неприхотливый солдат.
Благодаря крайнему воздержанию, чувствовал он все
время возбуждение и, вместе с тем, странную легкость
в теле, как бы окрыленность: она поддерживала и удеся-
теряла силы. Старался не думать о том, что будет. Воз-
вратиться в Антиохию или в Таре побежденным, на позор
и насмешки галилеян - одна мысль об этом казалась ему
невыносимою.
В ту ночь солдаты отдыхали. Северный ветер разогнал
насекомых. Масло, мука и вино, выданные из последних
запасов императора, немного утолили голод. Пробужда-
лась надежда на возвращение. Лагерь уснул глубоким
сном.
Юлиан удалился в палатку.
В последнее время он спал как можно меньше, забы-
ваясь только перед утром легкой дремотой; если же засы-
пал совсем, то пробуждался с ужасом в душе, с холодным
потом на теле: ему нужна была вся власть сознания, что-
бы подавлять этот ужас.
Войдя в шатер, снял он железными щипцами нагар со
светильни медной лампады, подвешенной посередине па-
латки. Кругом были разбросаны пергаментные свитки из
походной библиотеки - среди них Евангелие. Он пригото-
вился писать: это была его любимая ночная работа, фило-
софское сочинение Против галилеян, начатое два с полови-
ной месяца назад, при выступлении в поход.
Он перечитывал рукопись, сидя спиною к двери палат-
ки,- как вдруг услышал шелест. Обернулся, вскрикнул
и вскочил на ноги: ему казалось, что он увидел призрак.
В дверях стоял отрок в темной бедной тунике из верб-
люжьего волоса, с пыльным овечьим мехом, перекинутым
через плечо,- милостью египетских отшельников, с босы-
ми нежными ногами в пальмовых сандалиях.
Император смотрел и ждал, не в силах произнести ни
одного слова. Царствовала тишина, какая бывает только
в самый глухой час после полуночи.
- Помнишь,- произнес знакомый голос,- помнишь,
Юлиан, как ты приходил ко мне в монастырь? Тогда
я тебя оттолкнула, но не могла забыть, потому что мы
с тобой навеки близки...
Отрок откинул темный монашеский покров с головы.
Юлиан увидел золотые кудри и узнал Арсиною.
- Откуда? Как ты пришла сюДа? Почему так одета?."
Он все еще боялся - не призрак ли это, не исчезнет
ли она так же внезапно, как явилась.
Арсиноя рассказала ему в немногих словах, что с нею
происходило во время их разлуки.--Покинув опекуна Гор-
тензия и раздав почти все имение бедным, жила она дол-
гое время среди галилейских отшельников, к югу от озера
Марэотида, между бесплодных гор Ливийских, в страшных
пустынях Нитрии и Скетии. Ее сопровождал отрок Ювен-
тин, ученик слепого старца Дидима. Они посетили вели-
ких подвижников.
- И что же?-спросил Юлиан, не без тайной бояз-
ни,- что же, девушка? Нашла ты у них, чего искала?..
Она покачала головой и молвила с грустью:
- Нет. Только - проблески, только намеки и пред-
знаменования...
- Говори, говори все! - торопил ее император, и гла-
за его загорелись надеждою.
- Сумею ли сказать?-начала она медленно.-Ви-
дишь ли, друг мой: я искала у них свободы, но и там ее
нет...
- Да, да! Не правда ли? - все больше торжествовал
Юлиан.-Ведь я же тебе говорил, Арсиноя. Помнишь?..
Она опустилась на походный стул, покрытый леопар-
довой кожей, и продолжала спокойно, с прежней грустной
улыбкой. Он ловил каждое ее слово с восторгом и жад-
ностью.
- Скажи, как ты ушла от этих несчастных? - спро-
сил Юлиан.
- У меня тоже было искушение,- ответила она.-
Однажды в пустыне, среди камней, я нашла осколок бело-
го, чистого мрамора; подняла его и долго любовалась, как
он искрится на солнце, и вдруг вспомнила Афины, свою
молодость, искусство, тебя, как будто проснулась - и тог-
да же решила вернуться в мир, чтобы жить и умереть тем,
чем Бог меня создал-художником, о это время старцу
Дидиму приснился вещий сон, будто бы я примирила тебя
с Галилеянином...
- С Галилеянином?-тихо повторил Юлиан и его
лицо сразу омрачилось, глаза потухли, смех замер на
губах.
- Я хотела увидеть тебя,- продолжала Арсиноя,-
хотела знать, достиг ли ты истины на пути своем, и куда
пришел. Я облеклась в мужскую одежду иноков; мы спу-
стились с братом Ювентином до Александрии по Нилу,
на корабле в Селевкию Антиохийскую, с большим сирий-
ским караваном, через Апамею, Эпифанию, Эдессу - до
границы: среди многих трудов и опасностей прошли через
пустыни Месопотамии, покинутые персами; недалеко от
селения Абузата, после победы при Ктезифоне, увидели
мы твой лагерь. И вот я здесь.- Ну, а как же ты,
Юлиан?..
Он вздохнул, опустил голову на грудь и ничего не
ответил.
Потом, взглянув на нее исподлобья быстрым, умоляю-
щим и подозрительным взглядом, спросил:
- Теперь и ты ненавидишь Его, Арсиноя?..
- Нет. За что?-ответила она тихо и просто.-Раз-
ве мудрецы Эллады не приближались к тому, о чем гово-
рит Он? Те, кто в пустыне терзают плоть и душу свою,-
те далеки от кроткого Сына Марии. Он любил детей,
и свободу, и веселие пиршеств, и белые лилии. Он любил
жизнь, Юлиан. Только мы ушли от Него, запутались
и омрачились духом. Все они называют тебя Отступником.
Но сами они -отступники...
Император стоял перед ней на коленях, подняв глаза,
полные мольбою; слезы блестели в них и медленно текли
по щекам:
- Не надо, не надо,- шептал он,- не говори... За-
чем?.. Оставь мне то, что было... Не будь же врагом моим
снова!..
- Нет! - воскликнула она с неудержимой силой.-
Я должна сказать тебе все. Слушай. Я знаю, ты любишь
Его. Молчи,-это так, в этом проклятье твое. На кого ты
восстал? Какой ты враг Ему? Когда уста твои прокли-
нают Распятого, сердце твое жаждет Его. Когда ты бо-
решься против имени Его,- ты ближе к духу Его, чем те,
кто мертвыми устами повторяет: Господи, Господи! Вот
кто враги твои, а не Он. Зачем же ты терзаешь себя боль-
ше, чем монахи галилейские?..
Юлиан вскочил- бледный; лицо его исказилось, глаза
загорелись злобою; он прошептал, задыхаясь:
- Поди прочь, поди прочь от меня! Знаю все ваши
хитрости галилейские!..
Арсиноя посмотрела на него с ужасом, как на без-
умного.
- Юлиан, Юлиан! Что с тобой? Неужели из-за одно-
го имени?..
Но он уже овладел собой; глаза померкли, лицо сдела-
лось равнодушным, почти презрительным.
- Уйди, Арсиноя. Забудь все, что я сказал. Ты ви-
дишь, мы чужие. Тень Распятого - между нами. Ты не
отреклась от него. Кто не враг Ему, не может быть дру-
гом моим.
Она упала перед ним на колени:
- Зачем? Зачем? Что ты делаешь? Сжалься над со-
бой, пока не поздно! Вернись,- или ты...
Она не кончила, но он договорил за нее с высокомер-
ной улыбкой:
- Или погибну? Пусть. Я дойду по пути моему до
конца,- куда бы ни привел он меня. Если же, как ты го-
воришь, я был несправедлив к учению галилеян,- вспом-
ни, что я вынес от них!- как бесчисленны, как презренны
были враги мои. Однажды воины римские нашли при мне
в болотах Месопотамии льва, которого преследовали ядо-
витые мухи; они лезли ему в пасть, в уши, в ноздри, не
давали дышать, облепили очи, и медленно побеждали уко-
лами жал своих львиную силу. Такова моя гибель; тако-
ва победа галилеян над римским кесарем!
Девушка все еще протягивала к нему руки, без слов,
без надежды, как друг к умершему другу. Но между ними
была бездна, которую живые не переступают...
В двадцатых числах июля римское войско, после дол-
гого перехода по выжженной степи, нашло в глубокой до-
лине речки Дурус немного травы, уцелевшей от пожара.
Легионеры несказанно обрадовались ей, ложились на зем-
лю, вдыхали пахучую сырость и к пыльным лицам, к вос-
паленным векам прижимали влажные стебли трав.
Рядом было поле спелой пшеницы. Воины собрали
хлеб. Три дня продолжался отдых в уютной долине. На
утро четвертого, с окрестных холмов, римские стражи за-
метили облако не то дыма, не то пыли. Одни думали, что
это дикие ослы, имеющие обыкновение собираться в стада,
чтобы предохранить себя от нападения львов; другие, что
это сарацины, привлеченные слухами об осаде Ктезифона,
третьи выражали опасение, не есть ли это главное войско
самого царя Сапора.
Император велел трубить сбор.
Когорты в оборонительном порядке, наподобие большо-
го правильного круга, под охраной щитов, сдвинутых и об-
разовавших как бы ряд медных стен, расположились лаге-
рем на берегу ручья.
Завеса дыма или пыли оставалась на краю неба до ве-
чера, и никто не догадывался, что она за собой скрывает.
Ночь была темная, тихая; ни одна звезда не сияла на
небе.
Римляне не спали; они стояли вокруг пылающих кост-
ров и с молчаливой тревогой ждали утра.
На восходе солнца увидели персов. Враги приближа-
лись медленно. По словам опытных воинов, их было не
менее двухсот тысяч; из-за холмов появлялись непрерывно
новые и новые отряды.
Сверкание лат так ослепляло, что даже сквозь густую
пыль глаза с трудом выдерживали.
Римляне молча выходили из долины и строились в бое-
вой порядок. Лица были суровы, но не печальны. Опас-
ность заглушила вражду. Взоры обратились опять на им-
ператора. Галилеяне и язычники одинаково по выражению
лица его угадывали, можно ли надеяться. Лицо кесаря
сияло радостью. Он ждал встречи с персами, как чуда,
зная, что победа поправит все, даст ему такую славу и си-
лу, что галилеяне признают себя пораженными.
Душное, пыльное утро 22 июля предвещало знойный
день. Император не хотел облечься в медную броню. Он
остался в легкой шелковой тунике. Полководец Виктор
подошел к нему, держа в руках панцирь:
- Кесарь, я видел дурной сон. Не искушай судьбы,
одень латы...
Юлиан молча отстранил их рукою.
Старик опустился на колени, подымая легкую броню.
- Одень! Сжалься над рабом твоим! Битва будет
опасной.
Юлиан взял круглый щит, перекинул вьющийся пурпур
хламиды через плечо и вскочил на коня:
- Оставь меня, старик! Не надо.
И помчался, ссеркая на солнце сеотиыским шлемом
с высоким золоченым гребнем.
Виктор, тревожно качая головой, посмотрел ему вслед.
Персы приближались. Надо было спешить.
Юлиан расположил войско в особом порядке, в виде
изогнутого лунного серпа. Громадный полукруг должен
был врезаться двумя остриями в персидское полчище и
захватить его с обеих сторон. На правом крыле начальст-
вовал Дагалаиф, на левом Гормизда, в середине Юлиан
И Виктор.
Трубы грянули.
Земля заколебалась, загудела под мягкими тяжкими
ступнями бегущих персидских слонов; страусовые перья
колебались у них на широких лбах; ременными подпругами
привязаны были к спинам кожаные башни; из каждой че-
тыре стрелка метали фаларики - снаряды с горящей смолой
и паклей.
Римская конница не выдержала первого натиска. С ог-
лушительным ревом, вздернув хоботы, слоны разевали
мясистые влажно-розовые пасти, так что воины чувство-
вали на лицах дыхание чудовищ, рассвирепевших от сме-
си чистого вина, перца и ладана - особого напитка, кото-
рым варвары опьяняли их перед битвами; клыки, выкра-
шенные киноварью, удлиненные стальными наконечниками,
распарывали брюхо коням; хоботы, обвив всадников, по-
дымали их на воздух и ударяли о землю.
В полдневном зное от этих серых колеблющихся туш,
с шлепающими складками кожи, отделялся пронзительно
едкий запах пота. Лошади трепетали, бились и хрипели,
почуяв запах слонов.
Уже одна когорта обратилась в бег тво. То были хри-
стиане. Юлиан кинулся остановить бегущих и, ударив
главного декуриона рукой по лицу, закричал в ярости:
- Трусы! Умеете только молиться!..
Фракийские легковооруженные стрелки и пафлагонские
пращники выступили против слонов. За ними шли искус-
ные иллирийские метатели дротиков, налитых свинцом,-
мартиобарбулы.
Юлиан приказал направить в ноги чудовищ стрелы,
камни из пращей, свинцовые дротики. Одна стрела попала
в глаз огромному индийскому слону. Он завыл и поднял-
ся на дыбы; подпруги лопнули; седло с кожаной башней
сползло, опрокинулось; персидские стрелки выпали, как
птенцы из гнезда. Во всем отряде слонов произошло смя-
тение. Раненые в ноги валились, и скоро вокруг них обра-
зовалась целая подвижная гора из нагроможденных туш.
Поднятые вверх ступни, окровавленные хоботы, сломанные
клыки, опрокинутые башни, полураздавленные кони, ране-
ные, мертвые, персы, римляне-все смешалось.
Наконец, слоны обратились в бегство, ринулись на
персов и начали их топтать.
Эта опасность предусмотрена была военной наукой
варваров: пример сражения при Низибе показал, что вой-
ско может быть истреблено отрядом собственных слонов.
Тогда вожатые длинными серповидными ножами, при-
вязанными к правой руке, изо всей силы стали ударять
чудовищ между двумя позвонками спинного хребта, бли-
жайшими к черепу; довольно было одного такого удара,
чтобы самое большое и сильное из них пало мертвым.
Когорты мартиобарбулов кинулись вперед, перелезая
через туши раненых, преследуя бегущих.
В это время император уже летел на помощь к левому
крылу. Здесь наступали персидские клибанарии - знаме-
нитый отряд всадников, связанных, спаянных друг с дру-
гом звеньями громадной цепи, покрытых с головы до ног
гибкой стальной чешуей, неуязвимых, почти бессмертных
в бою, подобных изваяниям, вылитым из металла; ранить
их можно было только сквозь узкие щели в забралах,
оставленные для рта и глаз.
Против клибанариев направил он когорты старых вер-
ных друзей своих, батавов и кельтов: они умирали за
одну улыбку кесаря, глядя на него восторженными дет-
скими глазами.
На правом крыле в римские когорты врезались колес-
ницы персов, запряженные полосатыми тонконогими зеб-
рами; остроотточенные косы, прикрепленные к осям
и к спицам колес, вращались с ужасающей быстротой,
одним взмахом отсекая ноги лошадям, головы солдатам,
разрезая тела с такой же легкостью, как серп жнеца -
тонкие стебли колосьев.
После полудня клибанарии ослабели: латы накалились
и жгли.
Юлиан направил на них все силы.
Они дрогнули и пришли в смятение. У императора вы-
рвался крик торжества. Он кинулся вперед, преследуя бе-
гущих, и не заметил, как войско отстало. Кесаря сопрово-
ждали немногие телохранители, в том числе полководец
Виктор. Старик, раненный в руку, не чувствовал боли; ни
на мгновение не покидал он императора и спасал его от
смертельной опасности, заслоняя длинным, книзу заост-
ренным, щитом своим. Опытный полководец знал, что
приближаться к бегущему войску так же неблагоразумно,
как подходить к падающему зданию.
- Что ты делаешь, кесарь,-кричал он Юлиану.-
Берегись! Возьми мои латы...
Юлиан, не слушая летел вперед, с поднятыми руками,
с открытой грудью,- как будто один, без войска, ужасом
лица своего и мановением рук гнал несметных врагов.
На губах его играла улыбка веселья, сквозь тучу пыли,
поднятую вихрем, сверкал беотийский шлем, и складки
хламиды, развевавшейся по ветру, походили на два испо-
линских красивых крыла, которые уносили его все дальше
и дальше.
Впереди мчался отряд сарацин. Один из наездников
обернулся, узнал Юлиана по одежде и указал товарищам
с отрывистым гортанным криком, подобным орлиному
клекоту:
- Малэк! Малэк!-что по-арабски значит: Царь!
Царь!
Все обернулись и, не останавливая коней, вскочили на
ноги, в своих белых, длинных одеждах, с поднятыми над
головами копьями.
Император увидел разбойничье смуглое лицо. Это был
почти мальчик. Он скакал во весь опор, на горбу громад-
ного бактрианского верблюда с комками сухой прилипшей
грязи, болтавшимися на косматой шерсти под брюхом.
Виктор щитом отразил два сарацинских копья, направ-
ленных на императора.
Тогда мальчик на верблюде прицелился и, сверкая
хищным взором, от резвости оскалил белые зубы, с ра-
достным криком:
- Малэк! Малэк!
- Как весело ему,- подумал Юлиан,- а мне еще...
Он не успел кончить мысли.
Копье свистнуло, задело ему правую руку, слегка оцара-
пало кожу, скользнуло по ребрам и вонзилось ниже печени.
Он подумал, что рана не тяжелая и, ухватился за дву-
острый наконечник, чтобы вырвать его, но порезал паль-
цы. Хлынула кровь.
Юлиан громко вскрикнул, закинув голову, взглянул
широко открытыми глазами в бледное, пылающее небо
и упал с коня на руки телохранителей.
Виктор поддерживал его. Губы старика дрожали, и по-
мутившимися глазами смотрел он на закрытые очи кесаря.
Отставшие когорты собирались.
Юлиана перенесли в шатер и положили на походную
постель. Он не приходил в себя, только изредка стонал.
Врач Орибазий извлек острие копья из глубокой раны,
осмотрел, обмыл ее и сделал перевязку. Виктор взглядом
спросил, есть ли надежда. Орибазий грустно покачал
головой.
После перевязки Юлиан глубоко вздохнул и открыл
глаза.
- Где я?..-с удивлением посмотрел он кругом, как
будто пробуждаясь от крепкого сна.
Издалека доносился шум битвы. Вдруг вспомнил он
все и с усилием привстал на постели.
- Где конь? Скорее, Виктор!..
Лицо его исказилось от боли. Все кинулись, чтобы под-
держать кесаря. Он оттолкнул Виктора и Орибазия.
- Оставьте!.. Я должен быть там, с ними до конца!..
И он медленно встал на ноги. На бледных губах была
улыбка, глаза горели:
- Видите-я еще могу... Скорее щит, меч! Коня!..
Душа его боролась с кончиной. Виктор подал ему щит
и меч.
Юлиан взял их и, шатаясь, как дети, не научившиеся
ходить, сделал два шага.
Рана открылась. Он уронил оружие, упал на руки
Орибазия и Виктора и, подняв глаза к небу, воскликнул:
- Кончено... Ты победил. Галилеянин!
И, не сопротивляясь больше, отдался в руки прибли-
женным; его уложили в постель.
- Да, кончено, друзья мои,- повторил он тихо,-
я умираю...
Орибазий наклонился, стараясь утешить его, уверяя,
что такие раны вылечивают.
- Не обманывай,-возразил Юлиан кротко,-зачем?
Я не боюсь...
И прибавил торжественно:
- Я умру смертью мудрых.
К вечеру впал в забытье. Часы проходили за часами.
Солнце зашло. Сражение утихло. В палатке зажгли лам-
паду. Наступала ночь. Он не приходил в себя. Дыхание
ослабело. Думали, что он умирает. Наконец, глаза медлен-
но открылись. Пристальный недвижный взор устремлен
был в угол палатки; из губ вырывался быстрый, слабый
шепот; он бредил;
- Ты?.. Здесь?.. Зачем?.. Все равно - кончено. Поди
прочь! Ты ненавидел! Вот чего мы не простим...
Потом пришел в себя ненадолго и спросил Орибазия:
- Который час? Увижу ли солнце?..
И подумав, прибавил, с грустной улыбкой:
- Орибазий, ужели разум так бессилен?.. Знаю-это
слабость тела. Кровь, переполняющая мозг, порождает ви-
дения. Надо, чтобы разум...
Мысли снова путались, взор становился неподвижным.
- Я не хочу!.. Слышишь? Уйди, Соблазнитель! Не
верю... Сократ умер, как бог... Надо, чтобы разум... Вик-
тор! О, Виктор... Что тебе до меня. Галилеянин? Любовь
твоя - страшнее смерти. Бремя твое - тягчайшее бремя...
Зачем Ты так смотришь?.. Как я любил Тебя, Пастырь
Добрый, Тебя одного... Нет, нет! Пронзенные руки и но-
ги? Кровь? Тьма? Я хочу солнца, солнца!.. Зачем Ты
застилаешь солнце?..
Наступил самый тихий и темный час ночи.
Легионы вернулись в лагерь. Победа не радовала их.
Несмотря на усталость, почти никто не спал. Ждали из-
вестий из императорской палатки. Многие, стоя у потухаю-
щих костров и опираясь одной рукой на длинные копья,
дремали в изнеможении. Слышно было, как стреноженные
лошади, тяжело вздыхая, жуют овес.
Между темными шатрами выступили на краю неба бе-
ловатые полосы. Звезды сделались дальше и холоднее.
Повеяло сыростью. Сталь копий и медь щитов потускнели
от серого, как паутина, налета росы. Пропели петухи эт-
русских гадателей, вещие птицы, которых жрецы не уто-
пили, несмотря на повеление августа. Тихая грусть была
на земле и на небе. Все казалось призрачным - близкое
далеким, далекое близким.
У входа в палатку кесаря толпились друзья, военачаль-
ники, приближенные; в сумерках казались они друг другу
бледными тенями.
В шатре царствовало еще более торжественное безмол-
вие. С однообразным звоном врач Орибазий толок в мед-
ной ступе лекарственные травы для освежающего напитка.
Больной успокоился; бред затих.
На рассвете в последний раз пришел он в себя и спро-
сил с нетерпением:
- Когда же солнце?..
- Через час,- ответил Орибазий, взглянув на уровень
воды в стеклянных стенках водяных часов.
- Позовите военачальников,- приказал Юлиан.-
Я должен говорить.
- Милостивый кесарь, тебе нужен покой,- заметил
врач.
- Все равно. До восхода не умру.-Виктор, выше го-
лову... Так. Хорошо.
Ему рассказали о победе над персами, о бегстве пред-
водителя вражеской конницы, Мерана, с двумя сыновьями
царя, о гибели пятидесяти сатрапов. Он не удивился, не
обрадовался; лицо его осталось безучастным.
Вошли приближенные: Дагалаиф, Гормизда, Невитта,
Аринфей, Люциллиан, префект Востока-Саллюстий;
впереди шел комес Иовиан. Многие, делая предположения
о будущем, высказывали желание видеть на престоле это-
го слабого боязливого человека, никому не опасного. При
нем надеялись отдохнуть от тревог слишком бурного цар-
ствования. Иовиан обладал искусством угождать всем. Он
был высок и благообразен, с лицом незначительным, исче-
зающим в толпе. Он имел сердце добродетельное и ни-
чтожное.
Здесь же, среди приближенных, находился молодой
центурион придворных щитоносцев, будущий историк Ам-
миан Марцеллин. Все знали, что он ведет дневник похода.
Войдя в палатку, Аммиан вынул навощенные дощечки
и медный стилос. Он приготовился записывать предсмерт-
ную речь императора.
- Подымите завесу,- приказал Юлиан.
Покров на дверях откинули. Все расступились. Утрен-
ний холод повеял в лицо умирающему. Дверь выходила на
восток. Недалеко был обрыв; ничто не заслоняло неба.
Юлиан увидел светлые облака, еще холодные, прозрач-
ные, как лед. Он вздохнул и сказал:
- Так. Хорошо. Погасите лампаду...
Огонь потушили; палатку наполнил сумрак.
Все ждали молча.
- Слушайте, друзья мои,- начал кесарь предсмерт-
ную речь; он говорил тихо, но внятно; лицо было спо-
койно.
i Аммиан Марцеллин записывал.
- Слушайте, друзья,-мой час пришел, быть может,
слишком ранний: но видите,-я радуюсь, как верный дол-
жник, возвращая природе жизнь,- и нет в душе моей ни
скорби, ни страха; в ней только тихое веселие мудрых,
предчувствие вечного отдыха. Я исполнил долг и, вспоми-
ная прошлое, не раскаиваюсь. В те дни, когда, всеми го-
нимый, ожидал я смерти в пустыне Каппадокии, в
Мацеллуме, и потом, на вершине
величия, под пу\ римского кесаря,- сохранил я душу мою незапятнанной,
стремясь к высоким целям. Если же не исполнил всего,
что хотел,- не забывайте, люди, что делами земными уп-
равляют силы рока.- Ныне благословляю Вечного за то,
что дал Он мне умереть не от медленной болезни, не от
руки палача или злодея, а на поле битвы, в цвете юности,
среди недоконченных подвигов...
Расскажите, возлюбленные, врагам и друзьям моим,
как умирают эллины, укрепляемые древнею мудростью.
Он умолк. Все опустились на колени. Многие плакали.
- О чем вы, бедные? - спросил Юлиан с улыбкой.-
Непристойно плакать о том, кто возвращается на родину...
Виктор, утешься!..
Старик хотел ответить, но не мог, закрыл лицо руками
и зарыдал еще сильнее.
- Тише, тише,- произнес Юлиан, обращая взор на
далекое небо.-Вот оно!..
Облака загорелись. Сумрак в палатке сделался янтар-
ным, теплым. Блеснул первый луч солнца. Умирающий об-
ратил к нему лицо свое.
Тогда префект Востока, Саллюстий Секунд, прибли-
зившись, поцеловал руку Юлиана:
- Блаженный август, кого назначаешь наследником?
- Все равно,- отвечал император.- Судьба решит.
Не должно противиться. Пусть галилеяне торжествуют.
Мы победим - потом, и - с нами солнце! - Смотрите, вот
оно, вот оно!..
Слабый трепет пробежал по всему телу его, и с послед-
ним усилием поднял он руки, как будто хотел устремиться
навстречу солнцу. Черная кровь хлынула из раны; жилы,
напрягаясь, выступили на висках и на шее.
- Пить, пить! - прошептал он, задыхаясь.
Виктор поднес к его губам глубокую чашу, золотую,
сиявшую, наполненную до краев чистой родниковой водой.
Юлиан смотрел на солнце и медленно, жадными глотками
пил воду, прозрачную, холодную, как лед.
Потом голова его откинулась. Из полуоткрытых губ
вырвался последний вздох, последний шепот:
- Радуйтесь!.. Смерть-солнце... Я-как ты, о, Ге-
лиос!..
Взор его потух. Виктор закрыл ему глаза.
Лицо императора, в сиянии солнца, было похоже на,
Лицо уснувшего бога.
Прошло три месяца после заключения императором
Иовианом мира с персами.
В начале октября римское войско, истощенное голодом
и бесконечными переходами по знойной Месопотамии, вер-
нулось в Антиохию.
Во время пути, трибун щитоносцев, Анатолий подру-
жился с молодым историком Аммианом Марцеллином.
Друзья решили ехать в Италию, в уединенную виллу
около Бай, куда приглашала их Арсиноя, чтобы отдохнуть
от трудного похода и полечиться от ран в серных источ-
никах.
Проездом остановились они на несколько дней в Ан-
тиохии.
Ожидались великолепные торжества в честь вступления
на престол Иовиана и возвращения войска. Мир, заклю-
ченный с царем Сапором, был позорным для Империи:
пять богатых римских провинций по ту сторону Тигра,
в том числе Кордуэна и Регимэна, пятнадцать погранич-
ных крепостей, города Сингара, Кастра-Маурорум и не-
приступная древняя твердыня Низиб, выдержавшая три
осады, переходили в руки Сапора.
Но галилеяне мало думали о поражении Рима. Когда
в Антиохию пришло известие о смерти Юлиана Отступни-
ка, запуганные граждане сперва не поверили, боясь, что
это сатанинская хитрость, новая сеть для уловления пра-
ведных; но поверив, обезумели от радости.
Ранним утром шум праздника, крики народа ворвались
сквозь плотно запертые ставни в полутемную спальню
Анатолия. Он решил целый день просидеть дома. Лико-
вание черни было ему противно. Старался опять уснуть,
но не мог. Странное любопытство овладело им. Он быст-
ро оделся, ничего не сказал Аммиану и вышел на улицу.
Был свежий, но не холодный, солнечный осенний день.
Большие круглые облака на темно-голубом небе сливались
с белым мрамором бесконечных антиохийских колоннад
и портиков. На углах, рынках и форумах шумели фонтаны.
В солнечно-пыльной дали улиц видно было, как широкие
струи городских водопроводов скрещиваются подвижными
хрустальными нитями. Голуби, воркуя, клевали рассыпан-
ный ячмень. Пахло цветами, ладаном из открытых настежь
церквей, мокрой пылью. Смуглые девушки, пересмеиваясь,
окропляли из прозрачных водоемов корзины бледных ок-
тябрьских роз и потом, с радостным пением псалмов,
обвивали гирляндами столбы христианских базилик.
Толпа с немолчным гулом и говором наполняла улицы;
медленным рядом двигались по великолепной антиохий-
ской мостовой - гордости городского совета декурионов -
колесницы и носилки.
Слышались восторженные крики:
- Да здравствует Иовиан август, блаженный, ве-
ликий!
Иные прибавляли: "победитель", но неуверенно, пото-
му что слово "победитель" слишком отзывалось насмешкой.
Тот самый уличный мальчик, который некогда марал
углем на стенах карикатуры Юлиана, хлопал в ладоши,
свистел, подпрыгивал, валялся в пыли, как воробей,
и выкрикивал пронзительно:
- Погиб, погиб сей дикий вепрь, опустошитель верто-
града Божьего!
Он повторял эти слова за старшими.
Сгорбленная старуха в отрепьях, ютившаяся в гряз-
ном предместьи, в сырой щели, как мокрица, тоже вы-
ползла на солнце, радуясь празднику. Она махала и вопи-
ла дребезжащим голосом:
- Погиб Юлиан, погиб злодей!
Веселие праздника отражалось и в широко открытых
удивленных глазах грудного ребенка, которого держала на
руках смуглая исхудалая поденщица с фабрики пурпура;
мать дала ему медовый пирожок; видя пестрые одежды
на солнце, он махал с восторгом ручками и вдруг, быстро
отвертывая свое пухлое грязное личико, обмазанное медом,
плутовато посмеивался, как будто все отлично понимал,
только не хотел сказать. А мать думала с гордостью, что
умный мальчик разделяет веселие праведных о смерти От-
верженного.
Бесконечная грусть была в сердце Анатолия.
Но он шел дальше, увлекаемый все тем же странным
любопытством.
По улице Сингон приблизился он к соборной базилике.
На паперти, залитой ярким солнцем, была еще большая
давка. Он увидел знакомое лицо чиновника квестуры,
Марка Авзония, выходившего из базилики в сопровож-
дении двух рабов, которые локтями прочищали путь в
толпе,
"Что это?-удивился Анатолий.-Как попал в цер-
ковь этот ненавистник галилеян?"
Кресты, шитые золотом, виднелись на лиловой хла-
миде Авзония и даже на передках кожаных пунцовых
туфель.
Юний Маврик, другой знакомый Анатолия, подошел
к Авзонию:
- Как поживаешь, достопочтенный? - спросил Мав-
рик, с притворным насмешливым удивлением, осматривая
новый христианский наряд чиновника.
Юний был человек свободный, довольно богатый,
и переход в христианство не представлял для него особен-
ной выгоды. Внезапному обращению своих друзей-чинов-
ников ничуть не удивлялся он, но ему нравилось при каж-
дой встрече дразнить их расспросами, принимая вид чело-
века оскорбленного, скрывающего свое негодование под
личиной насмешки.
Толпа входила в двери церкви. Паперть опустела.
Друзья могли беседовать свободно. Анатолий, стоя за ко-
лонной, слышал разговор.
- Зачем же не достоял ты до конца службы? - спро-
сил Маврик.
- Сердцебиение. Душно. Что же делать,- не привык...
И прибавил задумчиво:
- Странный слог у этого нового проповедника: гипер-
болы слишком действуют на меня - точно железом прово-
дит по стеклу... странный слог!
- Это, право, трогательно,- злорадствовал Маврик.-
Всему изменил, ото всего отрекся, а хороший слог...
- Нет, нет, я, может быть, еще просто во вкус не во-
шел- перебил его, спохватившись, Авзоний.- Ты не ду-
май, пожалуйста, Маврик, я ведь искренне...
Из глубоких носилок медленно вылезла, кряхтя и охая,
жирная туша квестора Гаргилиана:
- Кажется, опоздал?.. Ничего,-в притворе постою.
Бог есть Дух, обитающий...
- Чудеса!-смеялся Маврик.-Св. Писание в устах
Гаргилиана!..
- Христос да помилует тебя, сын мой! - обратился
к нему Гаргилиан невозмутимо,- чего это ты все язвишь,
все ехидничаешь?
- Опомниться не могу. Столько обращений, столько
превращений! Я, например, всегда полагал, что уж твои
верования...
- Какой вздор, милый мой! У меня одно верование,
что галилейские повара нисколько не хуже эллинских.
А постные блюда - объедение. Приходи ужинать, фило-
соф! Я тебя СКОРО обращу в свою веру. Пальчики обли-
жешь.-Не все ли равно, друзья мои, съесть хороший обед
в честь бога Меркурия или в честь святого Меркурия.
Предрассудки! Чем, спрашивается, мешает вот эта хоро-
шенькая вещица?
И он указал на скромный янтарный крестик, болтав-
шийся среди надушенных складок драгоценного аметисто-
вого пурпура на его величественном брюхе.
- Смотрите, смотрите: Гекеболий, великий жрец боги-
ни Астарты Диндимены - кающийся иерофант в темных
галилейских одеждах. О, зачем тебя здесь нет, певец
метаморфоз?!-торжествовал Маврик, указывая на бла-
гообразного старика, умащенного сединами, с тихой важ-
ностью на приятном розовом лице, сидевшего в полуза-
крытых носилках.
- Что он читает?
- Уж конечно не правила Пессинунтской Богини!
- Смирение-то, святость! Похудел от поста. Смотрите,
возводит очи, вздыхает.
-А слышали, как обратился?-спросил квестор
с веселой улыбкой.
- Должно быть, пошел к императору Иовиану, как
некогда к Юлиану, и покаялся?
- О, нет, все было сделано по-новому. Неожиданно.
Покаяние всенародное. Лег на землю в дверях одной бази-
лики, из которой выходил Иовиан, среди толпы народа
и закричал громким голосом: "топчите меня, гнусного,
топчите соль непотребную!" И со слезами целовал ноги
проходящим.
- Да, это по-новому! Ну, и что же, понравилось?
- Еще бы! Говорят, было свидание с императором
наедине. О, такие люди не горят, не тонут. Все им в поль-
зу. Скинет старую шкуру - помолодеет. Учитесь, дети
мои!
- Ну, а что бы такое он мог сказать императору?
- Мало ли что! - вздохнул Гаргилиан, не без тайной
зависти.-Он мог шепнуть: крепче держись христианства,
да не останется в мире ни одного язычника: правая вера
есть утверждение престола твоего. Теперь перед ним доро-
га прямая. Куда лучше, чем при Юлиане. Не угонишься.
Премудрость!
- Ой, ой, ой, благодетели, заступитесь, помилуйте!
Исторгните смиреннейшего раба Цикумбрика из пасти
львиной!
- Что с тобой? - спросил Гаргилиан кривоногого ча-
хоточного сапожника с добрым, растерянным лицом, с не-
уклюже торчавшими клоками седых волос. Его вели два
тюремных римских копьеносца.
- В темницу влекут!
- За что?
- За разграбление церкви.
- Как? Неужели ты?..
- Нет, нет, я только в толпе, может быть, раза два
крикнул: бей! Это было еще при августе Юлиане. Тогда
говорили: кесарю угодно, чтобы мы разрушали галилей-
ские церкви. Мы и разрушали. А теперь донесли, будто
я серебряную рипиду из алтаря под полою унес.
Я и в церкви-то не был; только с улицы два раза крик-
нул; бей! Я человек смирный. Лавчонка у меня дрянная,
да на людном месте,- если драка, непременно затащат.
Разве я для себя? Мне что?.. Я думал, приказано. Ой,
защитите, отцы, помилуйте!..
- Да ты кто, христианин или язычник?-спросил
Юний.
- Не знаю, благодетели, сам не знаю! До императора
Константина приносил я жертвы богам. Потом крестили.
При Констанции сделался арианином. Потом эллины во-
шли в силу. Я - к эллинам. А теперь опять, видно, по-
старому. Хочу покаяться, в церковь арианскую вернуться.
Да боюсь, как бы не промахнуться. Разрушал я капища
идольские, потом восстановлял и вновь разрушал. Все
перепуталось! Сам не разберу, что я и что со мной. Поко-
рен властям, а ведь вот никак в истинную веру попасть
не могу. Все мимо! Либо рано, либо поздно. Только вижу,
нет мне покоя,- или так уж на роду написано? Бьют за
Христа, бьют за богов. Деток жаль!.. Ой, защитите,
благодетели, освободите Цикумбрика, раба смиренней-
шего!
- Не бойся, любезный,- произнес Гаргилиан с улыб-
кой,-мы тебя освободим. Похлопочем. Ты еще мне такие
славные полусапожки сшил, со скрипом.
Цикумбрик упал на колени, простирая с надеждой ру-
ки, отягченные цепями.
Немного успокоившись, он взглянул на покровителей
робко, исподлобья, и спросил:
- Ну, а как же теперь насчет веры, благодетели?..
Покаяться и уж твердо стоять до конца? Значит, переме-
ны не будет? А то боюсь, что снова...
- Нет, нет, успокойся,- засмеялся Гаргилиан,- те-
перь уж кончено: перемены не будет!
Анатолий, не замеченный друзьями, вошел в церковь.
Ему хотелось послушать знаменитого молодого проповед-
ника Феодорита.
На колеблющихся волнах фимиама голубоватыми сно-
пами дрожали косые лучи солнца, проникая сквозь узкие
верхние окна огромного купола, подобного золотому небу,
символу миродержавной Церкви Вселенной.
Один луч упал на огненную рыжую бороду проповед-
ника, стоявшего на высоком амвоне. Он поднял исхудалые
бледные руки, почти сквозившие, как воск, на солнце; гла-
за горели радостью; голос гремел.
- Я хочу начертать на позорном столбе повесть
о Юлиане злодее, богоотступнике! Да прочтут мою
"надпись все века и все народы, да у
