Дмитрий Сергееевич Мережковский. Юлиан Отступник
сторінка №2
...лавии и "заимствовал свободный образ мыслей от чтения жаркихпрений в парламентах тех народов, кои имеют конституцию" (по-
казания на следствии). Присужденный к ссылке в Сибирь, Го-
лицын через одиннадцать лет был переведен рядовым на Кавказ,
в 1838 году поступил на гражданскую службу в Ставрополе и
умер в 1859 году. В ряде его черт (вплоть до сильного, но пла-
тонически-отвлеченного чувства к Софье) угадывается нечто от
личности самого Мережковского.
С неожиданной для этого писателя поэтичностью и глубоким
лиризмом обрисованы в романе его героини.
Характер хрупкой, словно случайно залетевшей на грешную
землю и быстро покинувшей ее Софьи целиком домыслен писате-
лем. Облик Елизаветы Алексеевны воссоздан по документам. Прав-
да, как свидетельствует Николай Михайлович, дневник Елизаветы
Алексеевны, "который она вела за все время своего пребывания
в России до кончины в Белове (в 1826 году.- Он был сожжен
императором Николаем 1". Иными словами, ее ежедневные запи-
си, приводимые в романе (равно как и дневник Голицына), выду-
маны Мережковским. Но документальный материал тут велик
(только писем к матери было 1145). Он дает полное основание ут-
верждать, что Елизавета Алексеевна, помимо того, что она была
больной совестью Александра и несчастной матерью, обладало
еще неподдельным вольнолюбием, возвышенными духовными
чертами.
"Я проповедывала революции, как безумная, я хотела одно-
го - видеть несчастную Россию счастливою, какою бы то ни было
ценою",- приводит Мережковский выдержку из ее письма матери
в отзыве на первый том книги Великого Князя Николая Михай-
ловича "Императрица Елизавета Алексеевна" и размышляет да-
лее: "Николай 1 хорошо знал, что делает, когда, после кончины
Елизаветы, собственноручно сжег eе многолетний дневник. Что ду-
мал и чувствовал он в то время, как тлели на огне эти обличи-
тельные страницы, вырванные из русской истории? Если бы в
руки его попались и эти письма,- не предал ли бы он их огню
вместе с дневником?" .
Если Елизавета Алексеевна - больная совесть Александра,
то, по замыслу Мережковского, Софья - больная совесть декаб-
риста Голицына. Полны глубокого смысла слова, сказанные ею
князю Валерьяну Михайловичу накануне своей кончины: "Живых
убивать можно,--но как же мертвого?" О них Голицын вспоми-
нает, когда, собираясь с Пестелем в Таганрог, где задумано по-
кушение на Александра, они узнают о его смерти. Об этих словах
вправе вспомнить и мы, применительно к истории новой. Ибо от
века горазды мы льстить живым и убивать мертвых.
Слова эти бросают новый свет и на завершающий трилогию
роман "14 декабря", который создавался Мережковским посреди
великой революции, охватившей Россию.
Октябрь, Советскую власть Мережковские не приняли; "три-
умвират" выезжает, а точнее - бежит от большевиков в Варша-
ву, где Философов остается. Мережковский и Гиппиус обосновы-
ваются в Париже.
Несмотря на свою европейскую известность (вместе с Буни-
ным и Шмелевым он был кандидатом на Нобелевскую премию),
несмотря на активное участие в литературной жизни (популяр-
ными стали учрежденные им и Гиппиус заседания "Зеленая лам-
па"), наконец, несмотря на свою исключительную плодовитость
и в эмиграции, Мережковский постепенно становится фигурой
архаичной, почти выморочной. Бунин записывает в дневник 7/20
января 1922 года: "Вечер Мережковского и Гиппиус у Цетлиной.
Девять десятых, взявших билеты, не пришли. Чуть не все бесплат-
ные, да и то почти все женщины, еврейки. И опять он им о Егип-
те, о религии! И все сплошь цитаты - плоско и элементарно до
нельзя" ".
В политической ненависти к коммунизму Мережковский по-
следовательно ставил на всех диктаторов: Пилсудского, Муссоли-
ни, Гитлера. Когда фашистская Германия напала на нашу стра-
ну, он, 76-летний старик, выступил по радио, где сравнил Гитле-
ра... с Жанной д'Арк! Большинство эмигрантов отвернулись от
него. Между тем этот последний, роковой шаг был сделан Ме-
режковским, как он сам обмолвился как-то, только "из под-
лости".
"Положа руку ва сердце,- пишет встречавшаяся с ним в то
время Ирина Одоевцева,- утверждаю, что Мережковский до сво-
его последнего дня оставался лютым врагом Гитлера, ненавидя
и презирая его по-прежнему "..."
Кстати, меня удивляет это его невероятное презрение к Гит-
леру: он считал его гнусным, невежественным ничтожеством,
полупомешанным к тому же.
А ведь сам он всю жизнь твердил об Антихристе, и когда
этот Антихрист, каким можно считать Гитлера, появился перед
ним,- Мережковский не разглядел, проглядел его".
Однако клеймо "коллаборациониста" так и не было смыто.
И когда полгода спустя после своей радиопередачи Мережковский
скончался (9 декабря 1941 года), проводить его в последний путь
в православной церкви на улице Дарю, в Париже, собралось всего
несколько человек.
Олег Михайлов
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
В двадцати стадиях от Цезарей Каппадокийской, на ле-
систых отрогах Аргейской горы, при большой римской до-
роге, был источник теплой целебной воды. Каменная пли-
та с грубо высеченными человеческими изваяниями и гре-
ческой надписью свидетельствовала, что некогда родник
посвящен был братьям Диоскурам - Кастору и Поллуксу.
Изображения языческих богов, оставшись неприкосновен-
ными, считались изображениями христианских святых,
Косьмы и Дамиана.
На другой стороне дороги, против св. Источника, бы-
ла построена небольшая таверна, крытая соломой лачуга,
с грязным скотным двором и навесом для кур и гусей.
В кабачке можно было получить козий сыр, полубелый
хлеб, мед, оливковое масло и довольно терпкое честное
вино. Таверну содержал лукавый армянин -* Сиракс.
Перегородка разделяла ее на две части: одна-для
простого народа, другая-для более почетных гостей. Под
потолком, почерневшим от едкого дыма, висели копченые
окорока и пучки душистых горных трав: жена Сиракса,
Фортуната, была добрая хозяйка.
Дом считался подозрительным. Ночью добрые люди
в нем не останавливались; ходили слухи о темных делах,
совершенных в этой лачуге. Но Сиракс был пронырлив,
умел дать взятку, где нужно, и выходил сух из воды.
Перегородка состояла из двух тонких столбиков, на ко-
торые натянута была, вместо занавески, старая полиняв-
шая хламида Фортунаты. Столбики эти составляли един-
ственную роскошь кабачка и гордость Сиракса: некогда
позолоченные, они давно уже растрескались и облупились;
прежде ярко-лиловая, теперь пыльно-голубая ткань хлами-
ды пестрела многими заплатами и следами завтраков,
ужинов и обедов, напоминавшими добродетельной Форту-
нате десять лет семейной жизни.
В чистой половине, отделенной занавеской, на единст-
венном ложе, узеньком и продранном, за столом с оловян-
ным кратером и кубками вина, возлежал римский военный
трибун шестнадцатого легиона девятой когорты Марк
СкуДило. Марк был провинциальный щеголь, с одним из
тех лиц, при виде которых бойкие рабыни и дешевые ге-
теры городских предместий восклицают в простодушном
восторге: "какой красивый мужчина!" В ноГах его, на той
же лектике, в почтительном и неудобном положении тела,
сидел краснолицый толстяк, страдавший одышкой, с го-
лым черепом и редкими седыми волосами, зачесанными от
затылка на виски,- сотник восьмой центурии Публий Ак-
вила. Поодаль, на полу, двенадцать римских легионеров
играли в кости.
- Клянусь Геркулесом,- воскликнул Скудило,- луч-
ше бы я согласился быть последним в Константинополе,
чем первым в этой норе! Разве это жизнь, Публий? Ну,
по чистой совести отвечай-разве это жизнь? Знать, что
кроме учений да казармы, да лагерей ничего впереди.
Сгниешь в вонючем болоте и света не увидишь!
- Да, жизнь здесь, можно сказать, невеселая,- согла-
сился Публий.- Ну, уж зато и спокойно.
Старого центуриона занимали кости; делая вид, что
слушает болтовню начальника, поддакивая ему, исподтиш-
ка следил он за игрой солдат и думал: "если рыжий лов-
ко метнет - пожалуй, выиграет". Только для приличия
Публий спросил трибуна, как будто это занимало его:
- Из-за чего же, говоришь ты, сердит на тебя пре-
фект Гельвидий?
- Из-за женщины, Друг мой, все из-за женщины.
И в припадке болтливой откровенности, с таинствен-
ным видом, на ухо сообщил Марк центуриону, что пре-
фект, "этот старый козел Гельвидий", приревновал его
к приезжей гетере лилибеянке; Скудило хочет сразу какой-
нибудь важной услугой возвратить себе милость Гельви-
дия. Недалеко от Цезарей, в крепости Мацеллуме, за-
ключены Юлиан и Галл, двоюродные братья царствующе-
го императора Констанция, племянники Константина Ве-
ликого, последние отпрыски несчастного дома Флавиев.
При вступлении на престол, из боязни соперников, Кон-
станций умертвил родного дядю, отца Юлиана и Галла,
Юлия Констанция, брата Константина. Пало еще много
жертв. Но Юлиана и Галла пощадили, сослав в уединен-
ный замок Мацеллум. Префект Цезарей, Гельвидий, был
В большОм затруднении. Зная, что новый император нена-
видит двух отроков, напоминавших ему о преступлении,
Гельвидий и хотел, и боялся угадать волю Констанция.
Юлиан и Галл жили под вечным страхом смерти. Ловкий
трибун Скудило, мечтавший о возможности придворной
выслуги, понял из намеков начальника, что он не решает-
ся принять на себя ответственность и напуган сплетнями
О замышляемом бегстве наследников Константина; тогда
Марк решился отправиться с отрядом легионеров в Ма-
целлум и на свой страх схватить заключенных, чтобы от-
вести их в Цезарею, полагая, что нечего бояться двух не-
совершеннолетних, всеми брошенных, сирот, ненавистных
императору. Этим подвигом надеялся он возвратить себе
Милость префекта Гельвидия, утраченную из-за рыжеволо-
сой лилибеянки.
Впрочем, Публию Марк сообщил только часть своих
замыслов, и притом осторожно.
- Что же ты хочешь делать, Скудило? Разве получе-
ны предписания иЗ Константинополя?
- Никаких предписаний; никто ничего наверное не
знает. Но слухи, видишь ли,- тысячи различных слухов
и ожиданий, и намеки, и недомолвки, и угрозы, и тай-
ны-о, тайнам нет конца! Всякий дурак сумеет исполнить
то, что сказано. А ты угадай безмолвную волю влады-
ки - вот за что благодарят. Посмотрим, попробуем, по-
ищем. Главное - смелее, смелее, осенив себя кРеСтным
знамением. Я на тебя полагаюсь, Публий. Может быть, мы
с тобою скоро будем пить при дворе вино послаще этого...
В маленькое решетчатое окошко падал унылый свет не-
настного вечера; однообразно шумел дождь.
Рядом, за тонкой глиняной стенкой со многими щеля-
ми, был хлев; оттуда пахло навозом, слышалось кудах-
танье кур, писк цыплят, хрюканье свиней; молоко цеди-
лось в звонкий сосуд: должно быть, хозяйка доила корову.
Солдаты, поссорившись из-за выигрыша, ругались ше-
потом. У самого пола, между ивовых прутьев, чуть при-
крытых глиной, в щель выглянула нежная и розовая мор-
да поросенка; он попал в западню, не мог вытащить голо-
вы назад и жалобно пищал.
Публий подумал:
"Ну, пока что, а мы теперь ближе к скотному, чем
царскому двору".
Тревога его прошла. Трибуну, после неумеренной бол-
товни, тоже сделалось скучно. Он взглянул на серое дожд-
ливое небо в окошке, на глупую морду поросенка, на кис-
лый осадок скверного вина в оловянном кубке, на грязных
солдат - и злоба овладела им.
Он застучал кулаком по столу, качавшемуся на неров-
ных ногах.
- Эй, ты, мошенник, христопродавец, Сиракс! Поди-
ка сюда. Что это за вино, негодяй?
Прибежал кабатчик. У него были четные, как смоль,
волосы в мелких кудряшках, и борода такая же черная,
с синеватым отливом, тоже в бесчисленных мелких завит-
ках; в минуты супружеской нежности Фортуната говори-
ла, что борода Сиракса подобна гроздьям сладкого вино-
града; глаза черные и необыкновенно сладкие; сладчай-
шая улыбка не сходила с румяных губ; он походил на ка-
рикатуру Диониса, бога вина: весь казался черным и
сладким.
Кабатчик клялся и Моисеем, и Диндименой, и Хри-
стом, и Геркулесом, что вино превосходное; но трибун
объявил, что знает, в чьем доме зарезан был памфилий-
ский купец Глабрион, и что выведет когда-нибудь его, Си-
ракса, на чистую воду. Испуганный армянин бросился со
всех ног в погреб и скоро с торжеством вынес бутылку
необыкновенного вида - широкую, плоскую внизу, с тон-
ким горлышком, всю покрытую благородною плесенью
и мхом, как будто седую от старости. Сквозь плесень кое-
где виднелось стекло, но не прозрачное, а мутное, слегка
радужное; на кипарисовой дощечке, привешенной к гор-
лышку, можно было разобрать начальные буквы:
"Anthosmium" и дальше: "annorum centum"-"столетнее".
Но Сиракс уверял, что уже во времена императора Диок-
летиана вину было больше ста лет.
- Черное? - с благоговением спросил Публий.
- Как деготь, и душистое, как амброзия. Эй, Форту-
ната, для этого вина нужны летние хрустальные чаши.
И дай-ка нам чистого, белого снега из ледника.
Фортуната принесла два кубка. Лицо у нее было здо-
ровое, с приятной желтоватой белизной, как у жирных
сливок; казалось, от нее пахнет деревенской свежестью,
молоком и навозом.
Кабатчик взглянул на бутылку со вздохом умиления и
поцеловал горлышко; потом осторожно снял восковую пе-
чать и откупорил. На дно хрустального кубка положили
снегу. Вино полилось густою черною пахучею струею; снег
таял от прикосновения огненного антосмия; хрустальные
стенки сосуда помутились и запотели от лилидд. Тогда
Скудило, получивший образование на медные гроши (он
был способен смешать Гекубу с Гекатой), произнес с гор-
достью единственный стих Марциала, который помнил:
Candida nigrescant vetulo crystalla Falerno
* Светятся льдинки в бокалах с фалернским (лат.).
- Подожди. Будет еще вкуснее!
Сиракс опустил руку в глубокий карман, достал кро-
шечную бутылочку из цельного оникса и с чувственной
улыбкой осторожно подлил в вино каплю драгоценного
аравийского киннамона; капля упала в черную антосмию,
как мутно-белая жемчужина, и растаяла; в комнате пове-
ял сладкий странный запах.
Пока трибун с восторгом медленно пил, Сиракс при-
щелкивал языком и приговаривал:
- Библосское, Маронейское, Лаценское, Икарийское -
все перед этим дрянь!
Темнело. Скудило отдал приказ собираться в путь.
Легионеры надели панцири, шлемы, на правую ногу же-
лезные поножия, взяли щиты и копья.
Когда они вышли за перегородку, исаврские пастухи,
похожие на разбойников, сидевшие у очага, почтительно
встали перед римским трибуном. Он имел величественный
вид; в голове шумело; в жилах был огонь благородного
напитка.
На пороге приступил к нему человек в странном во-
сточном одеянии, в белом плаще с красными поперечными
полосами и с высоким головным убором из воловьей шер-
сти - персидской тиарой, похожей на башню. Скудило
остановился. Лицо у перса было тонкое, длинное, исхуда-
лое, желто-оливкового цвета; узкие проницательные гла-
за - с глубокою и хитрою мыслью; во всех движениях
важное спокойствие. Это был один из тех бродячих астро-
логов, которые с гордостью называли себя халдеями, мага-
ми, пирэтами и математиками. Тотчас объявил он трибу-
ну, что имя его Ногодарес; он остановился у Сиракса
проездом; держит путь из далекой Анадиабены к берегам
Ионического моря, к знаменитому философу и теургу -
Максиму Эфесскому. Маг попросил позволения показать
свое искусство и погадать на счастие трибуна.
Закрыли ставни. Перс что-то приготовлял на полу;
вдруг раздался легкий треск; все притихли. Красноватое
пламя поднялось тонким длинным языком из белого ды-
ма, наполнившего комнату. Ногодарес приложил к бес-
кровным губам двуствольную тростниковую дудочку, заиг-
рал,- и звук был томный, жалобный, напоминавший ли-
дийские похоронные песни. Пламя, как будто от этого жа-
лобного звука, пожелтело, померкло, засветилось грустно-
нежным, бледно-голубым сиянием. Маг подбросил в огонь
сушеной травы; разлился крепкий, приятный запах; запах
тоже казался грустным: так благоухают полузасохшие
травы, в туманные вечера, над мертвыми пустынями Ара-
хозии или Дрангианы. И, послушная жалобному звуку ду-
дочки, огромная змея медленно выползла из черного ящи-
ка у ног волшебника, развивая с шелестом упругие кольца,
блестевшие зеленоватым блеском. Тогда он запел протяж-
ным, тихим голосом, так что казалось - песнь доносится
издалека; и много раз повторял все он одно и то же сло-
во: "Мара, мара, мара". Змея обвилась вокруг его худо-
го стана и, ласкаясь, с нежным шипением, приблизила пло-
скую, зелено-чешуйчатую голову с глазами, сверкавшими
подобно карбункулам, к самому уху волшебника: длинное
раздвоенное жало мелькнуло со свистом, как будто она
что-то сказала ему на ухо. Волшебник бросил на землю
дудочку. Пламя опять наполнило комнату мутно-белым
дымом, но на этот раз с тяжелым, одуряющим, словно мо-
гильным, запахом,- и сразу потухло. Сделалось темно
и страшно. Все были в смятении. Но, когда открыли став-
ни, и упал свинцовый свет дождливых сумерек - от змеи
и от ее черного ящика не было ни следа. Лица казались
мертвенно-бледными.
Ногодарес подошел к трибуну:
- Радуйся! Тебя ожидает великая и скорая милость
блаженного Августа, императора Констанция.
Несколько мгновений он пытливо смотрел на руку
Скудило, на очертания ладони; потом, быстро наклонив-
шись к уху его, так что никто не мог слышать, сказал ше-
потом:
- Кровь, кровь великого цезаря на этой руке!
Скудило испугался.
- Как ты смеешь, проклятая халдейская собака?
Я верный раб...
Но тот почти насмешливо заглянул ему в лицо хитры-
ми глазами и прошептал:
- Чего ты боишься?.. Через много лет... И разве без
крови бывает слава?..
Когда солдаты вышли из таверны, гордость и радость
наполняли сердце Скудило. Он подошел к св. Источнику,
набожно перекрестился, выпил целебной воды, призывая
с усердною мольбою Косьму и Дамиана. втайне надеясь;
что предсказание Ногодареса не окажется тщетным; потом
вскочил на великолепного каппадокийского жеребца и дал
знак, чтобы легионеры выступали в путь. Знаменосец,
"драконарий", поднял знамя в виде дракона из пурпуро-
вой ткани. Трибуну хотелось похвастать перед толпою,
высыпавшей из кабака. Он знал, что это опасно, но не
мог удержаться, опьяненный вином и гордостью; протянув
меч по направлению к ущелью, покрытому туманом, он
громко сказал:
- В Мацеллум!
Пронесся шепот удивления; произнесены были имена
Юлиана и Галла.
Трубач, стоявший впереди, затрубил в медную "букци-
ну", загнутую кверху в несколько завитков, подобно рогу
барана.
Протяжный звук римской трубы разнесся далеко по
ущельям, и горное эхо повторило его.
В огромной спальне Мацеллума, бывшего дворца кап-
падокийских царей, было темно.
Постель десятилетнего Юлиана была жесткая: голое
дерево, прикрытое барсовой шкурой; мальчик сам так хо-
тел; недаром старый учитель, Мардоний, воспитывал его
в строгих началах стоической мудрости.
Юлиану не спалось. Ветер подымался изредка, порыва-
ми, и жалобно, как пойманный зверь, завывал в щелях;
потом вдруг становилось тихо; и в странной тишине слыш-
но было, как нечастые крупные капли дождя падали, долж-
но быть, с большой высоты, на звонкие каменные плиты.
Юлиану казалось иногда, что в черном мраке сводов слы-
шится быстрое шуршание летучей мыши. Он различал
сонное дыхание брата, спавшего - то был изнеженный и
прихотливый мальчик - на мягком ложе, под старинным
запыленным пологом, последним остатком роскоши каппа-
докийских царей. Из соседнего покоя раздавался тяжелый
храп педагога Мардония.
Вдруг маленькая кованая дверца потайной лестницы
в стене тихонько скрипнула, отворилась, и луч света осле-
пил глаза Юлиана. Вошла старая рабыня Лабда; она дер-
жала в руке медную лампаду.
- Няня, мне страшно; не уноси огня.
Старуха поставила лампаду в полукруглое каменное
углубление над изголовьем Юлиана.
- Не спится? нe болит ли головка? Хочешь поесть?
Кормит вас впроголодь старый грешник Мардоний. Медо-
вых лепешек принесла. Вкусные. Отведай.
Кормить Юлиана было любимым занятием Лабды; но
днем не позволял ей Мардоний, и она приносила лакомст-
ва ночью тайком.
Полуслепая старуха, едва таскавшая ноги, ходила всег-
да в черном монашеском платье; ее считали ведьмой; но
она была набожной христианкой; самые Мрачные, древние
и новые, суеверия слились в ее голове в странную рели-
гию, похожую на безумие: молитвы смешивала она с за-
клинаниями, олимпийских богов с христианскими бесами,
церковные обряды с волшебством; вся была увешана кре-
стиками, кощунственными амулетами из мертвых костей
и ладанками с мощами святых.
Старуха любила Юлиана благоговейной любовью, счи-
тая его единственным законным наследником императора
Константина, а Констанция - убийцей и вором престола.
Лабда знала, как никто, все родословное древо, все ве-
ковечные семейные предания дома Флавиев; помнила
Юлианова деда, Констанция Хлора; кровавые придворные
тайны хранились в ее памяти. По ночам старуха рассказы-
вала все Юлиану без разбора. И перед многим, чего дет-
ский ум его еще не мог понять, сердце уже замирало от
смутного ужаса. С тусклым взором, равнодушным и одно-
образным голосом рассказывала она эти страшные беско-
нечные повести, как рассказывают древние сказки.
Поставив лампаду, Лабда перекрестила Юлиана, по-
смотрела, цел ли на груди его янтарный амулет, и, прого-
ворив несколько заклинаний, чтобы отогнать злых духов,
скрылась.
Юлиан забылся тяжелым полусном; ему было жарко;
редкие, тяжкие капли дождя, падавшие в тишине, с высо-
ты, как будто в звонкий сосуд, мучили его.
И он не мог различить, спит ли он или не спит, ноч-
ной ли ветер шумит, или дряхлая Лабда, похожая на пар-
ку, лепечет и шепчет ему на ухо страшные семейные пре-
дания. То, что он слышал от нее и что сам видел в детст-
ве, смешивалось в один тяжелый бред.
Он видел труп великого императора на погребальном
ложе. Мертвец нарумянен и набелен; хитрая многоэтажная
прическа из поддельных волос сделана искуснейшими па-
рикмахерами. Маленького Юлиана подводят, чтобы в пос-
ледний раз поцеловал он руку дяди. Ребенку страшно; он
ослеплен пурпуром, диадемой на поддельных кудрях и ве-
ликолепием драгоценных камней, блестящих при похорон-
ных свечах. Сквозь тяжелые аравийские благовония пер-
вый раз в жизни слышит он запах тления. Но придвор-
ные, епископы, евнухи, военачальники приветствуют импе-
ратора, как живого; послы перед ним склоняются, благо-
дарят его, соблюдая пышный чин; сановники провозглаша-
ют эдикты, законы, постановления сената; испрашивают
соизволения мертвеца, как будто он может слышать; и
льстивый шепот проносится над толпой: люди уверяют, буд-
то бы он так велик, что, по особой милости Провидения,
один только царствует и после смерти.
Юлиан знает, что Константин убил сына; вся вина мо-
лодого героя была в том, что народ слишком любил его;
сын был оклеветан мачехой: она полюбила пасынка греш-
ной любовью и отомстила ему, как Федра Ипполиту; по-
том оказалось, что жена кесаря в преступной связи с од-
ним из рабов, состоявших при императорской конюшне, и
ее задушили в раскаленной бане. Пришла очередь и бла-
городного Лициния. Труп на трупе, жертва за жертвой.
Император, мучимый совестью, молил об очищении иеро-
фантов языческих таинств; ему отказали. Тогда епископ
уверил его, что у одной только веры Христовой есть таин-
ства, способные очистить и от таких преступлений. И вот
пышный "лабарум", знамя с именем Христа из драгоценных
каменьев, сверкает над похоронным ложем сыноубийцы.
Юлиан хотел проснуться, открыть глаза и не мог.
Звонкие капли по-прежнему падали, как тяжелые, редкие
слезы, и ветер шумел; но ему казалось, что не ветер шу-
мит, а Лабда, старая парка, шепчет, лепечут ему на ухо
страшные сказки о доме Флавиев.
Юлиану снится, что он - в холодной сырости, рядом
с порфировыми гробами, наполненными прахом царей,
в подземелье, родовой гробнице Констанция Хлора; Лаб-
да укрывает его, прячет в самый темный угол, между гро-
бами, и укрывает больного Галла, дрожащего от лихорад-
ки. Вдруг наверху, во дворце, из покоя в покой, под ка-
менными сводами гулких, пустынных палат, раздается
предсмертный вопль. Юлиан узнает голос отца, хочет от-
ветить криком, броситься к нему. Но Лабда удерживает
мальчика костлявыми руками и шепчет: "Молчи, молчи, а
то придут!" - и закрывает его с головой. Потом раздают-
ся торопливые шаги по лестнице - все ближе, ближе. Лаб-
да крестит детей, шепчет заклинания. Стук в дверь, и, при
свете факелов, врываются воины кесаря: они переодеты
монахами; их ведет епископ Евсевий Никомидийский; пан-
цири сверкают под черными рясами. "Во имя Отца и
Сына и Св. Духа! Отвечайте, кто здесь?" Лабда с деть-
ми притаилась в углу. И опять: "Во имя Отца и Сына
и Св. Духа,-кто здесь?" И еще в третий раз. Потом,
с обнаженными мечами, убийцы шарят. Лабда кидается
к ногам их, показывает больного Галла, беспомощного
Юлиана: "Побойтесь Бога! Что может сделать императо-
ру пятилетний мальчик?" И воины всех троих заставляют
целовать крест в руках Евсевия, присягнуть новому импе-
ратору. Юлиан помнит большой кипарисовый крест
с эмалью, изображающей Спасителя: внизу, на темном
старом деревце, видны следы свежей крови - обагренной
руки убийцы, державшего крест; может быть, это -
кровь отца его или одного из шести двоюродных брать-
ев - Далматия, Аннибалиана, Непотиана, Константина
Младшего, или других: через семь трупов перешагнул
братоубийца, чтобы вступить на престол, и все соверши-
лось во имя Распятого.
Юлиан проснулся от тишины и ужаса. Звонкие, редкие
капли перестали падать. Ветер стих. Лампада, не мерцая,
горела в углублении неподвижным, тонким и длинным
языком. Он вскочил на постели, прислушиваясь к ударам
собственного сердца. Тишина была невыносимая.
Вдруг внизу раздались громкие голоса и шаги, из по-
коя в покой, под каменными сводами гулких пустынных
палат-здесь, в Мацеллуме, как там, в гробнице Флави-
ев. Юлиан вздрогнул; ему показалось, что он все еще бре-
дит. Но шаги приближались, голоса становились явствен-
ней. Тогда он закричал:
- Брат! Брат! Ты спишь? Мардоний? Разве вы не
слышите?
Галл проснулся. Мардоний, босой, с растрепанными се-
дыми волосами, в ночной коротенькой тунике - евнух
с морщинистым, желтым и одутловатым лицом, похожий
на старую бабу,- бросился к потайной двери.
- Солдаты префекта! Одевайтесь скорей!
бежать!
Но было поздно. Послышался лязг железа. Маленькую
кованую дверь запирали снаружи. На каменных столбах
лестницы мелькнул свет факелов и в нем пурпурное знамя
драконария и блестящий крест с монограммой Христа на
шлеме одного из воинов.
- Именем правоверного, блаженного августа, импера-
тора Констанция - я, Марк Скудило, трибун легиона Фре-
тензис, беру под стражу Юлиана и Галла, сыновей патри-
арха!
Мардоний, преграждая путь солдатам, стоял перед за-
крытой дверью спальни, с воинственной осанкой, с мечом
в руках; меч был тупой, никуда не годный: он служил ста-
рому педагогу только для того, чтобы во время уроков Илиа-
ды показывать ученикам, на живом примере, в условных
телодвижениях, как сражался Гектор с Ахиллом; школьный
Ахилл едва ли бы сумел зарезать и курицу. Теперь он
размахивал этим мечом перед носом Публия по всем пра-
вилам военного искусства времен Гомера. Публия, который
был пьян, это взбесило:
- Прочь с дороги, пузырь, старая падаль, раздуваль-
ный мех! Прочь, если не хочешь, чтобы я проткнул и вы-
пустил из тебя воздух!
Он схватил за горло Мардония и отбросил его далеко,
так, что тот ударился о стену и едва не упал. Скудило
подбежал к дверям спальни и раскрыл их настежь.
Неподвижное пламя лампады всколыхнулось и поблед-
нело в красном свете факелов. И трибун первый раз
в жизни увидел двух последних потомков Констанция
Хлора.
Галл казался высоким и крепким; но кожа у него бы-
ла тонкая, белая и матовая, как у молодой девушки; гла-
за светло-голубые, ленивые и равнодушные; белокурые,
как лен (общий знак Константинова рода), вьющиеся во-
лосы покрывали мелкими кудрями толстую, почти жирную
шею. Несмотря на возмужалость тела и на легкий пух на-
чинающейся бороды, восемнадцатилетний Галл теперь ка-
зался мальчиком: такое детское недоумение и ужас были
на лице его; губы дрожали, как у маленьких детей, когда
они готовы заплакать; он мигал беспомощно веками, розо-
выми, опухшими от сна, с очень светлыми ресницами, и,
торопливо крестясь, шептал: "Господи, помилуй, Господи,
помилуй!"
Юлиан был ребенок тощий, худенький, бледный; лицо
некрасивое и неправильное; волосы жесткие, гладкие и чер-
ные, нос слишком большой; нижняя губа выдающаяся. Но
поразительны были глаза его, делавшие лицо одним из
тех, которых, раз увидев, нельзя забыть,-большие, стран-
ные, изменчивые, с недетским, напряженным и болезненно
ярким блеском, который иногда казался сумасшедшим.
Публий, много раз видевший в молодости Константина
Великого, подумал;
"Этот мальчик будет похож на дядю".
Страх Юлиана перед солдатами исчез: он чувствовал
злобу. Крепко стиснув зубы, перекинув через плечо барсо-
вую шкуру с постели, он смотрел на Скудило пристально,
исподлобья, и нижняя выдающаяся губа его дрожала;
в правой руке, под барсовой шкурой, сжимал он рукоятку
тонкого персидского кинжала, тайно подаренного Лабдой;
острие было отравлено.
- Волчонок! - молвил один из легионеров, указывая
на Юлиана, своему товарищу.
Скудило хотел уже переступить порог спальни, когда
у Мардония явилась новая мысль. Он отбросил бесполез-
ный меч, уцепился за платье трибуна и вдруг завопил
пронзительным, неожиданно тонким бабьим голосом:
- Что вы делаете, негодяи? Как смеете оскорблять
посланного императором Констанцием? Мне поручено от-
везти ко двору этих царственных отроков. Август возвра-
тил им свою милость. Вот приказ.
- Что он говорит? Какой приказ?
Скудило взглянул на Мардония: морщинистое, ста-
рушечье лицо свидетельствовало о том, что он, в самом де-
ле, евнух. Трибун никогда раньше не видел Мардония, но
хорошо знал, в какой милости евнухи при дворе импера-
тора.
Мардоний поспешно вынул из книгохранилищного ящи-
ка, с пергаментными свитками Гесиода и Гомера, сверток
и подал его трибуну.
Скудило, развернув, побледнел: он прочел только пер-
вые слова, увидел имя императора, называвшего себя
в эдикте "наша вечность", и не разобрал ни года, ни ме-
сяца; когда трибун заметил при свертке огромную, хорошо
ему знакомую, государственную печать из темно-зеленого
воска на позолоченных тесьмах,- в глазах у него помути-
лось, колени подогнулись.
- Прости! Это ошибка...
- Ах, вы бездельники! Прочь отсюда! Чтоб духу ва-
шего здесь не было! Еще пьяные! Все будет известно им-
ператору!
Мардоний вырвал из дрожащих рук Скудило бумагу.
- Не губи меня! Все мы — братья, все мы - греш-
ные люди. Умоляю тебя именем Христа!
- Знаю, знаю, что вы делаете именем Христа, него-
дяи! Прочь отсюда!
Бедный трибун подал знак отступления. Тогда Мардо-
ний снова поднял тупой меч и, размахивая им, сделался
похожим на воина из Илиады. Один только пьяный центу-
рион рвался к нему и кричал:
- Пустите, пустите! Я проткну этот старый пузырь и
посмотрю, как он лопнет!
Пьяного увели под руки.
Когда шаги умолкли и Мардоний убедился, что опас-
ность миновала, он громко захохотал; все дряблое, жено-
подобное тело скопца колыхалось от смеха; он забыл важ-
ность, приличную педагогу, и подпрыгивал на своих сла-
бых голых ногах, в ночной тунике, крича от восторга:
- Дети мои, дети! Хвала Гермесу! Ловко мы их про-
вели! Эдикт уже три года как отменен. Дураки, дураки!..
Перед солнечным восходом Юлиан уснул крепким, спо-
койным сном. Он проснулся поздно, бодрый и веселый,
когда голубое небо сияло в решетчатом высоком окне
спальни.
Утром был урок катехизиса. Богословие преподавал
другой учитель, арианский пресвитер, с руками мокрыми,
холодными и костлявыми, с уныло-светлыми, лягушачьи-
ми глазами, сгорбленный и высокий как шест, худой как
щепка, монах Евтропий. У него была неприятная привыч-
ка, тихонько лизнув ладонь руки, быстро приглаживать
ею облезлые, седенькие височки и непременно, тотчас же
после того, вкладывая пальцы в пальцы, слегка пощелки-
вать суставами. Юлиан знал, что за одним движением не-
минуемо последует другое, и это раздражало его. Евтро-
пий носил черную рясу, заплатанную, со многими пятнами,
уверяя, что носит плохую одежу из смирения; на самом
деле он был скряга.
Евсевий Никомидийский, духовный опекун Юлиана,
избрал этого наставника.
Монах подозревал в своем питомце "тайную стропти-
вость ума", которая, по мнению учителя, грозила Юлиану
вечною погибелью, ежели он не исправится. Евтропий не-
утомимо говорил о тех чувствах, которые ребенок обязан
питать к своему благодетелю, императору Констанцию.
Объяснял ли он Новый Завет, или арианский догмат,
или пророческое знаменье,- все сводилось к этой цели,
к этому "корню святого послушания и сыновней покорно-
сти". Казалось, подвиги смирения и любви, мучениче-
ские жертвы-только ряд ступеней, по которым триумфа-
тор Констанций восходит на престол. Но иногда, в то вре-
мя, как арианский монах говорил о благодеяниях импера-
тора, оказанных ему, Юлиану, мальчик смотрел молча
прямо в глаза учителю глубоким взором; он знал, что
в это мгновение думает монах, так же, как тот знал, что
думает ученик; и они об этом не говорили.
Но после того, если Юлиан останавливался, забыв пе-
речисление имен ветхозаветных патриархов, или плохо
выученную молитву, Евтропий, так же молча, с наслажде-
нием, смотрел на него лягушачьими глазами и тихонько
брал его за ухо двумя пальцами, как будто лаская; ребе-
нок чувствовал, как медленно впивались в ухо его два
острых, жестких ногтя.
Евтропий, несмотря на видимую угрюмость, обладал
насмешливым и по-своему веселым нравом; он давал уче-
нику самые нежные названия: "дражайший мой", "перве-
нец души моей", "возлюбленный сын мой", и посмеивался
над его царственным происхождением; каждый раз, ущип-
нув его за ухо, когда Юлиан бледнел не от боли, а от
злости, монах произносил подобострастно:
- Не изволит ли гневаться твое величество на сми-
ренного и худоумного раба Евтропия?
И лизнув ладонь, приглаживал височки, и слегка по-
трескивал пальцами, прибавляя, что злых и ленивых маль-
чиков очень бы хорошо поучить иногда лозою, что об
этом упоминается и в Священном Писании: лоза темный
и строптивый ум просвещает. Говорил он это только для
того, чтобы смирить "бесовский дух гордыни" в Юлиане:
мальчик знал, что Евтропий не посмеет исполнить угрозу;
да и монах сам был втайне убежден, что ребенок скорее
умрет, чем позволит себя высечь; и все-таки учитель по-
часту и подолгу говорил об этом.
В конце урока, при объяснении какого-то места из Свя-
щенного Писания, Юлиану случилось заикнуться об анти-
подах, о которых слышал он от Мардония. Может быть,
он сделал это нарочно, чтобы взбесить монаха; но тот за-
лился тонким смехом, закрывая рот ладонью.
- И от кого ты слышал, дражайший, об антиподах?
Ну, насмешил ты меня, грешного, насмешил! Знаю, знаю,
у старого глупца Платона кое-что о них говорится. А ты
и поверил, что люди вверх ногами ходят?
Евтропий стал обличать безбожную ересь философов:
не постыдно ли думать, что люди, созданные по образу и
подобию Божию, ходят на головах, издеваясь, так ска-
зать, над твердью небесной? Когда же Юлиан, обижен-
ный за любимых мудрецов, упомянул о круглости земли,
Евтропий вдруг перестал смеяться и пришел в такую
ярость, что, весь побагровев, затопал ногами.
- От Мардония-язычника наслушался ты этой лжи
богопротивной!
Когда он сердился, то говорил, запинаясь, брызгая
слюною; слюна эта казалась Юлиану ядовитой. Монах
с ожесточением напал на всех мудрецов Эллады; он за-
был, что перед ним ребенок, и произносил уже искренно
целую проповедь, задетый Юлианом за больное место:
старика Пифагора, "выжившего из ума", обвинял в бес-
стыдной дерзости; о бреднях Платона, казалось ему, и го-
ворить не стоит; он просто называл их "омерзительными";
учение Сократа - "безрассудным".
- Почитай-ка о Сократе у Диогена Лаэрция,-сооб-
щал он Юлиану злорадно,- найдешь, что он был ростов-
щиком; кроме того, запятнал себя гнуснейшими пороками,
о коих и говорить непристойно.
Но особенную ненависть возбуждал в нем Эпикур:
- Я не считаю сего и стоющим ответа: зверство, с ка-
ким погружался он во все роды похотей, и низость, с ка-
кою он делался рабом чувственных удовольствий, доволь-
но показывают, что он был не человек, а скот.
Успокоившись немного, принялся объяснять неулови-
мый оттенок арианского догмата, с такой же яростью на-
падая на православную церковь, которую называл ерети-
ческой.
В окно, из сада, веяло свежестью. Юлиан делал вид,
что внимательно слушает Евтропия; на самже деле думал
он о другом-о своем любимом учителе Мардонии; вспо-
минал его мудрые беседы, чтения Гомера и Гесиода: как
они были непохожи на уроки монаха!
Мардонии не читал, а пел Гомера, по обычаю древних
рапсодов; Лабда смеялась, что он "воет, как пес на лу-
ну". И в самом деле, непривычным людям было смешно:
старый евнух делал ударения на каждой стопе гекзаметра,
размахивая в лад руками; и важность была на желтом,
морщинистом лице его. Но тоненький бабий голосок стано-
вился все громче и громче. Юлиан не замечал уродства
старика; холод наслаждения пробегал по телу мальчика;
божественные гекзаметры переливались и шумели, как вол-
ны: он видел прощание Андромахи с Гектором, Одиссея,
тоскующего по своей Итаке, на острове Калипсо, пред уны-
лым пустынным морем. И сердце Юлиана щемила слад-
кая боль, тоска по Элладе - родине богов, родине всех,
кто любит красоту. Слезы дрожали в голосе учителя, сле-
зы текли по желтым щекам его.
Иногда Мардоний говорил ему о мудрости, о суровой
добродетели, о смерти героев за свободу. О, как и эти
речи были не похожи на речи Евтропия! Он рассказы-
вал ему жизнь Сократа; когда доходил до Апологии перед
афинским народом, то вскакивал и читал наизусть речь
философа; лицо его делалось спокойным и немного презри-
тельным: казалось-говорит не подсудимый, а судья на-
рода; Сократ не просит милости; вся власть, все законы
государства-ничто перед свободой духа человеческого;
афиняне могут умертвить его, но не отнимут свободы и
счастья у бессмертной души его. И когда этот скиф, вар-
вар, купленный раб с берегов Борисфена, восклицал: "сво-
бода!"-Юлиану казалось, что в слове этом такая красо-
та, что перед ней бледнеют образы Гомера. И смотря
широко открытыми, почти безумными глазами на учителя,
весь дрожал он и холодел от восторга.
Мальчик проснулся от грез, почувствовав прикоснове-
ние к уху костлявых холодных пальцев. Урок катехизиса
кончился. Став на колени, он прочел благодарственную
молитву. Потом, вырвавшись от Евтропия, побежал к себе
в келью, взял книгу и направился в любимый уголок са-
да, чтобы читать на свободе. Книга была запретная, Сим-
позион. богохульного и нечестивого Платона. На лестнице
Юлиан нечаянно столкнулся с уходившим Евтропием.
- Погоди, погоди-ка, дражайший. Что это за книжеч-
ка у твоего величества?
Юлиан взглянул на него спокойно и подал книгу.
На пергаментном переплете прочел монах заглавие
большими буквами: "Послания Апостола Павла". Он от-
дал не развернув.
- Ну, то-то же. Помни: я за твою душу отвечаю пе-
ред Богом и перед великим государем. Не читай еретиче-
ских книг, в особенности же тех философов, суетную муд-
рость коих я довольно обличил сегодня.
Это была обычная хитрость мальчика: он завертывал
запрещенные книги в переплеты с невинными заглавиями.
Юлиан научился лицемерить с детства с недетским совер-
шенством. Обманывал с наслаждением, в особенности Евт-
ропия. Иногда притворялся, хитрил и лицемерил без
нужды, по привычке, с чувством злобной и мстительной
радости; обманывал всех, кроме Мардония.
В Мацеллуме, между бесчисленными праздными слуга-
ми и служанками, не было конца проискам, клеветам,
сплетням, подозрениям, доносам. Придворная челядь, на
деясь выслужиться, днем и ночью следила за царственны-
ми братьями, попавшими в немилость.
С тех пор, как Юлиан себя помнил, он ждал смерти
со дня на день, и мало-помалу почти привык к страху,
знал, что ни в доме, ни в саду не может сделать шага,
который ускользнул бы от тысячи глаз. Ребенок многое
слышал и понимал, но поневоле должен был делать вид,
что не слышит и не понимает. Однажды донеслось к нему
несколько слов из беседы Евтропия с подосланным от
Констанция соглядатаем, в которой монах называл Юлиа-
на и Галла "царственными щенятами". В другой раз,
в крытом ходу, под окнами кухни, мальчик нечаянно под-
слушал, как старый пьяница-повар, раздраженный какой-
то дерзостью Галла, говорил своей любовнице, рабыне,
перемывавшей посуду: "Господь да сохранит мою душу,
Присцилла,- удивляюсь я, как это их еще до сей поры не
придушили!"
Когда Юлиан, после урока катехизиса, выбежал из до-
ма и увидел зелень деревьев, он вздохнул свободнее.
Вечные снега двуглавой вершины Аргея белели на го-
лубом небе. От близких ледников веяло прохладой. Про-
секи уходили вдаль непроницаемыми сводами южных ду-
бов, с мелкими блестящими черно-зелеными листьями; кое-
где прорывался луч и трепетал на зелени платанов. Толь-
ко с одной стороны сада не было стен: там кончался он
обрывом. Внизу тянулась пустыня до самого края неба, до
Антитавра. Она дышала зноем. А в саду шумели студе-
ные воды, низвергались с грохотом, били фонтанами, лепе-
тали струйками под кущами олеандров. Мацеллум, сто-
летья тому назад, был любимым приютом роскошного
и полубезумного царя Каппадокии Ариарафа.
Юлиан, с книгой Платона, направился в уединенную
пещеру, недалеко от обрыва. Там стоял козлоногий Пан,
игравший на свирели, и маленький жертвенник. В камен-
ную раковину струилась вода из львиной пасти. Вход был
заткан желтыми розами; между ними виднелись холмы
пустыни, туманно-голубые, волнообразные, как море; за-
пах чайных роз наполнял пещеру. В ней было бы душно,
если бы не ледяная струйка. Ветер приносил желто-белые
лепестки, усыпал ими землю и воду. Слышно было жуж-
жание пчел в темном теплом воздухе.
Юлиан, лежа на мху, читал "Пир"; многого не пони-
мал; но прелесть книги была в том, что она запретная.
Отложив Платона. он опять завернул его в переплет
Посланий Апостола Павла, тихонько подошел к жертвен-
нику Пана, взглянул на веселого бога как на старого
сообщника и, разрыв груду сухих листьев, достал из внут-
ренности жертвенника, проломанного и прикрытого дощеч-
кой, предмет, старательно обвернутый тканью. Осторож-
но развернув, мальчик поставил его перед собой. Это бы-
ло его создание, великолепный игрушечный корабль, "ли-
бурнская трирема". Он подошел к чаше водомета и опу-
стил корабль в воду. Трирема закачалась на маленьких
волнах. Все готово - три мачты, снасти, весла; нос позо-
лочен; паруса-из шелковой тряпочки, подаренной Лаб-
дой. Оставалось приделать руль. И мальчик принялся за
работу. Стругая дощечку, изредка посматривал на даль,
сквозившую между розами, на волнообразные холмы.
И над игрушечным кораблем своим скоро забыл все оби-
ды, всю свою ненависть и вечный страх смерти. Вообра-
жал себя затерянным среди волн, в пустынной пещере, вы-
соко над морем, хитроумным Одиссеем, строящим корабль,
чтобы вернуться в милую отчизну. Но там, среди хол-
мов, где белели крыши Цезарей, как пена на морских вол-
нах,- крест, маленький блестящий крест над базиликой,
мешал ему. Этот вечный крест! Он старался не видеть его,
утешаясь триремой.
- Юлиан! Юлиан! Да где же он? В церковь пора.
Евтропий зовет тебя в церковь!
Мальчик вздрогнул и поспешно спрятал трирему в от-
верстие жертвенника; потом поправил волосы, одежду; и
когда он выходил из пещеры, лицо его приняло снова не-
проницаемое, недетское выражение глубокого лицемерия -
словно жизнь от него отлетела.
Держа Юлиана за руку своей холодной костлявой ру-
кой, Евтропий повел его в церковь.
IV
Арианская базилика св. Маврикия построена была поч-
ти целиком из камней разрушенного храма Аполлона.
Священный двор, "атриум", окружали с четырех сто-
рон ряды столбов. Посредине журчал фонтан для омове-
ния молящихся. В одном из боковых притворов была древ-
няя гробница из резного потемневшего дуба; в ней покои-
лись чудотворные мощи святого Мамы. Евтропий застав-
лял Юлиана и Галла строить каменную раку над мощами.
Работа Галла, который считал ее приятным телесным уп-
ражнением, подвигалась; но стенка Юлиана то и дело ру-
шилась. Евтропий объяснил это тем, что св. Мама отвер-
гает дар отрока, одержимого духом бесовской гордыни.
Около гробницы толпились больные, ждавшие исцеле-
ния. Юлиан знал, зачем они приходят: у одного ариан-
ского монаха были в руках весы; богомольцы-многие из
далеких селений, отстоявших на несколько парасангов -
тщательно взвешивали куски льняной, шелковой или шер-
стяной ткани, и положив их на гроб св. Мамы, молились
подолгу - иногда целую ночь до утра; потом ту же ткань
снова взвешивали, чтобы сравнить с прежним весом; если
ткань была тяжелее, значит, молитва исполнена: благо-
дать святого вошла, подобно ночной росе,- впиталась
в шелк, лен или шерсть, и теперь ткань могла исцелять
недуги. Но часто молитва оставалась неуслышанной, ткань
не тяжелела, и богомольцы проводили у гроба дни, неде-
ли, месяцы. Здесь была одна бедная женщина, старица
Феодула: одни считали ее полоумной, другие святой; уже
целые годы не отходила она от гробницы Мамы; больная
дочь, для которой старица сначала просила исцеления, дав-
но умерла, а Феодула по-прежнему молилась о кусочке
полинявшей, истрепанной ткани.
Три двери из атриума вели в арианскую базилику:
одна - в мужское отделение, другая - в женское,
третья - в отделение для монахов и клира.
Вместе с Галлом и Евтропием, Юлиан вошел в среднюю
дверь. Он был анагностом - церковным чтецом у св. Мав-
рикия. Его облекала длинная черная одежда с широкими
рукавами; волосы, умащенные елеем, придерживались тон-
кой тесьмой, для того чтобы при чтении не падали на глаза.
Он прошел среди народа, скромно потупившись. Блед-
ное лицо почти непроизвольно принимало выражение ли-
цемерного, необходимого, давно привычного смирения.
Он взошел на высокий арианский амвон.
Живопись на одной из стен изображала мученический
подвиг св. Евфимии: палач схватил голову страдалицы и
держал ее откинутой назад, неподвижно; другой, открыв
ей рот щипцами, приближал к нему чашу, должно быть,
с расплавленным свинцом. Рядом изображено было другое
мучение: та же Евфимия привешена к дереву за руки, и
палач стругает орудием пытки ее окровавленные, девствен-
ные, почти детские члены. Внизу была надпись: "Кровью
мучеников. Господи, церковь Твоя украшается, как багря-
ницей и виссоном".
ки, горящие в аду, над ними рай со святыми угодниками;
один из них срывал румяный плод с дерева, другой пел,
играя на гуслях, а третий наклонился, облокотившись на
облако, и смотрел на адские муки, с тихой усмешкой. Вни-
зу надпись: "там будет плач и скрежет зубов".
Больные от гроба св. Мамы вошли в церковь; это бы-
ли хромые, слепые, калеки, расслабленные, дети на косты-
лях, похожие на стариков, бесноватые, юродивые,- блед-
ные лица с воспаленными веками, с выражением тупой,
безнадежной покорности. Когда хор умолкал, в тишине
слышались сокрушенные воздыхания церковных вдов -
калугрий, в темных одеждах, или позвякивание вериг
старца Памфила: в продолжение многих лет Памфил ни
с одним человеком не молвил слова и только повторял;
"Господи) Господи! дай мне слезы, дай мне умиление, дай
мне память смертную".
Воздух был теплый, душный, как в подземелье-тя-
желый, пропитанный ладаном, запахом воска, гарью лам-
пад, дыханием больных.
В тот день Юлиан должен был читать Апокалипсис.
Проносились страшные образы Откровения: бледный
конь в облаках, имя которому Смерть; племена земные
тоскуют, предчувствуя кончину мира; солнце мрачно, как
власяница, луна сделалась как кровь; люди говорят горам
и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидяще-
го на престоле и от гнева Агнца, ибо пришел великий
день гнева Его, и кто может устоять? Повторялись про-
рочества: "Люди будут искать смерти и не найдут ее; по-
желают умереть и смерть убежит от них". Раздавался
вопль: "блаженны мертвые!"-Это было кровавое избие-
ние народов; виноград брошен в великое точило гнева
Божия, и ягоды истоптаны, и потекла кровь из точила да-
же до узд конских, на тысячу шестьсот стадий. "И люди
проклинали Бога небесного от страданий своих; и не ра-
скаялись в делах своих. И Ангел возопил: кто поклоняет-
ся Зверю и образу его, тот будет пить вино ярости Божи-
ей, вино цельное, приготовленное в чаше гнева Его, и бу-
дет мучим в огне и сере, перед святыми Ангелами и Агн-
цем. И дым мучений их будет восходить во веки веков,
и не будет иметь покоя ни днем, ни ночью поклоняющий-
ся Зверю и образу его".
Юлиан умолк; в церкви была тишина; в испуганной тол-
пе слышались только тяжелые вздохи, удары головой о пли-
ты и звяканья цепей юродивого: "Господи! Господи! Дай
мне слезы, дай мне умиление, дай мне память смертную!"
Мальчик взглянул вверх, на огромный полукруг мозаи-
ки между столбами свода: это был арианский образ Хри-
ста - грозный, темный, исхудалый лик в золотом сиянии
и диадеме, похожей на диадему византийских императоров,
почти старческий, с длинным тонким носом и строго сжа-
тыми губами; десницей благословлял он мир; в левой руке
держал книгу; в книге было написано: "Мир вам. Я свет
мира". Он сидел на великолепном престоле, и римский им-
ператор - Юлиану казалось, что это Констанций,- цело-
вал Ему ноги.
А между тем, там, внизу, в полумраке, где теплилась
одна лишь лампада, виднелся мраморный барельеф на
гробнице первых времен христианства. Там были изваяны
маленькие нежные Нереиды, пантеры, веселые тритоны;
и рядом - Моисей, Иона с китом, Орфей, укрощающий
звуками лиры хищных зверей, ветка оливы, голубь и ры-
ба - простодушные символы детской веры; среди них -
Пастырь Добрый, несущий Овцу на плечах, заблудшую
и найденную Овцу - душу грешника.. Он был радостен
и прост, этот босоногий юноша, с лицом безбородым, сми-
ренным и кротким, как лица бедных поселян; у него была
улыбка тихого веселия. Юлиану казалось, что никто уже
не знает и не видит Доброго Пастыря; и с этим малень-
ким изображением иных времен для него связан был ка-
кой-то далекий, детский сон, который иногда хотел он
вспомнить и не мог. Отрок с овцой на плечах смотрел на
него, на него одного, с таинственным вопросом. И Юлиан
шептал слово, слышанное от Мардония: "Галилеянин!"
И В это мгновение, упав из окна, косые лучи солнца за-
дрожали столбом в облаке ладана; и тихо колеблясь,
как будто подняло оно вспыхнувший золотым сиянием
грозный, темный лик Христа. Хор торжественно грянул:
"Да молчит всякая плоть человеча и да стоит со стра-
хом и трепетом, и ничто же земное в себе да помышляет.
Царь бо царствующих и Господь господствующих прихо-
дит заклатися и датися в снедь серным. Предходят же
Сему лицы Ангельский, со всяким началом и властию,
многоочитии херувими и шестокрилатии серафими
закрывающе и вопиюще песнь: Аллилуиа! Аллилуйи!
Аллилуиа!"
И песнь, как буря, проносилась над склоненными голо-
вами молящихся.
Образ босоногого юноши. Доброго Пастыря, уходил
в неизмеримую даль, но все еще смотрел на Юлиана
с вопросом. И сердце мальчика сжималось не от благогове-
ния, а от ужаса перед этой тайной, которую во всю жизнь
не суждено ему было разгадать.
Из базилики вернулся он в Мацеллум, захватил с со-
бой готовую, тщательно завернутую трирему, и никем
не замеченный (Евтропий уехал на несколько дней) вы-
скользнул из ворот крепости и побежал мимо церкви св.
Маврикия к соседнему храму Афродиты.
Роща богини соприкасалась с кладбищем христианской
церкви. Вражда и споры, даже тяжбы между двумя храма-
ми, никогда не прекращались. Христиане требовали разру-
шения капища. Жрец Олимпиодор жаловался на церковных
сторожей: по ночам они тайно вырубали вековые кипари-
сы заповедной рощи и рыли могилы для христианских по-
койников в земле Афродиты.
Юлиан вступил в рощу. Теплый воздух охватил его.
Полуденный зной выжал из серой волокнистой коры кипа-
рисов капли смолы. Юлиану казалось, что в полумраке ве-
ет дыхание Афродиты.
Между деревьями белели изваяния. Здесь был Эрос,
натягивающий лук; должн...