Дмитрий Сергееевич Мережковский. Юлиан Отступник
страница №6
...е, богоненавистники! -Анафема! - Да извергнется! -Собор в Никее! - Собор в Сардике! - В Ганграх Паф-
лагонских! -Анафема!
Слепой Озий сидел неподвижно, всеми забытый, на
своем почетном епископском кресле, и шептал чуть слышно:
- Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас! Что же
это, братья?..
Но напрасно протягивал он свои слабые руки к мяту-
щимся и обезумевшим людям; напрасно твердил: "Братья,
братья, что же это?"-Никто не видел и не слышал ста-
рика. И слезы текли по его столетним морщинам.
Юлиан смотрел на собор с злорадной усмешкой и мол-
ча торжествовал.
В тот же день, поздним вечером, в пустынной тишине,
среди зеленой равнины, к Востоку от Медиолана шли два
монаха-отшельника из Месопотамии, посланные на собор
дальними сирийскими епископами.
Едва спаслись они из рук придворной стражи и теперь
с радостью направляли путь к Равенне, чтобы поскорее
сесть на корабль и вернуться в пустыню. Усталость и уны-
ние выражались в их лицах. Эфраим, один из них, был ста-
рик; другой, Пимен - юноша. Эфраим сказал Пимену:
- Пора в пустыню, брат мой! Лучше слушать вой ша-
калов и львов, чем то, что сегодня мы слышали в царских
чертогах. О, сладкое чадо мое! Блаженны безмолвные.
Блаженны оградившие себя стеною тишины пустынной, за
которую не долетят к ним споры учителей церковных. Бла-
женны понявшие ничтожество слов. Блаженны не споря-
щие. Блажен, кто не испытывает Божьих тайн, но поет пред
лицом твоим. Господи, как лира. Блажен, кто постиг, как
трудно знать, как сладко любить Тебя, Господи!
Эфраим умолк, и Пимен произнес: "аминь!"
Великая тишина ночи обняла их. И бодро, по звездам,
направили они путь свой к Востоку, радуясь молчанию пу-
стыни.
В солнечное утро по всем улицам Медиолана стреми-
лись толпы народа на главную площадь.
Раздался гул приветствий - и в триумфальной колес-
нице, запряженной стаей белых, как лебеди, коней, появил-
ся император.
Он стоял на такой высоте, что люди снизу должны бы-
ли смотреть на него, закинув головы. Одежда, усыпанная
драгоценными каменьями, горела ослепительно. В правой
руке держал он скипетр, в левой - державу, увенчанную
крестом.
Неподвижный, как изваяние, сильно нарумяненный
и набеленный, он смотрел прямо перед собой, не поворачи-
вая головы, как будто она была сжата в тисках. Во все
продолжение пути, даже при толчках и сотрясениях колес-
ницы, не сделал ни одного движения-не шевельнул паль-
цем, не кашлянул, не моргнул глазом. Эту окаменелую не-
подвижность приобрел Констанций многолетними усили-
ями, гордился ею и считал ее необходимым знаком боже-
ского величия римских императоров. В такие минуты ско-
рее согласился бы он умереть, чем, проявляя смертную
природу, отереть пот с лица, чихнуть, высморкаться или
плюнуть.
Кривоногий, маленького роста, самому себе казался ис-
полином. Когда колесница въезжала под арку триумфаль-
ных ворот, недалеко от терм Максимиана Геркула, накло-
нил голову, как будто мог ею задеть за ворота, в которые
свободно прошел бы Циклоп.
По обеим сторонам пути стояли палатины. У них были
золотые шлемы, золотые панцири; на солнце два ряда
почетной стражи сверкали, как две молнии.
Вокруг императорской колесницы развевались пышные
знамена в виде драконов. Пурпурная ткань, раздутая вет-
ром, врывавшимся в открытые пасти драконов, издавала
пронзительный свист, подобный змеиному шипению,
и длинные багровые хвосты чудовищ клубились по ветру.
На площади собраны были все легионы, стоявшие в Me-
диолане.
Гром приветствий встретил императора. Констанций
был доволен: самый звук этих приветствий, не слишком сла-
бый, не слишком сильный, установлен был заранее и под-
чинен строжайшему порядку; солдат и граждан учили ис-
кусству умеренно и благоговейно кричать от восторга.
Придавая каждому движению, каждому шагу своему
напыщенную торжественность, император спустился с ко-
лесницы и взошел на помост, возвышавшийся над пло-
щадью, сверху донизу увешанный победоносными лохмо-
тьями древних знамен и медными римскими орлами.
Опять раздался трубный звук, знак того, что полково-
дец желает говорить с войском - и на площади воцари-
лась тишина.
- Optimi reipublicae defensores!-начал Констанций,-
превосходнейшие защитники республики!
Речь его была растянута и переполнена цветами школь-
ного красноречия.
Юлиан, в придворной одежде, взошел по ступеням по-
моста, и братоубийца облек последнего потомка Констан-
ция Хлора священною цезарскою порфирою. Сквозь лег-
кий шелк проникли лучи солнца в то время, когда импера-
тор подымал пурпур, чтобы возложить его на коленопре-
клоненного Юлиана,- и кровавый отблеск упал на лицо
нового цезаря, покрытое смертной бледностью. Мысленно
повторил он стих Илиады, казавшийся ему пророчеством:
"Очи смежила багровая смерть и могучая Мойра".
А между тем Констанций приветствовал его:
- Recepisti primaevus originis tuae splendidum florem,
amatissime mihi omnium f rater.-Еще столь юный, ты уже
приемлешь блистательный цвет твоего царственного рода,
возлюбленнейший брат мой.
Тогда по всем легионам пролетел крик восторга, Кон-
станций нахмурился: крик превзошел установленную меру:
должно быть, лицо Юлиана понравилось воинам.
- Да здравствует цезарь Юлиан! - кричали они все
громче и громче и не хотели умолкнуть.
Новый цезарь ответил им братской улыбкой.
Каждый из легионеров ударял медным щитом по коле-
ну, что было знаком радости.
Юлиану казалось, что над ним совершается воля не ке-
саря, а самих богов.
Каждый вечер Констанций имел обыкновение посвя-
щать четверть часа отделке и обтачиванию ногтей; это
была единственная забава, которую позволял он себе, не-
прихотливый, воздержанный и скорее грубый, чем изне-
женный, во всех своих привычках.
Обтачивая ногти тонкими напидочками, гладя их ще-
точками, с веселым видом, спросил он в тот вечер любимо-
го евнуха, сановника августейшей опочивальни, Евсевия:
- Как тебе кажется, скоро победит он галлов?
- Мне кажется,- отвечал Евсевий,- что мы скоро по-
лучим известие о поражениях и смерти Юлиана.
- Мне было бы очень жаль,- продолжал Констан-
ций.-Я, впрочем, сделал все, что мог: ему теперь придет-
ся обвинять себя самого...
Он улыбнулся и, склонив голову набок, посмотрел на
свои отточенные ногти.
- Ты победил Максенция,- прошептал евнух,- побе-
дил Ветраниона, Константа, Галла, победишь и Юлиана.
Тогда будет един пастырь, едино стадо. Бог - и ты!
- Да, да... Но кроме Юлиана, есть Афанасий. Я не ус-
покоюсь, пока, живой или мертвый, не будет он в моих руках.
- Юлиан страшнее Афанасия, а ты сегодня облек его
пурпуром смерти.- О, мудрость Божеского Промысла!
Как низвергает она путями неисповедимыми всех врагов
твоей вечности.- Слава Отцу и Сыну и Святому Духу,
и ныне, и присно, и во веки веков!
- Аминь,- заключил император, покончив с ногтями
и бросив последнюю щеточку.
Он подошел к древней Константиновой Хоругви - Ла-
баруму, всегда стоявшему в опочивальне кесаря, опустился
перед ним на колени и, смотря на монограмму Иисуса
Христа, составленную из драгоценных каменьев, блистав-
шую при свете неугасимой лампады, начал молиться. Про-
чел уставные молитвы и сотворил назначенное число зем-
ных поклонов. К Богу обращался он с невозмутимой верой,
как люди, никогда не сомневавшиеся в своей добродетели.
Когда обычные три четверти часа вечерней молитвы
кончились, он встал с легким сердцем.
Евнухи раздели его. Он лег на величественное ложе,
которое поддерживали серебряные херувимы распростерты-
ми крыльями.
Император заснул с невинной улыбкой на устах.
В Афинах, в одном из многолюдных портиков, выстав-
лено было изваяние Арсинои-Победитель Октавии
с мертвою головою Брута. Афиняне приветствовали дочь
сенатора Гельвидия Приска, как возобновительницу Древ-
него искусства.
Особые чиновники, обязанные тайно следить за настро-
ением умов в империи, получившие откровенное имя
испытующих, донесли куда следует, что изваяние это мо-
жет пробудить в народе вольнолюбивые чувства: в мертвой
голове Брута находили сходство с головой Юлиана, и ви-
дели в этом преступный намек на недавнюю казнь Галла;
в Октавии старались найти СХОДСТЕО с Констанцием.
Дело разрослось в целое следствие об оскорблении ве-
личества и едва не попало в руки Павла Катены. К сча-
стию, - из придворной канцелярии, от магистра оффиций,
получен был строжайший приказ не только унести статую
из портика, но и уничтожить ее в присутствии импера-
торских чиновников.
Арсиноя хотела ее скрыть. Гортензий был в таком
страхе, что грозил выдать воспитанницу доносчикам.
Ею овладело отвращение к человеческой низости: она
позволила делать со своим произведением все, что Гортен-
зию было угодно. Статую разбили каменщики.
Арсиноя поспешно уехала из Афин. Опекун убедил ее
сопровождать его в Рим, где друзья давно обещали ему
выгодное место императорского квестора.
Они поселились недалеко от Палатинского холма. Дни
проходили с бездействии. Художница поняла, что прежне-
го великого и свободного искусства уже быть не может.
Арсиноя помнила свой разговор с Юлианом в Афинах;
это была единственная связь ее с жизнью. Ожидание в без-
действии казалось ей невыносимым. В минуты отчаяния хо-
телось кончить сразу, покинуть все, немедленно ехать
к Галлию, к молодому цезарю-с ним достигнуть власти,
или погибнуть.
Но в это время она тяжело заболела. В долгие тихие
дни выздоровления успокоивал и утешал ее самый измен-
чивый и верный из поклонников ее, центурион придворных
щитоносцев, сын богатого родосского купца, Анатолий.
Он был римским центурионом, как сам выражался,
только по недоразумению; на военную службу поступил,
удовлетворяя тщеславной прихоти отца, который считал за
верх благополучия видеть сына в золотых доспехах при-
дворного щитоносца. Откупаясь от службы взятками, Ана-
толий проводил жизнь в изящной праздности, среди ред-
ких произведений искусства и книг, в пирах, в ленивых
и роскошных путешествиях. Неглубокой ясности души, как
у прежних эпикурейцев, у него уже не было. Он жаловал-
ся друзьям:
-Я болен смертельной болезнью.
Какой?-спрашивали они с улыбкой недоверия.
Тем, что вы называете моим остроумием, и что мне
самому кажется порой плачевным и странным безумием.
В слишком мягких, женоподобных чертах его было вы-
ражение усталости и лени.
Иногда как будто просыпался: то предпринимал во вре-
мя бури бесцельную опасную прогулку в открытом море
с рыбаками, то уезжал в леса Калабрии охотиться на каба-
нов и медведей; мечтал об участии в заговоре на жизнь
кесаря, или о военных подвигах; искал посвящения в таин-
ства Митры и Адонаи. В такие минуты он способен был
поразить даже людей, не знавших его обычной жизни, не-
утомимостью и отвагой.
Но скоро возбуждение проходило, и он возвращался
к праздности, еще более вялый и сонный, еще более груст-
ный и насмешливый.
- Ничего с тобой не поделаешь, Анатолий,- говори-
ла ему Арсиноя с ласковой укоризной: - весь ты мягкий,
точно без костей.
Но вместе с тем она чувствовала в природе этого по-
следнего эпикурейца эллинскую зрелость; любила в у ста-
рых глазах его грустную насмешку надо всем в жизни
и над самим собой, когда он говорил:
- Мудрец умеет находить долю сладости в самых пе-
чальных мыслях своих, подобно пчелам Гиметта, которые
из самых горьких трав извлекают мед.
Тихие беседы его убаюкивали и утешали Арсиною.
Шутя, называла она его своим врачом.
Арсиноя выздоровела, но уже более не возвращалась
в мастерскую; самый вид мрамора вызывал в ней тягост-
ное чувство.
В это время Гортензий устраивал для народа, в честь
своего прибытия в Рим, великолепные игры в амфитеатре
Флавия. Он был в постоянных разъездах и хлопотах, по-
лучал каждый день из различных стран света-лошадей,
львов, иберийских медведей, шотландских собак, нильских
крокодилов, бесстрашных охотников, искусных наездников,
мимов, отборных гладиаторов.
Приближался день праздника, а львов еще не привози-
ли из Тарента, куда они прибыли морем. Медведи при-
ехали, исхудалые, заморенные и смирные, как овцы. Гор-
тензий не спал ночей от беспокойства.
За два дня саксонские пленники-гладиаторы, люди
гордые и неустрашимые, за которых дал он огромные день-
ги, передушили друг друга в тюрьме, ночью, к великому
негодованию сенатора, считая позором служить потехой
римской черни. Гортензий, при этом неожиданном изве-
стии, едва не лишился чувств.
Теперь вся надежда была на крокодилов.
- Пробовал ли ты давать им рубленое поросячье мя-
со? - спрашивал он раба, приставленного к драгоценным
крокодилам.
- Давал. Не едят.
- А сырой телятины?
- И телятины не едят.
- А пшеничного хлеба, моченного в сливках?
- И не нюхают. Отворачивают морды и спят. Должно
быть, больные, или очень томные. Мы им уж пасти откры-
вали шестами, насильно всовывали пищу - выплевывают.
- Клянусь Юпитером, уморят себя и меня эти подлые
твари! Пустить их в первый же день на арену, а то еще
подохнут с голоду,- простонал бедный Гортензий, падая
в кресло.
Арсиноя смотрела на него с некоторой завистью: ему,
по крайней мере, не было скучно.
Она прошла в уединенный покой, выходивший окнами
в сад. Здесь, в тихом лунном сиянии, шестнадцатилетняя
сестра ее Мирра, худенькая, стройная девочка, перебирала
струны на лире. В тишине лунной ночи звуки падали, как
слезы. Арсиноя, молча, обняла сестру. Мирра ответила ей
улыбкой, не переставая играть.
За стеной сада послышался свист.
- Это он! - сказала Мирра, вставая и прислушива-
ясь.-Пойдем скорее.
Она крепко сжала руку Арсинои своей детской и силь-
ной рукой.
Обе девушки накинули на себя темные плащи и вышли.
Ветер гнал облака; луна то выглядывала, то пряталась
за них.
Арсиноя отперла небольшую калитку в садовой ограде.
Их встретил юноша, закутанный в шерстяную монаше-
скую казулу.
- Не опоздали, Ювентин? - спросила Мирра.-
Я так боялась, что ты не придешь...
Они шли долго, сперва по узкому и темному переулку,
потом по винограднику, и вышли наконец в голое поле,
начало римской Кампании. Шелестел сухой бурьян. На
светлой лунной дали виднелись пролеты кирпичного акве-
дука времен Сервия Туллия.
Ювентин оглянулся и произнес:
- Кто-то идет.
Обе девушки также обернулись. Свет луны упал на их
лица, и человек, следивший за ними, воскликнул радостно:
- Арсиноя! Мирра! Наконец-то я нашел вас! Ку-
да вы?
- К христианам,- отвечала Арсиноя.- Пойдем с на-
ми, Анатолий. Ты увидишь много любопытного.,
- К христианам? Не может быть... Ты всегда их так
ненавидела? - удивился центурион.
- С летами, друг мой, становишься добрее и равно-
душнее ко всему,- возразила девушка.- Это суеверие не
лучше и не хуже других. И потом,- чего только не делаешь
от скуки? - Я хожу к ним для Мирры. Ей нравится...
- Где же церковь? Мы в пустом поле? - спросил
Анатолий, с недоумением оглядываясь.
- Церкви христиан осквернены или разрушены их же
собственными братьями, арианами, которые иначе верят
в Христа, чем они. При дворе ты должен был наслушаться
об единосущии и подобносущии. Теперь противники ариан
молятся тайно в тех же самых подземельях, как во време-
на первых гонений.
Мирра и Ювентин немного отстали, так что Анатолий
и Арсиноя могли говорить наедине.
- Кто это? -произнес центурион, указывая на Ювен-
тина.
- Потомок древнего патрицианского рода Фуриев,-
отвечала Арсиноя.-Мать хочет сделать из него консула,
а он мечтает уйти, против ее воли, в пустыню, чтобы мо-
литься Богу... Любит мать и скрывается от нее, как от
врага.
- Потомки Фуриев-монахи. О, время!-вздохнул
эпикуреец.
В это время подошли они к аренариям - древним ко-
пям рассыпчатого туфа, и спустились по узким ступеням
на самое дно каменоломни. Луна озаряла глыбы краснова-
той вулканической земли. Ювентин взял из полукруглого
углубления в стене маленькую глиняную лампаду с руч-
кой, выбил огонь и зажег. Длинное колеблющееся пламя
вспыхнуло в остром горлышке, в котором плавала светиль-
ня. Они углубились в один из боковых ходов аренария.
Прорытый еще древними римлянами, очень широкий и про-
сторный, спускался он в глубину по довольно крутому на-
клону. Его пересекали другие подземные ходы, служившие
работникам для перевозки туфа.
Ювентин вел спутниц по лабиринту. Наконец, остано-
вился перед колодцем и снял деревянную крышку. Пахнуло
сыростью. Они спустились осторожно по крутым ступеням.
В самой глубине была небольшая дверь. Ювентин по-
стучался.
Дверь отворилась, и седой монах-привратник впустил
их в узкий и высокий подземный ход, прорытый уже не
в рассыпчатом, а зернистом туфе, достаточно рыхлом для
удобного прокапывания галерей.
Обе стены покрыты были от земли до потолка мрамор-
ными досками или тонкими плоскими черепицами, которы-
ми заделывались бесчисленные гробницы.
Иногда встречались им люди с лампадами. При мерца-
ющем свете Анатолий, остановившись на минуту, прочел
надпись, вырезанную на одной из плит: "Дорофей, сын
Феликса, покоится в месте прохладном, в месте светлом,
в месте мирном"-requiscit in loco refrign, luminis, pacis";
на другой плите: "Братья, не тревожьте сладчайшего сна
моего".
Смысл этих надписей был любовный и радостный.
"Софрония,-говорилось в одной,-милая, будь вечно
живою в Боге" - "Sophronia dulcis, semper vivis Deo",- и не-
много дальше - "Sophronia, vivis" - "Софрония, ты жи-
ва",-как будто писавший окончательно постиг, что смер-
ти нет.
Нигде не говорилось: "он погребен", а только "поло-
жен сюда-depositus". Казалось, что тысячи и тысячи лю-
дей, поколения за поколениями, лежат здесь, не умершие,
а уснувшие легким сном, полные таинственным ожиданием.
В углублениях стен стояли лампады, горевшие недвиж-
ным длинным пламенем в спертом воздухе, и красивые ам-
форы с благовониями. Только запах гнилых костей из ще-
лей гробов напоминал о смерти.
Подземные ходы шли в несколько ярусов, спускаясь
все ниже и ниже. Кое-где в потолке виднелось широкое от-
верстие отдушины - луминария,- выходившей в Кампанию.
Иногда слабый луч месяца, скользя в луминарий, оза-
рял мраморную доску с надписью.
В конце одного хода увидели они могильщика за рабо-
тою. С веселым лицом, напевая, ударял он железной кир-
кой в зернистый туф, который округлялся и принимал вид
свода над его головой.
Вокруг главного надзирателя могильщиков - фоссора,
человека в роскошной одежде, с хитрым и жирным лицом,
стояло несколько христиан. Фоссор, получив в наследство
целую галерею катакомб, имел право за деньги уступать
места, свободные для погребения, в принадлежавшем ему
участке; участок был очень выгоден, потому что здесь по-
коились мощи св. Лаврентия. Могильщик нажил себе со-
стояние. Теперь торговался он с богатым и скупым кожев-
ником Симоном. Арсиноя на минуту остановилась, прислу-
шиваясь.
- А далеко ли место от св. Лаврентия? - спрашивал
Симон недоверчиво, думая об огромных деньгах, которые
требовал фоссор.
- Не далеко: шесть локтей.
- Вверху или внизу?-не унимался покупщик.
- Одесную, одесную, так - наискосок. Говорю тебе,
место отличное, лишнего не беру. Сколько бы ни нагрешил,
все отпустится! Так прямо и войдешь со святыми в царст-
вие небесное.
И фоссор привычной рукой стал снимать с него мерку
для могилы, как портной для платья. Кожевник убеди-
тельно просил устроить ее попросторнее, чтобы лежать бы-
ло не тесно.
В это время подошла к могильщику бедно одетая ста-
рушка:
- Что тебе, бабушка?
- Деньги принесла, добавочные.
- Какие добавочные?
- За прямую могилу.
- А, помню. Что же в кривой не хочешь?
- Не хочу, отец мой,-и без того уже ноют кости...
В катакомбах, особенно поближе к мощам святых, так
дорожили каждым свободным уголком, что приходилось
устраивать немного искривленные могилы там, где распо-
ложение стен не позволяло другого устройства; кривые мо-
гилы покупались только бедными.
- Бог весть, думаю, сколько времени лежать до Во-
скресения,- объяснила старушка.- В кривую попадешь -
сначала-то оно, пожалуй, и ничего, а потом, как устанешь,
плохо...
Анатолий слушал и восхищался.
- Это гораздо любопытнее, чем таинства Митры,-
уверял он Арсиною, с легкомысленной улыбкой.-Жаль,
что я раньше не знал. Никогда не видывал я более весе-
лого кладбища!
Они вступили в довольно просторную усыпальницу.
Здесь горели бесчисленные лампады. Пресвитер отправлял
службу. Алтарем была верхняя плита гробницы мученика,
которая находилась под дугообразным сводом.
Было много молящихся в белых длинным одеждах. Все
лица казались радостными.
Мирра стала на колени. Она смотрела со слезами дет-
ской любви на изображение Пастыря Доброго на потолке
усыпальницы.
Здесь, в катакомбах, возобновлен был давно уже ос-
тавленный церковью обычай первых времен христианства.
по окончании службы братья и сестры приветствовали
друг друга "лобзанием мира". Арсиноя, следуя общему
примеру, поцеловала Анатолия.
Потом направились они все четверо из нижних ярусов
в верхние, откуда был ход в тайное убежище Ювентина,
покинутую языческую гробницу, колумбарий, в стороне от
Аппиевой дороги.
Здесь, в ожидании корабля, который должен был увез-
ти его в Египет, скрывался он от преследований матери,
доносившей на него чиновникам префекта, и жил с бого-
угодным старцем Дидимом из нижней Фиваиды. Ювентин
был в строгом послушании у старца.
Дидим, сидя на корточках в колумбарии, плел из иво-
вых прутьев корзину. Луч месяца, падая в узкую отдуши-
ну, озарял его седые, пушистые кудри и длинную бороду.
Сверху донизу в стенах гробницы были сделаны не-
большие углубления, похожие на гнезда в голубят-
не; в каждом из этих гнезд стояла урна с пеплом усоп-
шего.
Мирра, которую старик очень любил, благоговейно по-
целовала его морщинистую руку и попросила, чтобы он
рассказал что-нибудь об отцах-пустынниках.
Ничего ей так не нравилось, как эти странные и чудные
рассказы. С нежной старческой улыбкой тихонько гладил
он Мирру по волосам. Все расположились вокруг старца.
Он рассказывал им легенды о великих отшельниках
Фиваиды, Нитрии, Месопотамии. Мирра смотрела на него
горящими глазами, прижав к груди свои тонкие пальцы.
Улыбка слепого полна была детской нежности, и шелкови-
стые, мягкие седины окружали голову его, как сияние.
Все молчали. Слышался немолчный гул Рима.
Вдруг во внутреннюю дверь колумбария, сообщавшую-
ся с катакомбами, раздался тихий стук. Ювентин встал, по-
дошел к двери и спросил, не отпирая:
- Кто там?
Ему не ответили; но стук повторился еще более слабый,
как будто молящий.
Он осторожно приотворил дверь, отступил-и высокая
женщина вошла в колумбарий. Длинная, белая одежда оку-
тывала ее с головы до ног и опускалась на лицо. Она дви-
галась, как больная или очень старая. Все молча смотрели
на вошедшую.
Одним движением руки откинула она длинные складки,
свесившиеся на лицо - и Ювентин вскрикнул:
- Мать!
Женщина бросилась к ногам сына и обняла их.
Пряди седых волос, выбившись, падали на лицо, исху-
далое, бледное, жалкое, но все еще гордое.
Ювентин обнял голову матери и целовал ее.
- Ювентин! - позвал старец.
Юноша не ответил.
Мать говорила ему быстрым, радостным шепотом, как
будто они были одни:
- Я думала, что никогда не увижу тебя, сын мой! Хо-
тела ехать в Александрию - о, я нашла бы тебя и там,
в пустыне, но теперь, не правда ли, кончено? Скажи,
что ты не уйдешь. Подожди, пока я умру. Потом, как хо-
чешь...
Старец повторил:
- Ювентин, слышишь ли меня?
- Старик,-произнесла женщина, взглянув на слепо-
го,- ты не отнимешь сына у матери! Слушай,- если надо,
я отрекусь от веры отцов моих, уверую в Распятого, сдела-
юсь монахиней...
- Ты не разумеешь закона Христова, женщина! Мать
не может быть монахиней, монахиня не может быть ма-
терью.
- Я родила его в муках!..
- Ты любишь не душу, а тело его.
Женщина бросила на Дидима взгляд, полный бесконеч-
ной ненависти:
- Будьте же вы прокляты, с вашими хитрыми, лжи-
выми словами! - воскликнула она.- Будьте прокляты, от-
нимающие детей у матери, соблазняющие невинных, люди
в черных одеждах, боящиеся света небесного, слуги Распя-
того, ненавидящие жизнь, разрушители всего, что в мире
есть святого и великого!..
Лицо ее исказилось. Еще крепче прижалась она всем те-
лом своим к ногам сына и проговорила, задыхаясь:
- Я знаю, дитя мое... ты не уйдешь... ты не можешь...
Старец Дидим с посохом в руках стоял у открытой вну-
тренней двери колумбария, той, которая вела в катакомбы.
- Именем Бога живого, повелеваю тебе, сын мой, иди
за мною, оставь ее! - произнес он громко и торжественно.
Тогда женщина сама выпустила сына из объятий сво-
их и пролепетала чуть слышно:
- Ну, оставь... иди... если можешь...
Слезы Перестали струиться из глаз ее; руки беспомощ-
но упали на колени.
Она ждала.
- Помоги мне, Господи! - прошептал Ювентин, блед-
ный, подымая глаза к небу.
- "Если кто хочет идти за Мною и не возненавидит
отца и мать свою, и жену, и детей, и братьев, и сестер,
и самую жизнь свою, тот не может быть учеником Мо-
им",-произнес Дидим и, ощупью войдя в дверь, в послед-
ний раз обернулся к послушнику:
- Оставайся в мире, сын мой, и помни: ты отрекся от
Христа.
- Отче! Я-с тобой... Господи, вот я!-воскликнул
Ювентин и пошел за учителем.
Она не сделала ни одного движения, чтобы остановить
его, ни одна черта в ее лице не дрогнула.
Но, когда шаги их умолкли,- без звука, без стона, упа-
ла, как подкошенная.
- Отворите! Именем благочестивого императора Кон-
станция - отворите!
То были воины, посланные префектом по доносу Ювен-
тиновой матери, чтобы отыскать мятежных сабеллиан, ис-
поведников Единосущия, врагов императора.
Солдаты ударяли железным ломом в двери колумбария.
Здание дрожало. Стеклянные и серебряные урны с пеплом
умерших звенели жалобно. Воины уже сорвали половину
дверей.
Анатолий, Мирра и Арсиноя бросились во внутренние
галереи катакомб. Христиане бегали по узким подземным
ходам, как муравьи в разрытом муравейнике, устремляясь
к потайным дверям и лестницам, сообщавшимся с камено-
ломней.
Арсиноя и Мирра не знали в точности расположения ка-
такомб. Они заблудились и попали в самый нижний ярус,
находившийся в глубине пятидесяти локтей под землей.
Здесь трудно было дышать. Под ногами выступала болот-
ная вода. Изнеможенное пламя лампад тускнело. Зловоние
отравляло воздух. Голова у Мирры закружилась; она по-
теряла сознание.
Анатолий взял ее на руки. Каждое мгновение опасались
они натолкнуться на воинов. Была и другая опасность: вы-
ходы могли завалить, и они остались бы под землей зажи-
во погребенными.
Наконец Ювентин окликнул их:
- Сюда! Сюда!
Согнувшись, нес он на плечах своих старца Дидима.
Через несколько минут они достигли тайного выхода
в каменоломню и оттуда - в Кампанию.
Вернувшись домой, Арсиноя поспешно раздела и уло-
жила в постель Мирру, все еще не приходившую в себя.
В слабом мерцании зари, стоя на коленях, старшая се-
стра долго целовала неподвижные, худые и желтые, как
воск, руки девочки. Странное выражение было на лице
спящей. Никогда еще не дышало оно такою непорочной
прелестью. Все ее маленькое тело казалось прозрачным
и хрупким, как слишком тонкие стенки алебастровой амфо-
ры, изнутри озаренной огнем. Этот огонь должен был
потухнуть только с жизнью Мирры.
Поздно вечером, в болотистом дремучем лесу, недалеко
от Рейна, между военным укреплением Tres Tabernae
Три Таверны (лат.).
и римским городом Аргенторатум, недавно завоеванным
аламанами, пробирались два заблудившихся воина: один -
неуклюжий исполин с волосами огненного цвета и ребяче-
ски простодушным лицом, сармат на римской службе,
Арагарий, другой - худенький, сморщенный, загорелый
сириец, Стромбик.
Среди стволов, покрытых мхом и грибными наростами,
было темно; в теплом воздухе падал беззвучный дождь;
пахло свежими листьями берез и мокрыми хвойными игла-
ми; где-то вдали куковала кукушка. При каждом шелесте
или треске сухих веток Стромбик в ужасе вздрагивал
и хватался за руку спутника.
- Дядя, а дядя!
Арагария называл он дядей не по родству, а из друж-
бы: они были взяты в римское войско с двух противопо-
ложных концов мира; северный прожорливый и целомуд-
ренный варвар презирал сирийца, трусливого, сладостраст-
ного и умеренного в пище и питье, но, издеваясь, жалел
его, как ребенка.
- Дядя!-захныкал Стромбик еще жалобнее.
- Чего скулишь? Отстань!
- Есть в этом лесу медведи? Как ты думаешь, дядя?
- Есть,- отвечал Арагарий угрюмо.
- А что ежели мы встретим? А?
- Убьем, сдерем кожу, продадим и пропьем.
- Ну, а если не мы - его, а он нас?
- Трусишка! Сейчас видно, что христианин.
- Почему же христианин непременно должен быть
трусом? - обиделся Стромбик.
- Да ведь ты сам мне говорил, что в вашей книжке
сказано: "ударят тебя в левую щеку - подставь правую".
- Сказано.
- Ну, вот видишь. А ежели так, то и воевать не надо:
враг тебя в одну щеку, а ты ему другую. Трусы вы все -
вот что!
- Цезарь Юлиан - христианин, а не трус,- защи-
щался Стромбик.
- Знаю, племянничек,-продолжал Арагарий,-что
вы умеете прощать врагам, когда дело дойдет до сражения.
Эх, мокрые курицы! У тебя и весь живот-то не больше
моего кулака. Луковицу съешь - сыт на целый день. Отто-
го у тебя кровь, как болотная жижа.
- Ах, дядя, дядя,- промолвил Стромбик укоризнен-
но,- зачем ты напомнил о еде! Опять засосало под ложеч-
кой. Миленький, дай головку чесноку: я знаю, у тебя оста-
лась в мешке.
- Если я тебе последнее отдам, завтра мы в этом лесу
оба с голоду подохнем.
- Ой, тошно, тошно! Если сейчас не дашь, ослабею,
упаду и тебе придется меня на плечах нести.
- Ну тебя к черту,-ешь!
- И хлебца, хлебца! - молил Стромбик.
Арагарий отдал другу последний кусок солдатского су-
харя с проклятием. Сам он вчера вечером наелся, по край-
ней мере, на два дня, свиным салом и бобовою квашнею.
- Тише,- проговорил он, останавливаясь.- Труба!
Недалеко от лагеря. Надо держать к северу. Не медведей
боюсь,- продолжал Арагарий, задумчиво, немного помол-
чав.,- а центуриона.
Воины прозвали в шутку этого ненавистного центурио-
на Cedo Alteram - Давай-Новую, потому что он кричал
с радостным видом каждый раз, когда в руках его лоза,
которою он сек провинившегося солдата, ломалась: Cedo
Alteram! Эти два слова сделались кличкою.
- Я уверен,-произнес варвар,-Подай-Новую сдела-
ет с моей спиной то же, что дубильщик с бычачьей кожей.
Скверно, племянничек, скверно!
Они отстали от войска, потому что Арагарий, по своему
обыкновению, напился пьян до бесчувствия в ограблен-
ном селении, а Стромбика избили: маленький сириец хотел
насильно добиться благосклонности красивой франкской
девушки; шестнадцатилетняя красавица, дочь убитого вар-
вара, дала ему такие две пощечины, что он упал на-
взничь,- и потом истоптала его своими белыми могучими
ногами. "Это не девка, а дьявол,- рассказывал Стром-
бик; - я только ущипнул ее, а она мне едва все ребра не
переломала".
Звук трубы становился явственнее.
Арагарий нюхал ветер, как ищейка. Потянуло дымом:
должно быть, близко были костры римского лагеря.
Сделалось так темно, что они едва различали дорогу;
тропинка исчезла в болоте; они прыгали с кочки на кочку.
Подымался туман. Вдруг с огромной ели, у которой ветви
увешены были мхом, похожим на пряди длинных седых во-
лос, что-то вспорхнуло, с криком и шелестом. Стромбик
присел от испуга. То был тетерев.
Они совсем заблудились.
Стромбик влез на дерево.
- Костры к северу. Недалеко. Там большая река.
- Рейн! Рейн! - воскликнул Арагарий.- Идем ско-
рее!
Они начали пробираться между вековыми березами
и елями.
- Дядя, тону!-захныкал Стромбик.- Кто-то меня
за ноги тащит. Где ты?
Арагарий с большим трудом помог ему выйти из боло-
та и, ругаясь, взял себе на плечи. Сармат ощупал ногами
старые полусгнившие бревна гати, проложенной римля-
нами.
Гать привела их к большой дороге, недавно прорублен-
ной в лесу войсками Севера, полководца Юлиана.
Варвары, чтобы пересечь дорогу, завалили ее, по своему
обыкновению, срубленными стволами.
Пришлось перелезать через них; эти огромные беспо-
рядочно наваленные деревья, иногда гнилые, только свер-
ху покрытые мхом и рассыпавшиеся от прикосновения но-
ги, иногда твердые, вымокшие от дождя и скользкие, за-
трудняли каждый шаг. И по таким дорогам, под вечным
страхом нападения, должно было двигаться тринадцатиты-
сячное войско Юлиана, которого все полководцы импера-
тора, кроме Севера, изменнически покинули.
Стромбик хныкал, привередничал и проклинал това-
рища:
- Не пойду дальше, язычник! Лягу в болото и сдох-
ну; по крайней мере лица твоего окаянного не увижу.
У, нехристь! Сейчас видно, что креста на тебе нет. Христи-
анское ли дело,-шляться по таким дорогам ночью? И ку-
да лезем? Прямо под розги богопротивному центуриону. Не
пойду я дальше!..
Арагарий потащил его насильно и, как только дорога
стала ровнее, опять ПОНЕС на плечах товарища, который со-
противлялся, ругал и щипал его.
Через некоторое время Стромбик уснул невинным сном
на спине "язычника".
В полночь пришли они к воротам римского стана. Все
было тихо. Подъемный мост через глубокий ров давно
сняли.
Друзьям пришлось ночевать в лесу, у задних "декуман-
ских" ворот.
На заре прозвучала труба. В туманном лесу, пахнув-
шем гарью, еще пел соловей; он умолк, испуганный воин-
ственным звуком. Арагарий, проснувшись, почувствовал
запах горячей солдатской похлебки и разбудил Стромбика.
Обоим так хотелось есть, что, несмотря на сучковатую ло-
зу, которой успел вооружиться ненавистный центурион По-
дай-Новую, вошли они в лагерь и присели к общему котлу.
В главной палатке, у преторианских ворот, цезарь Юли-
ан бодрствовал.
С того дня, как он в Медиолане наречен был цезарем,
благодаря покровительству императрицы Евсевии, с рев-
ностью предавался он военным упражнениям; не только
изучал, под руководством вождя Севера, военное искус-
ство, но хотел знать в совершенстве и то, что составляло
ремесло простых солдат: под звуки медной трубы, в уны-
лых казармах, на марсовом поле, вместе с новобранцами,
по целым дням учился ходить в строю правильным ша-
гом, стрелять из лука и пращи, бегать под тяжестью пол-
ного вооружения, перепрыгивать плетни и рвы. Преодоле-
вая монашеское лицемерие, пробуждалась в юноше кровь
Константинова рода-целого ряда поколений суровых, уп-
рямых воинов.
- Увы, божественный Ямвлик и Платон, если бы ви-
дели вы, что сталось с вашим питомцем!-восклицал он
иногда, вытирая пот с лица; и, указывая на тяжелые мед-
ные доспехи, говорил учителю:
- Не правда ли. Север, оружие это так же мало при-
стало мне, мирному ученику философов, как седло корове?
Север, ничего не отвечая, лукаво усмехался: он знал,
что эти вздохи и жалобы - притворство; на самом деле
цезарь радовался своим быстрым успехам в военной науке.
За несколько месяцев так изменился он, вырос и воз-
мужал, что многие с трудом узнавали в нем прежнего за-
худалого "маленького грека", как некогда, в насмешку, зва-
ли его при дворе Констанция: только глаза Юлиана горели
все тем же странным, слишком острым, как будто лихора-
дочным, огнем, который делал их памятными для всякого,
даже после мгновенной встречи.
Он чувствовал себя с каждым днем сильнее, не только
телом, но и духом. Первый раз в жизни испытывал сча-
стье простой любви простых людей. Легионерам сначала
понравилось то, что настоящий цезарь, двоюродный брат
Августа, учится военному ремеслу в казармах, не стыдясь
грубой солдатской жизни. Суровые лица старых воинов
озарялись нежной улыбкой, когда любовались они возра-
стающей ловкостью цезаря и, вспоминая собственную мо-
лодость, удивлялись быстрым успехам Юлиана. Он подхо-
дил, заговаривал с ними, выслушивал рассказы о старых
походах, советы, как подвязывать панцирь, чтобы не терли
ремни, как ставить ногу, чтобы не уставать при больших
переходах. Распространялась молва о том, что император
Констанций послал неопытного юношу в Галлию к варва-
рам на смерть, "на убой", чтобы освободиться от соперни-
ка,- что полководцы, по наущению придворных евнухов,
изменяют цезарю. Это еще усилило любовь солдат к Юли-
ану.
С осторожной вкрадчивостью, с умением заискивать,
которым одарило его монашеское воспитание, делал он все,
чтоб укрепить в войсках любовь к себе, вражду к импера-
тору. Говорил им о своем брате Констанции, с двусмыс-
ленным, лукавым смирением потупляя взоры, принимая
вид жертвы.
Пленять, влюблять в себя воинов бесстрашием тем лег-
че было цезарю, что смерть в бою казалась ему завидною,
сравнительно с той бесславною казнью, которая постигла
брата его,- которую, быть может, и ему готовил Август.
Юлиан устроил свою жизнь по образцу древних рим-
ских полководцев; стоическая мудрость евнуха Мардония
помогла ему с раннего детства отучиться от роскоши.
Он спал меньше простого солдата, и то не на постели,
а на жестком ковре с длинной шерстью - субурре. Первую
часть ночи посвящал отдыху; делам военным
и государственным; третью - музам.
Любимые книги не покидали его в походах,Он вдохно-
влялся то Марком Аврелием, то Плутархом, то Светонием,
то Катоном Цензором. Днем старался исполнить то, о чем
мечтал ночью над книгами.
В то памятное утро, перед Аргенторатским сражением,
услышав зорю, Юлиан поспешно облекся в полное воору-
жение и велел привести коня.
Затем удалился в самое скрытое место палатки. Здесь
было маленькое изваяние Меркурия с кадуцеем, бога дви-
жения, удачи и веселья,-окрыленного, летящего. Юлиан
стал перед ним на колени и бросил на жертвенный тре-
ножник несколько зерен фимиама. По направлению дыма
цезарь, гордившийся познаниями в искусстве прорицате-
лей, старался угадать, счастливый или несчастный день
предстоит. Ночью слышал он трижды крик ворона с пра-
вой стороны - зловещая примета.
Он был так убежден, что его неожиданные военные уда-
чи в Галлии - дело рук не человеческих, что с каждым
днем становился суевернее.
Выходя из шатра, споткнулся о деревянную переклади-
ну, служившую порогом. Лицо его омрачилось. Все пред-
знаменования были неблагоприятные. Втайне он решил от-
ложить сражение до следующего дня.
Войско выступило. Дорога через лес была трудная; на-
валенные стволы преграждали ее.
День обещал быть жарким. Римляне сделали только
половину пути, и до войска варваров, расположенного на
левом берегу Рейна, на большой пустынной равнине близ
города Аргенторатума, оставалось еще двадцать одна ты-
сяча шагов,- когда наступил полдень.
Солдаты утомились.
Как только вышли они из лесу, цезарь собрал их
и расположил кругами, как зрителей в амфитеатре, так что
он сам находился в средоточии кругов, а центурии и когор-
ты расходились от него, как лучи: это был обычный поря-
док, рассчитанный на то, чтобы наибольшее число людей
могло слышать речь полководца.
В простых, кратких словах объяснил он им, что время
дня уже позднее, и утомление может помешать успеху, что
благоразумнее расположиться лагерем в том месте, кото-
рое они заняли, отдохнуть и на следующее утро, со свежи-
ми силами, вступить в сражение.
В войске поднялся ропот. Солдаты ударяли копьями
в щиты, что было знаком нетерпения,- и требовали кри-
ками, чтобы он вел их немедленно в битву. Цезарь по вы-
ражению лиц понял, что не ДОлЖНО противиться. Он чув-
ствовал в толпе тот, знакомый ему, грозный трепет, кото-
рый необходим для побед и, при малейшей неосторожности,
может превратиться в возмущение.
Он вскочил на коня и подал знак: войско снова высту-
пило.
Когда послеполуденное солнце начало склоняться, до-
стигли они равнины Аргенторатума. Между невысокими
холмами светлел Рейн. К югу чернели покрытые лесом
Вогезы. Стрижи носились над поверхностью величествен-
ной и пустынной германской реки; ивы наклоняли к ней
бледные ветви.
Вдруг, на ближнем холме, появились три всадника: то
были варвары.
Римляне остановились и начали строиться в боевой
порядок. Юлиан, окруженный шестьюстами закованных
в железо всадников - клибанариев, предводительствовал
конницей на правом крыле; на левом - старый, опытный
полководец Север, которого молодой цезарь слушался во
всем, управлял пехотою. Против Юлиана варвары выстави-
ли конницу. Во главе был сам аламанский король Хнодо-
мар. Против Севера- молодой Хнодомаров племянник,
Атенарик, с пехотой.
Военные рога, медные трубы, загнутые букцины гряну-
ли; значки, с именами когорт, пурпурные драконы, рим-
ские мерные орлы во главе легионов сдвинулись; впереди,
со спокойными и суровыми лицами, выступали мерными тя-
желыми шагами, от которых земля дрожала и гудела, при-
выкшие к победам, секироносцы и примопиларии.
Вдруг пехота Севера на левом крыле остановилась. Вар-
вары, спрятавшиеся во рву, неожиданно выскочили из за-
сады и напали на римлян. Юлиан издали увидел смятение
и бросился на помощь. Он старался успокоить солдат и об-
ращался то к одной, то к другой когорте, подражая сжато-
му и сильному слогу Юлия Цезаря. Когда произносил он
"exurgamus, viri fortes"
"восстанем, храбрые мужи" (лат.).
или "advenit, socii, ]uslum pugnandi
;am tempus",-
"настало, соратники, время боев справедливых" (лат.).
эTOT двадцатишестилетний юноша думал
с гордостью: "теперь я похож на такого-то или такого
древнего героя!" Он был мысленно, и в самом пылу сра-
жения окружен книгами, радуясь, что все происходит имен-
но так, как описывают Тит Ливий, Плутарх, Саллюстий.
Опытный Север умерял его пыл своим мудрым спокойстви-
ем и, давая цезарю некоторую свободу, не выпускал из рук
своих главного управления войском.
Засвистели стрелы, варварские копья, бросаемые на
длинных арканах, огромные камни из боевых метательных
снарядов.
Римляне увидели, наконец, лицом к лицу этих страш-
ных и таинственных людей севера, обитателей дремучих
зарейнских лесов, о которых ходило столько невероятных
слухов. Здесь были чудовищные вооружения; у некото-
рых громадные голые спины, вместо одежды, покрыты бы-
ли медвежьими шкурами, а вместо шлема - над косматой
головой возвышалась открытая пасть зверя с белыми клы-
КаМИ; у других над касками торчали рога оленей и быков.
Аламаны так презирали смерть, что кидались в битву, со-
вершенно голые, только с мечом и копьем; рыжие волосы
их связывались узлом на макушке и ниспадали сзади, на
шею, огромным чубом или косою, похожей на гриву; белые
усы, выделяясь на красных лицах, висели двумя длинными
концами. Многие были так дики, что, не ведая употребле-
ния железа, сражались копьями с наконечниками из рыбьей
кости, смоченными смертоносным ядом, который делал
их опаснее железа: достаточно было одного укола этих
страшных игл, чтобы человек умер медленной смертью
в невыразимых муках; вместо лат покрыты они были с го-
ловы до ног тонкими роговыми слоями из лошадиных ко-
пыт, крепко пришитыми к льняной ткани; в таком уборе
казались эти неведомые дикари странными чудовищами,
покрытыми птичьими перьями и рыбьей чешуей. Тут был
и сакс с бледно-голубыми глазами: его не устрашало ника-
кое море, но он боялся земли, по которой ступал; и старый
сикамбр: он обстриг себе волосы после поражения в знак
горя и теперь снова их отращивал; и герул, с глазами
мутно-зелеными, почти такого же цвета, как воды океана,
на отдаленном заливе которого он обитал; и бургунд, и ба-
тав, и сармат; и еще-безыменные, полузвери, полулюди:
ужасные лица их римляне видели только перед смертью.
Примопиларии, соединив щиты, образовали медную
сплошную стену, несокрушимую ни для каких ударов, мед-
ленно двигавшуюся. Аламаны бросились на нее, с криками,
подобными реву медведей. Начался рукопашный бой -
грудь с грудью, щит со щитом. Пыль поднялась над равни-
ной, заслоняя солнце.
В это мгновение, на правом крыле войска, железная кон-
ница клибанариев дрогнула и обратилась в бегство. Она
могла растоптать задние легионы. Там, сквозь тучи стрел
и копий, на пыльном солнце сверкала огненная головная
повязка исполинского короля Хнодомара.
Юлиан прискакал туда вовремя. Он понял хитрость:
пехотинцы варваров, нарочно поставленные между конями
всадников, подползали под ноги римских коней и распары-
вали им животы короткими мечами; кони падали и увле-
кали за собой железных катафрактов, которые не могли
подняться, удрученные тяжестью лат.
Юлиан стал поперек дороги, чтобы или остановить бе-
жавшую конницу, или быть ею растоптанным. С конем це-
заря столкнулся конь бежавшего трибуна клибанариев. Он
узнал Юлиана и остановился, бледнея от стыда и страха.
Вся кровь бросилась в лицо Юлиану. Вдруг забыл он свои
книжные правила, наклонился, схватил беглеца за горло
и закричал голосом, который ему самому показался чужим
и диким: "Tpycl"
И цезарь повернул его лицом к врагам.
Тогда все катафракты остановились, узнали разорван-
ного в сражениях цезарского пурпурного дракона-и ус-
тыдились. В одно мгновение железная громада с грохотом
отхлынула и устремилась назад, к варварам.
Все смешалось. Копье ударило Юлиана в грудь; его
спас лишь панцирь; стрела просвистела над ухом, так что
перьями задела ему щеку.
В это мгновение, на помощь слабевшей коннице, Север
послал страшные легионы корнутов и браккатов, полуди-
ких римских союзников. У них был обычай петь военный
гимн - баррит, только в последнем смертном ужасе и опья-
нении битвы.
Корнуты и браккаты затянули песню глухо и жалобно:
первые звуки были тихи, как ночной шелест листьев; но
мало-помалу песня становилась громче, торжественнее
и грознее; наконец, превратилась в неистовый рев, подоб-
ный реву разъяренных волн океана, разбивающихся об
утесы. Этой песней они опьянили себя до исступления.
Юлиан перестал видеть и понимать: чувствовал только
сильную жажду и боль от усталости в правой руке, держав-
шей меч; время для него исчезло. Но Север, не теряя при-
сутствия духа, управлял сражением с мудростью.
С недоумением и отчаянием заметил цезарь огненно-
желтую повязку тучного Хнодомара в самой середине,
в сердце войска: варварская конница врезалась в него кли-
ном. Юлиан подумал: "Кончено -погибло все!" Вспомнил
зловещие предзнаменования утра и обратился с последней
молитвой к богам: "помогите,-ибо если не я, то кто же
восстановит на земле вашу власть, олимпийцы^"
В середине войска были старые воины легиона петулан-
тов - "кипящих", названных так за отвагу; Север рассчи-
тывал на них и не ошибся. Один из петулантов восклик-
нул:
- Viri fortissimi! Мужи храбрейшие! Не выдадим Ри-
ма и цезаря. Умрем за Юлиана1
- Да здравствует цезарь Юлиан! За Рим! За
Рим!
И старики, поседевшие под знаменами, еще раз пошли
на смерть, суровые и спокойные.
Юлиан со слезами восторга бросился к ним, чтобы
умереть вместе с ними. И опять почувствовал он, как сила
простой любви, сила народа подымает его.
Ужас пронесся над полчищами варваров: они дрогнули
и побежали.
И медные орлы легионов с хищными клювами, с рас-
простертыми крыльями, грозно сверкавшими на солнце
сквозь пыль, полетели еще раз, возвещая бегущим племе-
нам победу Вечного Города.
Аламаны и франки умирали, сражаясь до последнего
вздоха.
Варвар, стоя одним коленом в луже крови, все еще по-
дымал ослабелой рукой притупленный меч или обломок
копья; в потухавших глазах не было ни страха, ни отчая-
ния, а только жажда мести.
Даже те, которых считали убитыми, вставили с земли,
полурастоптанные, хватали зубами ноги врагов и впива-
лись в них с такой силой, что римляне волочили их по
земле.
Шесть тысяч северных мужей пало на поле сражения,
или потонуло в Рейне.
В тот вечер, когда цезарь Юлиан стоял на холме, окру-
женный, как ореолом, лучами заходящего солнца, привели
к нему пойманного на правом берегу короля Хнодомара; он
тяжело дышал, тучный, потный и бледный; руки были свя-
заны за спиной; он стал на колени перед своим победите-
лем - и двадцатишестилетний римский цезарь положил
свою маленькую руку на косматую рыжую гриву короля-
варвара.
Было время жатвы винограда. Целый день звучали пес-
ни богу Вакху по веселому побережью Партенопеи.
В любимом загородном месте римлян, Байях близ Неа-
поля, знаменитых своими целебными серными ваннами,
Байях, о которых еще поэты времен Августа пели: "Nullus
in orbe locus Bails praeeucet amoenis",-
"С Байями место любое красой сравниться не может" (лат.).
праздные люди
наслаждались природой, такой же ленивой и сладостраст-
ной, как сами они.
Ни одна тень монашеского века не легла еще на зали-
тое солнцем побережье между Везувием и Мизенским мы-
сом; христианства не отрицали здесь, но отделывались от
него шуткой; блудницы здесь не каялись,- скорее честные
женщины стыдились добродетели своей, как устаревшего
обычая. Когда долетали сюда слухи о пророчествах сивилл,
грозивших кончиной мира, о ханжестве и злодействах Кон-
станция, о персах, надвигавшихся с Востока, о тучах вар-
варов, растущих с севера, о затворниках, потерявших образ
человеческий в пустынях Фиваиды,- счастливые обитате-
ли этих мест, закрыв глаза, вдыхали тонкий аромат фа-
лернских гроздий и утешались эпиграммами, во вкусе Ти-
булла и Проперция, которые посылали друг другу в пода-
рок:
Calet unda, friget aethra,
Sirnue innatet choreis
Amathusium renidens,
Salis arbitra et vaporis
Нагревается волна, мерзнут небеса,
Как только поплывут хороводы
В лучах Венеры,
Моря и туманов повелительница,
Цветок небесный, Диона (лат.).
Что-то старческое и, вместе с тем, ребяческое было на
самых веселых лицах этих последних эпикурейцев. Ни све-
жая соленая вода морских волн, ни кипящие серные струи
Байских источников не давали исцеления дряблым, зяб-
ким телам этих молодых людей, лысых, беззубых в два-
дцать лет, состарившихся от разврата своих предков, пре-
сыщенных словесностью, мудростью, женщинами, древними
подвигами и новыми пороками, остроумных и бессильных,
у которых в жилах была бледная кровь запоздалых поко-
лений.
В одном из самых уютных и цветущих уголков, между
Байями и Путеоли, среди плоских черных вершин южных
сосен, белели мраморные стены виллы.
У открытого окна, выходившего в море, так что из
комнаты не было видно ничего, кроме неба и моря, лежала
на постели Мирра.
Врачи не понимали ее болезни. Арсиноя, видя, как день
ото дня сестра ее чахнет, увезла ее из Рима на берег моря.
Несмотря на болезнь, Мирра, подражая монахиням,
соблюдая строгий пост, сама убирала комнату, носила
воду, даже пробовала мыть белье и стряпать; долго не сог-
лашалась лечь; проводила ночи в молитвах и бдении. Од-
нажды Арсиноя узнала случайно, что больная носит на
голом теле власяницу. Из маленькой спальни своей велела
она вынести все, кроме ложа с простым деревянным кре-
стом в изголовьи. Комната с голыми стенами сделалась по-
хожей на келью. Невозможно было бороться с кротким
упорством больной.
Скука исчезла из жизни Арсинои, от надежды перехо-
дила она к отчаянию, и хотя любила сестру не больше,
чем прежде, но только теперь, казалось ей, под страхом
вечной разлуки, поняла всю силу этой любви.
Иногда смотрела подолгу на тонкое, исхудалое лицо
Мирры, дышавшее неземной прелестью, на маленькое тело
ее, сгоравшее от внутреннего жара. Когда больная упор-
но отказывалась от лекарств и пищи, предписанных врача-
ми, Арсиноя говорила с досадой:
- Разве я не вижу, Мирра? Ты хочешь умереть...
- Не все ли равно, жить или умереть? - отвечала де-
вушка с такой ясностью, что Арсиноя не знала, что отве-
тить,
- Ты не любишь меня!-упрекала она сестру, удер-
живая слезы обиды.
Но Мирра ласкалась к ней с бесконечной нежностью:
- Ты не знаешь, как я тебя люблю. О, если бы ты
только могла!..
Она не договаривала и молча смотрела на нее долгим,
пристальным взором, как будто хотела сказать ей что-то
и не смела. Арсиноя чувствовала в этом взоре непреклон-
ную мольбу и все-таки не говорила с ней о вере, не имела
духа открыть ей свои сомнения, отнять у нее, может быть,
безумную надежду.
Мирра ослабевала с каждым днем, таяла, как воск го-
рящей свечи, но становилась,-- чем слабее, тем радостнее.
Иногда их посещал Ювентин, который бежал из Рима,
боясь преследований матери, и ждал вместе со старцем Ди-
димом в Неаполе отплытия корабля в Александрию.
Он читал Евангелие, рассказывал легенды об отцах-
пустынниках,- о трех женах, которые много лет, не видя ли-
ца человеческого, жили, голые, как в раю, под сенью зеленых
ветвей, на дне оврага, на берегу студеного ключа; вечно ра-
достные, днем и ночью славя Бога, пи...
