Дмитрий Сергееевич Мережковский. Юлиан Отступник
сторінка №9
...по старому. Содействовал обращениюмногих галилеян в эллинскую веру.
Он сделался главным жрецом знаменитого храма фи-
никийской богини Астарты-Атагартис, той самой, которой
служил в детстве. Храм был расположен на половине пу-
ти между Халкедоном и Никомедией, на высоком уступе,
вдающемся в волны Пропонтиды; место называлось Гар-
гария. Сюда стекались богомольцы со всех концов света,
почитатели Афродиты-Астарты, богини смерти и сладо-
страстия.
В одной из обширных зал Константинопольского двор-
ца Юлиан занимался государственными делами.
Между порфировых столбов крытого хода сияло блед-
но-голубое море. Он сидел перед круглым мраморным сто-
лом, заваленным папирусными и пергаментными свитками.
Скорописцы, наклонив головы, поскрипывали египетскими
тростниками - перьями. Лица у чиновников были заспан-
ные; они не привыкли вставать так рано. Немного по-
одаль, новый архиерей Гэкеболий и чиновник Юний Мав-
рик, придворный щеголь с желчным, сухим и умным ли-
цом, с брезгливыми складками вокруг тонких губ,- разго-
варивали шепотом.
Юний Маврик, среди всеобщего суеверия, был одним
из последних поклонников Лукиана, великого насмешника
Самозатского, творца язвительных диалогов, который из-
девался надо всеми святынями Олимпа и Голгофы, над
всеми преданиями Эллады и Рима.
Ровным голосом диктовал Юлиан послание верховному
жрецу Галатии, Арказию:
"Не дозволяй жрецам посещать зрелища, пить в каба-
ках, заниматься унизительными промыслами; послушных
награждай, непослушных наказывай. В каждом городе уч-
реди странноприимные дома, где пользовались бы нашими
щедротами не только эллины, но и христиане, и иудеи, и
варвары. Для ежегодной раздачи бедным в Галатии назна-
чаем тридцать тысяч мер пшеницы, шестьдесят тысяч
ксэстов вина; пятую часть раздавай бедным, живущим при
храмах, остальное-странникам и нищим: стыдно лишать
эллинов пособий, когда у иудеев нет вовсе нищих, а без-
божные галилеяне кормят и своих, и наших, хотя поступа-
ют, как люди, обманывающие детей лакомствами: начина-
ют с гостеприимства, с милосердия, с приглашений на ве-
чери любви, называемые у них Тайнами, и, мало-помалу,
вовлекая верующих в богопротивное нечестие, кончают
постами, бичеваниями, истязаниями плоти, ужасом ада,
безумием и лютою см'ертью; таков обычный путь этих че-
ловеконенавистников, именующих себя братолюбцами.
Победи их милосердием во имя вечных богов. Объяви по
всем городам и селам, что такова моя воля; объясни граж-
данам, что я готов прийти к ним на помощь во всяком
деле, во всякий час. Но если хотят они стяжать особую
милость мою,- да преклонят умы и сердца единодушно
перед Матерью богов, Диндименою Пессинунтскою,- да
воздадут ей честь и славу во веки веков".
Последние слова приписал он собственной рукой.
Между тем подали завтрак - простой пшеничный хлеб,
свежие оливки, легкое белое вино. Юлиан пил и ел, не
отрываясь от работы; он вдруг обернулся и, указывая на
золотую тарелку с оливками, спросил старого любимого
раба своего, привезенного из Галлии, который всегда при-
служивал ему за столом:
- Зачем золото? Где прежняя, глиняная?
- Прости, государь,- разбилась...
- Вдребезги?
- Нет, только самый край.
- Принеси же.
Раб побежал и принес глиняную тарелку с отбитым
краем.
- Ничего, еще долго прослужит,-сказал Юлиан и
улыбнулся доброй улыбкой.
- Я заметил, друзья мои, что сломанные вещи служат
дольше и лучше новых. Признаюсь, это слабость моя:
я привыкаю к старым вещам, в них есть для меня особая
прелесть, как в старых друзьях. Я боюсь новизны, нена-
вижу перемены; старого всегда жаль, даже плохого; ста-
рое - уютно и любезно...
Он рассмеялся собственным словам:
- Видите, какие размышления приходят иногда по по-
воду разбитой глиняной посуды!
Юний Маврик дернул Гэкеболия за край одежды:
- Слышал? Тут вся природа его: одинаково бережет
и свои разбитые тарелки, и своих полумертвых богов. Вот
что решает судьбы мира!..
Юлиан увлекся; от эдиктов и законов перешел он к за-
мыслам будущего: во всех городах Империи предполагал
завести училища, кафедры, чтения, толкования эллинских
догматов, установленные образцы молитв, эпитимьи, фило-
софские проповеди, убежища для любителей целомудрия,
для посвятивших себя размышлениям.
- Каково? -.прошептал Маврик на ухо Гэкебо-
лию:-монастыри в честь Афродиты и Аполлона. Час
от часу не легче!..
- Да, все это, друзья мои, исполним мы с помощью
богов,- заключил император.- Галилеяне желают уве-
рить мир, что им одним принадлежит милосердие; но ми-
лосердие принадлежит всем философам, каких бы богов ни
чтили они. Я пришел, чтобы проповедовать миру новую
любовь, не рабскую и суеверную, а вольную и радостную,
как небо олимпийцев!..
Он обвел всех испытующим взглядом. На лицах чинов-
ников не было того, чего он искал.
В залу вошли выборные от христианских учителей ри-
торики и философии. Недавно был объявлен эдикт, воспре-
щавший галилейским учителям преподавание эллинского
красноречия; христианские риторы должны были или от-
речься от Христа, или покинуть школы.
Со свитком в руках подошел к Августу один из выбор-
ных - худенький, растерянный человек, похожий на ста-
рого облезлого попугая, в сопровождении двух неуклюжих
и краснощеких школьников.
- Помилосердствуй, боголюбивейший!
- Как тебя зовут?
- Папириан, римский гражданин.
- Ну вот, видишь ли, Папириан любезный, я не же-
лаю вам зла. Напротив. Оставайтесь галилеянами.
Старик упал на колени и обнял ноги императора:
- Сорок лет учу грамматике. Не хуже других знаю
Гомера и Гесиода...
- О чем ты просишь? - произнес Август, нахмурив-
шись.
- Шесть человек детей, государь,- мал-мала меньше.
Не отнимай последнего куска. Ученики любят меня. Рас-
спроси их... Разве я чему-нибудь дурному?..
Папириан не мог продолжать от волнения; он указы-
вал на двух учеников, которые не знали, куда спрятать
руки, и стояли, выпучив глаза, сильно и густо краснея.
- Нет, друзья мои! - перебил император тихо и твер-
до.- Закон справедлив. Я считаю нелепым, чтобы хри-
стианские учителя риторики, объясняя Гомера, отвергали
тех самых богов, которых чтил Гомер. Если думаете, что
наши мудрецы сплетали только басни - ступайте лучше
в церкви объяснять Матфея и Луку! Заметьте, галилея-
не,- я делаю это для вашего же собственного блага...
В толпе риторов кто-то проворчал себе под нос:
- Для собственного блага поколеем с голоду!
- Вы боитесь осквернить себя жертвенным мясом или
жертвенною водою, учители христианские,-продолжал
император невозмутимо,- как же не боитесь вы осквер-
нить себя тем, что опаснее всякого мяса и воды,- ложной
мудростью? Вы говорите: "блаженны нищие духом". Будь-
те же нищими духом. Или вы думаете, я не знаю вашего
учения? О, знаю лучше, чем кто-либо из вас! Я вижу
в галилейских заповедях такие глубины, какие вам не сни-
лись. Но каждому свое: оставьте нам нашу суетную муд-
рость, нашу бедную эллинскую ученость. На что вам эти
зараженные источники? У вас есть мудрость высшая.
У нас царство земное, у вас - небесное. Подумайте: цар-
ство небесное - это не мало для таких смиренных и не-
стяжательных людей, как вы. Диалектика возбуждает
только охоту к вольнодумным ересям. Право!.. Будьте про-
сты, как дети. Не выше ли всех платоновых диалогов бла-
годатное невежество капернаумских рыбаков? Вся муд-
рость галилеян состоит в одном: веруй! Если бы вы были
настоящими христианами, то благословили бы мой закон.
Ныне же возмущается в вас не дух, а плоть, для коей
грех сладок. Вот все, что я имел вам сказать, и наде-
юсь, вы извините меня и согласитесь, что римский импе-
ратор больше заботится о спасении ваших душ, чем вы
сами.
Он прошел через толпу риторов, спокойный и доволь-
ный своею речью.
Папириан по-прежнему, стоя на коленях, рвал свои
жидкие седые кудри.
- За что? Матерь Небесная, за что такое попущение?
Оба ученика, видя горе наставника, вытирали выпучен-
ные глаза неуклюжими красными кулаками.
Кесарь помнил бесконечные распри православных и
ариан, которые происходили на Миланском соборе при
Констанции. Он задумал воспользоваться этой враждою
для своих целей и решил созвать, подобно своим христи-
анским предшественникам, Константину Великому и Кон-
станцию, церковный собор.
Однажды, в откровенной беседе, объявил удивленным
друзьям, что, вместо всяких насилий и гонений, хочет
дать галилеянам свободу исповедания, возвратить из ссыл-
ки донатистов, семириан, маркионитов, монтанистов, цеци-
лиан и других еретиков, изгнанных постановлениями собо-
ров при Константине и Констанции. Он был уверен, что
нет лучшего средства погубить христиан. "Увидите, дру-
зья мои,- говорил император,- когда все они вернутся на
свои места,- такая распря возгорится между братолюбца-
ми, что они растерзают друг друга, как хищные звери, и
предадут бесславию имя Учителя своего скорее, чем я
мог бы этого достигнуть самыми лютыми казнями!"
Во все концы Римской империи разослал он указы
и письма, разрешая изгнанным клирикам возвратиться без-
боязненно, Объявлялась свобода вероисповедания. Вместе
с тем мудрейшие учителя галилейские приглашались ко
двору в Константинополь для некоторого совещания по де-
лам церковным. Большая часть приглашенных не ведала
в точности ни цели, ни состава, ни полномочий собрания,
так как все это было означено в письмах с преднамерен-
ной неясностью. Многие, угадывая хитрость Богоотступ-
ника, под предлогом болезни или дальнего расстояния,
вовсе не явились на зов.
Утреннее голубое небо казалось темным по сравнению
с ослепительно белым мрамором двойного ряда столбов,
окружавшего большой двор - Константинов атриум. Бе-
лые голуби, с радостным шелковым шелестом крыльев, ис-
чезали в небе, как хлопья снега. Посередине двора, в свет-
лых брызгах фонтана, виднелась Афродита Каллипига;
влажный мрамор серебрился, как живое тело. Монахи,
проходя мимо нее, отвертывались и старались не видеть;
но она была среди них, лукавая и нежная.
Не без тайного намерения выбрал Юлиан такое стран-
ное место для церковного собора. Темные одежды иноков
казались здесь еще темнее, истощенные лишениями, озлоб-
ленные лица еретиков-изгнанников - еще более скорбны-
ми; как черные безобразные тени, скользили они по сол-
нечному мрамору.
Всем было неловко; каждый старался принять вид рав-
нодушный, даже самонадеянный, притворяясь, что не уз-
нает соседа - врага, которому он, или который ему испор-
тил жизнь, а между тем украдкой кидали они друг на
друга злые, пытливые взоры.
- Пречистая Матерь Божия1 Что же это такое? Куда
мы попали? - волновался престарелый дородный епископ
себастийский, Евстафий.-Пустите, пустите меня!..
- Тише, друг мой,- уговаривал его начальник при-
дворных копьеносцев, варвар Дагалаиф, вежливо отстра-
няя от двери.
- Не участник я в соборе еретическом. Пустите!
- По воле всемилостивейшего кесаря, все пришедшие
на собор...- возражал Дагалаиф, удерживая епископа
с непреклонною лаской.
- Не собор, а вертеп разбойничий!-негодовал Ев-
стафий.
Среди христиан нашлись веселые люди, которые под-
смеивались над провинциальной наружностью, одышкой
и сильным армянским выговором Евстафия. Он совсем
оробел, притих и забился в угол, только повторяя с от-
чаянием:
- Господи! И за что мне сие?..
Евандр Никомедийский тоже раскаивался, что пришел
сюда и привел Дидимова послушника, только что приехав-
шего в Константинополь, брата Ювентина.
Евандр был великий догматик, человек ума проница-
тельного и глубокого; над книгами потерял здоровье,
преждевременно состарился; зрение его ослабело; в близо-
руких добрых глазах было постоянное выражение устало-
сти. Бесчисленные ереси осаждали ум его, не давали ему
покоя, мучили наяву, грезились во сне, но, вместе с тем,
привлекали соблазнительными тонкостями и ухищрения-
ми. Он собирал их, в продолжение многих лет, в громад-
ную рукопись под заглавием Против еретиков так же
усердно, как некоторые любители собирают чудовищные
редкости. Отыскивал с жадностью новые, изобретал не-
существующие, и, чем яростнее опровергал, тем более пу-
тался в них. Иногда с отчаянием молил у Бога простой
веры, но Бог не давал ему простоты. В повседневной жиз-
ни был он жалок, доверчив и беспомощен, как дитя. Злым
людям ничего не стоило обмануть Евандра: об его рассеян-
ности ходило множество смешных рассказов.
По рассеянности пришел он и в это нелепое собрание,
привлекаемый отчасти и надеждою узнать новую ересь.
Теперь епископ Евандр все время с досадой морщился
и заслонял ладонью слабые глаза от слишком яркого солн-
ца и мрамора. Ему было не по себе; скорее хотелось
назад, в полутемную келью, к своим книгам и рукописям.
Ювентина не отпускал он от себя и, осмеивая различные
ереси, предостерегал от соблазна.
Посередине залы проходил коренастый старик, с широ-
кими скулами, с венцом седых пушистых волос, семидеся-
тилетний епископ Пурпурий, африканец-донатист, возвра-
щенный Юлианом из ссылки.
Ни Константину, ни Констанцию не удалось подавить
ересь донатистов. Реки крови проливались из-за того, что
пятьдесят лет назад, в Африке рукоположен был непра-
вильно Донат вместо Цецилиана или, наоборот, Цецилиан
вместо Доната,- этого хорошенько разобрать никто не
мог; но донатисты и цецилиане избивали друг друга, и не
предвиделось конца братоубийственной войне, возникшей
даже не из-за двух мнений, а из-за двух имен.
Ювентин заметил, как, проходя мимо Пурпурия, один
цецилианский епископ задел краем фелони одежду дона-
тиста. Тот отшатнулся и, подняв брезгливо, двумя паль-
цами, так, чтобы все видели, несколько раз отряхнул
в воздухе ткань, оскверненную прикосновением еретика.
Евандр рассказал Ювентину, что когда случайно цеци-
лианин заходит в церковь донатистов, они выгоняют его
и потом тщательно соленой водой обмывают плиты, на ко-
торых он стоял.
За Пурпурием следовал по пятам, как пес, верный те-
лохранитель, полудикий, огромного роста африканец, чер-
ный, страшный, с расплюснутым носом, толстыми губами,
с дубиною в жилистых руках, дьякон Леона, принадлежав-
ший к секте самоистязателей. Это были жители гетулий-
ских селений; их называли циркумцеллионами. Бегая
с оружием в руках, предлагали они деньги встречным на
больших дорогах и грозили: "Убейте нас, или мы вас
убьем!" Циркумцеллионы резали, жгли себя, бросались
в воду, во имя Христа; но не вешались, потому что Иуда
Искариот повесился. Порой целые толпы их с пением
псалмов кидались в пропасти; они утверждали, что само-
убийство, во славу Божью, очищает душу от всех грехов.
Народ чтил их, как мучеников. Перед смертью предава-
лись наслаждениям - ели, пили, насиловали женщин. Мно-
гие не употребляли меча, потому что Христос запретил
употреблять меч, зато огромными дубинами, со спокойною
совестью, "по Писанию", избивали еретиков и язычни-
ков; проливая кровь, возглашали: "Господу хвала!" Этого
священного крика мирные жители африканских городов
и сел боялись больше, чем трубы врагов и рыканья льви-
ного.
Донатисты считали циркумцеллионов своими воинами
и стражами; а так как поселяне гетулийские плохо разу-
мели церковные споры, то богословы-донатисты указывали
им, кого именно следует избивать "по Писанию".
Евандр обратил внимание Ювентина на красивого
юношу, с лицом неясным и невинным, как у молодой де-
вушки: это был каинит.
"Благословенны, — проповедовали каиниты, - гордые,
непокорившиеся братья наши: Каин, Хам, жители Содома
и Гоморры - семья Верховной Софии, Сокровенной Муд-
рости! Придите к нам, все гонимые, все восставшие, все
побежденные! Благословен Иуда! Он один из апостолов
был причастен Высшему Знанию - Гнозису. Он предал
Христа, дабы Христос умер и воскрес, потому что Иуда
знал, что смерть Христа спасет мир. Посвященный в на-
шу мудрость должен преступить все пределы, на все дерз-
нуть, должен презреть вещество, поправ самый страх
к нему, и, отдавшись всем грехам, всем наслаждениям пло-
ти, достигнуть благодатного отвращения к плоти - послед-
ней чистоты духовной".
- Смотри, Ювентин, вот человек, который считает се-
бя несравненно выше серафимов и архангелов,--указал
Евандр на стройного молодого египтянина, стоявшего
в стороне от всех, одетого по последней византийской мо-
де, со множеством драгоценных перстней на холеных, бе-
лых руках, с лукавой улыбкой на тонких губах, подкра-
шенных, как у блудницы; это был Кассиодор валентиниа-
нин.
- У православных,- утверждал Кассиодор,-- есть ду-
ша как у прочих животных, но духа нет. Одни мы, посвя-
щенные в тайны Плэрона и Гнозиса, достойны называться
людьми; все остальные - свиньи и псы.
Кассиодор внушал ученикам своим:
- Вы должны знать всех, вас не должен знать никто.
Перед непосвященными отрекайтесь от Гнозиса, молчите,
презирайте доказательства, презирайте исповедание веры
и мученичество. Любите безмолвие и тайну. Будьте неуло-
вимы и невидимы для врагов, как силы бесплотные. Обык-
новенным христианам нужны добрые дела для спасения.
Тем, у кого есть высшее Знание Бога - Гнозис, добрых
дел не нужно. Мы сыны света. Они сыны мрака. Мы уже
не боимся греха, ибо знаем: телу-телесное, духу-ду-
ховное. Мы на такой высоте, что не можем пасть, как бы
ни грешили: сердце наше остается чистым во грехе, как
золото в грязи.
Подозрительный, косоглазый старичок, с лицом сладо-
страстного фавна, адамит Продик, утверждал, будто бы
учение его возрождает в людях первобытную невинность
Адама: голые адамиты совершали таинства в церквах,
жарко натопленных, как бани, называвшихся Эдемами; по-
добно прародителям до грехопадения, не стыдились они
наготы своей, уверяя, что все мужчины и женщины отли-
чаются у них высшим целомудрием; но чистота этих рай-
ских собраний была сомнительна.
На полу, рядом с адамитом Предиком, сидела бледная
седовласая женщина, в епископском одеянии, с прекрасным
суровым лицом, с веками, полузакрытыми от усталости,-
пророчица монтанистов. Желтолицые, изнуренные скопцы
благоговейно ухаживали за ней, смотрели на нее томными,
влюбленными глазами и называли ее Небесною Голуби-
цею. Изнывая долгие годы от восторгов неосуществимой
любви, проповедовали они, что род человеческий должен
быть прекращен целомудренным воздержанием. На сож-
женных равнинах Фригии, близ разрушенного города Пе-
пузы, сидели эти бескровные мечтатели, целыми толпами,
неподвижно устремив глаза на черту горизонта, где дол-
жен был явиться Спаситель; в туманные вечера, над серой
равниной, между тучами, в полосах раскаленного золота,
видели славу Господню, Новый Сион, сходящий на землю;
годы проходили за годами, и они умирали с надеждою,
что Царствие Божие сойдет, наконец, на сожженные раз-
валины Пепузы.
Иногда, приподымая усталые веки, устремляя мутные
взоры вдаль, пророчица бормотала по-сирийски:
- Маран ата. Маран ата!-Господь идет. Господь
идет!
И бледные скопцы наклонялись к ней, внимая.
Ювентин слушал объяснения Евандра и думал
, что
все это похоже на бред; сердце его сжималось от горькой
жалости.
Наступила тишина. Взоры устремились по одному на-
правлению. На другом конце атриума, на мраморное воз-
вышение взошел кесарь Юлиан. Простая белая хламида
древних философов облекала его; лицо было самоуверен-
но; он хотел придать ему выражение бесстрастное, но
в глазах невольно вспыхивала искрф злобного веселья.
- Старцы и учители!-обратился он к собранию,-
за благо сочли мы оказывать подданным нашим, испове-
дующим учение Галилеянина Распятого, всевозможное
снисхождение и милосердие: должно питать более состра-
дания, чем ненависти к заблуждающимся, увещаниями
приводить к истине упрямых, а отнюдь не ударами, оби-
дами и язвами телесными. Итак, желая восстановить мир
всего мира, столь долго нарушаемый распрями церковны-
ми, призвал я вас, мудрецы галилейские. Под нашим по-
кровительством и защитой вы явите, надеемся, пример тех
высоких добродетелей, кои приличествуют вашему духов-
ному сану, вашей вере и мудрости...
Он говорил заранее приготовленную речь, с плавными
движениями, как опытный ритор перед народным собра-
нием. Но в словах, полных благоволения, скрыты были
ядовитые жала: между прочим, указал он на то, что еще
не забыл о нелепых и унизительных распрях галилеян, ко-
торые произошли на знаменитом соборе Миланском, при
Констанции; упомянул также с недоброй усмешкой о не-
которых дерзких бунтовщиках, которые, жалея, что нель-
зя более преследовать, мучить и умерщвлять братьев по
вере, возмущают народ глупыми баснями, подливают мас-
ло в огонь вражды и братоубийственною яростью напол-
няют мир: сии суть враги рода человеческого, виновники
худшего из бедствий - безначалия. И кесарь кончил вдруг
свою речь почти явною насмешкою.
- Братьев ваших, изгнанных соборами при Константи-
не и Констанции, возвратили мы из ссылки, желая даро-
вать свободу всем гражданам Римской империи. Живите
в мире, галилеяне, по завету вашего Учителя. Для полного
же прекращения раздоров поручаем вам, мудрейшие на-
ставники, забыв всякую вражду и воссоединившись в брат-
ской любви, прийти к некоторому церковному соглашению,
дабы уставить единое и общее для всех исповедание веры.
С тем и призвали мы вас сюда, в наш дом, по примеру
предшественников наших, Константина и Констанция;
судите и решайте властью, данною вам от церкви. Мы же
удаляемся, предоставив вам свободу и ожидая вашего
решения.
И прежде чем в собрании кто-нибудь успел опомниться
или возразить, Юлиан, окруженный друзьями-философа-
ми, вышел из атриума.
Все безмолвствовали; кто-то тяжко вздохнул; в тиши-
не слышен был только радостный шелковый шелест голу-
биных крыльев в небе и плеск фонтана о мрамор.
Вдруг, на высоких плитах, служивших кесарю трибу-
ной, появился тот самый добродушный старик с провин-
циальною наружностью, с армянским говором, над кото-
рым все недавно смеялись; лицо его было красно; глаза
горели. Речь императора оскорбила старого себастийского
епископа. Пылая духовной ревностью, выступил Евстафий
перед собранием.
- Отцы и братья!-воскликнул он, и в голосе его
была такая сила, что никто уже не думал смеяться.- Разой-
демся в мире. Кто призвал нас сюда для поругания и соблаз-
на, тот не ведает ни церковных канонов, ни постановлений
соборных,- ненавидит самое имя Христово. Не будем же
веселить врагов наших, воздержимся от гневного слова.
Заклинаю именем Бога Всевышнего, разойдемся, братья,
в безмолвии!
Он говорил громким голосом, подняв глаза к хорам,
защищенным от солнца алыми завесами: там, в глубине,
между колоннами, появился император со своими друзья-
ми-философами. Шепот удивления и ужаса послышался
в толпе. Юлиан смотрел прямо в лицо Евстафию. Старик
выдержал взор его и не потупился. Император побледнел.
В то же мгновение донатист Пурпурий грубо оттолкнул
епископа и занял его место на трибуне.
- Не слушайте! - закричал Пурпурий.- Не расхо-
дитесь, да не преступите воли кесаревой. Цецилиане злоб-
ствуют за то, что он, избавитель наш...
- Нет, братья!..-порывался Евстафий с мольбою.
- Не братья мы вам,- отыдите, окаянные! Мы - чи-
стая пшеница Божья, вы - сухая солома, назначенная Гос-
подом в огонь!
И, указывая на императора-богоотступника, продолжал
Пурпурий торжественным певучим голосом, как будто воз-
глашая ему славословие церковное:
- Слава, слава преблагому, премудрому Августу! На
аспида и василиска наступиши и попереши льва и змия,
яко ангелам своим заповесть ранити тя во всех путях
твоих. Слава!
Собрание заволновалось; одни утверждали, что должно
последовать совету Евстафия и разойтись, другие требо-
вали слова, не желая потерять единственного в жизни слу-
чая высказать свои мысли перед каким бы то ни было соб-
ранием. Лица разгорались, голоса становились оглуши-
тельными.
- Пусть заглянет теперь в церкви наши кто-нибудь
из цецилианских епископов-торжествовал Пурпурий,-
возложим мы ему руки на голову, но не для того, чтобы
избрать пастырем, а чтобы раздробить череп!
Многие совсем забыли цель собрания, вступая в тонкие
богословские споры; зазывали к себе, отбивали друг
у друга слушателей, старались обольстить неопытных.
Базилидианин Трифон, приехавший из Египта, окру-
женный толпою любопытных, показывал амулет из про-
зрачного хризолита с таинственной надписью: Абракса.
- Тот, кто разумеет слово Абракса,- соблазнял Три-
фон,- получит высшую свободу, сделается бессмертным
и, вкушая от всех сладостей греха, будет безгрешен. Аб-
ракса выражает буквами число горных небес - 365. Над
тремястами шестьюдесятью пятью сферами, над иерар-
хиями вонов, ангелов и архангелов, есть некий Мрак Бе-
зыменный, прекраснее всякого света, неподвижный, нерож-
даемый...
- Мрак безыменный в скудоумной голове твоей! -
крикнул арианский епископ, сжимая кулаки и подступая
к Трифону.
Гностик тотчас умолк, сложив губы в презрительную
усмешку, полузакрыв глаза и подняв указательный
палец:
- Премудрость! Премудрость! - произнес он чуть
слышно и отошел, точно выскользнул из рук арианина.
Пророчица Пепузская, поддерживаемая влюбленными
скопцами, поднявшись во весь рост, страшная, бледная,
с растрепанными волосами, с мутными, полоумными взора-
ми, вдохновенно завывала, ничего не видя и не слыша:
- Маран ата! Маран ата!-Господь идет! Господь
идет!
Ученики отрока Епифания, не то языческого полубога,
не то христианского мученика, обоготворяемого в молель-
нях Кефалонии, возглашали:
- Братство и равенство! Других законов нет. Раз-
рушайте, разрушайте все! Да будут общими у людей
имущество и жены, как трава, как вода, как воздух и
солнце!
Офиты, змеепоклонники, подымали медный крест, обви-
тый прирученной нильскою змейкою:
- Мудрость Змия,-говорили они,-дает людям зна-
ние добра и зла. Вот - Спаситель, Офиоморфос - Змее-
видный. Не бойтесь,-послушайте его: он не солгал;
вкусите от плода запретного - и станете, как боги!
С проворной ловкостью фокусника, высоко подымая
прозрачную стеклянную чашу, наполненную водой, марко-
зианин, надушенный и подвитой щеголь, соблазнитель
женщин, приглашал любопытных.
- Смотрите, смотрите! Чудо! Вода закипит и сделает-
ся кровью.
Коларбазиане быстро считали по пальцам и доказыва-
ли, что все пифагорейские числа, все тайны неба и земли,
заключаются в буквах греческого алфавита:
— Альфа, Омега, начало и конец. А между ними -
Троица,-бета, гамма, дельта,-Сын, Отец, Дух. Видите,
как просто.
Фабиониты, карпократиане-обжоры, барбелониты-раз-
вратники проповедовали такие мерзости, что благочести-
вые люди только отплевывались и затыкали уши. Многие
действовали на своих слушателей тою непонятною притя-
гательною силою, которою обладает над умами людей
чудовищное и безумное.
Каждый был убежден в своей правоте. И все были про-
тив всех.
Даже ничтожная церковь, затерянная в отдаленнейших
пустынях Африки,- рогациане, и те уверяли, будто бы
Христос, придя на землю, найдет истинное, понимание
Евангелия только у них, в нескольких селениях Маврита-
нии Кесарийской,- и более нигде в мире.
Евандр Никомедийский, забыв Ювентина, едва успевал
записывать в свои восковые дощечки новые незамеченные
ереси, увлекаясь, как собиратель редкостей.
А между тем, с верхней мраморной галереи, глазами,
полными жадной и утоленной ненависти, смотрел вниз на
этих обезумевших людей молодой император, окруженный
мудрецами в древних белых одеждах. Здесь были все
друзья его: пифагореец Прокл, Нимфидиан, Евгений
Приск, Эдезий, престарелый учитель Ямвлик Божествен-
ный, благообразный Гэкеболий, архиерей Диндимены; они
не смеялись, не шутили и сохраняли совершенное спокой-
ствие, как пристойно мудрецам; лишь изредка на строго
сжатых губах выступала улыбка тихой жалости. Это был
пир эллинской мудрости. Они смотрели вниз на собор,
как смотрят боги на враждующих людей, любители цир-
ка - на арену, где звери пожирают друг друга. В тени
пурпурных завес им было свежо и отрадно.
А внизу галилеяне, обливаясь потом, анафематствова-
ли и проповедовали.
Среди смятения, юный женоподобный каинит, с пре-
красным, нежным лицом, с печальными, детски-ясными
глазами, успел вскочить на трибуну и воскликнуть таким
вдохновенным голосом, что все обернулись и онемели:
- Благословенны непокорившиеся Богу! Благословен-
ны Каин, Хам и Иуда, жители Содома и Гоморры! Благо-
словен отец их, Ангел Бездны и Мрака!
Неистовый африканец Пурпурий, которому уже целый
час не давали сказать слова, желая облегчить свое серд-
це, ринулся на каинита и поднял волосатую жилистую ру-
ку, чтобы "заградить уста нечестивому".
Его удержали, стараясь образумить:
- Отче, непристойно!
- Пустите! Пустите!-кричал Пурпурий, вырываясь
из рук державших его.- Не потерплю сей мерзости! Вот
же тебе. Каиново отродье!
И донатист плюнул в лицо каиниту.
Все смешалось. Началась бы драка, если бы не прибе-
жали копьеносцы. Разнимая христиан, римские воины уве-
щевали их:
- Тише, тише! Во дворце не место. Или мало вам
церквей, чтобы драться?
Пурпурия подняли на руки и хотели увлечь.
Он вопил:
- Леона! Дьякон Леона!
Телохранитель растолкал воинов, двух повалил на зем-
лю, освободил Пурпурия, и в воздухе, над головами ере-
сиархов, закрутилась и засвистела страшная дубина цир-
кумцеллиона.
- Господу хвала! - ревел африканец, избирая жертву
глазами.
Вдруг, в ослабевших руках его, беспомощно опустилась
дубина. Все окаменели. В тишине раздался пронзительный
крик одного из полоумных скопцов пророчицы Пепузской.
Он упал на колени и, с лицом, искаженным ужасом, ука-
зывал на трибуну:
- Дьявол, дьявол, дьявол!
На мраморном возвышении, над толпой галилеян,
скрестив руки на груди, спокойно и величественно, в древ-
ней белой одежде философа, стоял император Юлиан; гла-
за его горели грозным веселием. Многим в эту минуту ка-
зался он подобным дьяволу.
- Вот как исполняете вы закон любви, галилеяне! -
произнес он среди собрания, пораженного ужасом.-Вижу
теперь, что значит ваша любовь. Воистину, хищные звери
милосерднее, чем вы, братолюбцы. Скажу словами вашего
Учителя: "горе вам, законники, что взяли вы ключ раз-
умения: сами не вошли и входящим воспрепятствовали. Го-
ре вам, книжники и фарисеи!"
Насладившись их томительным молчанием, прибавил он
спокойно и медленно:
- Ежели не умеете вы сами управлять собою - то вот
я говорю вам, остерегая от худших зол: слушайтесь меня,
галилеяне, и покоряйтесь!
Когда Юлиан спускался из Константинова атриума по
ступеням широкой лестницы, направляясь для жертвопри-
ношения в маленький, находившийся по соседству с двор-
цом, храм богини Счастья, Тихо подошел к нему седо-
власый, сгорбленный халкедонский епископ, Марис. Глаза
у Мариса вытекли от старости; мальчик-поводырь вел
слепца за руку.
Лестница выходила на площадь Августейон; внизу
собралась толпа. Властным движением руки остановив им-
ператора, заговорил епископ старческим голосом, твердым
и ясным:
- Внимайте, народы, племена, языки, люди всякого
возраста, все, сколько есть теперь и гколько будет на зем-
ле! Внимайте мне. Высшие Силы, ангелы, которыми скоро
совершено будет истребление Мучителя! Не царь Аммо-
рейский низложится, не Ог, царь Васанский, но Змий,
Отступник, Великий Ум, мятежный Ассириянин, общий
враг и противник, на земле творивший много неистовств,
и в высоту говоривший. Слыши небо и внуши земле!
И ты внимай пророчеству моему, кесарь, ибо сам Бог го-
ворит тебе ныне устами моими. Слово Господне сжигает
сердце мое - и не могу молчать. Дни твои сочтены. Вот
еще немного - и погибнешь, исчезнешь, как прах, взме-
таемый вихрем, как роса, как свист пущенной стрелы, как
удар грома, как быстролетная молния. Источник Касталь-
ский умолкнет навеки,- пройдут и посмеются над ним.
Аполлон станет опять безгласным идолом, Дафной - дере-
вом, оплакиваемым в басне,- и порастут могильною тра-
вой низвергнутые храмы. О, мерзость Сеннахеримова! Так
вещаем мы, галилеяне, люди презренные, поклоняющиеся
Распятому, ученики рыбаков капернаумских и сами -
невежды; мы, изнуренные постами, полумертвые, напрасно
бодрствующие и пустословящие .во время всеночных бде-
ний, и однако же, низлагающие вас: "Где суть книжники,
где суть совопросники века сего?" Заимствую сию побед-
ную песнь от одного из наших немудрых. Подай сюда
свои царские и софистические речи, свои неотразимые сил-
логизмы и энтимемы! Посмотрим, как и у нас говорят не-
ученые рыбари. Да воспоет со дерзновением Давид, кото-
рый таинственными камнями низЛожил надменного Го-
лиафа, победил многих кротостью и духовным сладкозву-
чием исцелял Саула, мучимого злым духом. Благодарим
тебя. Господи! Ныне очищается церковь Твоя гонением.
Се, грядет Жених! Мудрые девы, возжгите светильники!
Иерея облеките в великий и нескверный хитон,- за1 Хри-
ста, наше одеяние брачное!
Последние слова он произнес нараспев, как слова бого-
служения. Потрясенная толпа ответила ему гулом одобре-
ния. Кто-то воскликнул.
- Аминь!
Император выслушал до конца длинную речь с невоз-
мутимым хладнокровием, как будто дело шло вовсе не
о нем; только в углах губ выступала иногда усмешка.
- Ты кончил, старик?-спросил он спокойно.
- Вот мои руки, мучители! Вяжите! Ведите на смерть!
Господи! приемлю венец!
Епископ поднял тусклые слепые глаза к небу.
- Не думаешь ли ты, добрый человек, что я поведу
тебя на смерть?-произнес Юлиан.-Ошибаешься. Я от-
пУЩУ тебя с миром. В душе моей нет злобы против тебя.
- Что это? Что это? О чем он говорит? -спрашива-
ли в толпе.
- Не соблазняй! Не отступлю от Христа! Отыди,
враг человеческий!-Палачи, ведите на смерть! Вот я!
- Здесь нет палачей, друг мой. Здесь все такие же
добрые люди, как ты. Успокойся! Жизнь скучнее и обык-
новеннее, чем ты думаешь. Я слушал тебя с любопытст-
вом, как поклонник всякого красноречия, даже галилей-
ского. И чего тут только не было - мерзость Сеннахери-
мова, и царь Амморейский, и камни Давида, и Голиаф!
Нет у вас простоты в речах. Почитайте нашего Демосфена,
Платона и в особенности Гомера. Они, в самом деле, про-
сты, как дети, мудры, как боги. Да, поучитесь у них ве-
ликому спокойствию, галилеяне! Бог-не в бурях, а в ти-
шине. Вот и весь мой урок, вот и вся моя месть - так
как ты сам требовал мести.
- Да поразит тебя Господь, богохульник!..-начал бы-
ло опять Марис.
- Господь не сделает меня слепым во гневе, а тебя
зрячим,- возразил Август.
- Благодарю Бога моего за слепоту,- воскликнул ста-
рик; - не дает она очам моим видеть окаянное лицо От-
ступника!
- Сколько злобы, сколько злобы в таком дряхлом
теле! Говорите вы все о смирении, о любви, галилеяне,-
а какая ненависть в каждом вашем слове! - Я только что
вышел из собрания, где братья, во имя Бога, готовы бы-
ли растерзать друг друга, как звери, и вот теперь ты -
со своею необузданной речью. За что такая ненависть?
Разве и я не брат ваш? О, если бы ты знал, как в это
мгновение безмятежно и благосклонно мое сердце! Я же-
лаю тебе всего доброго и молю олимпийцев, да смягчат
они твою жестокую, темную и страдающую душу, слепец.
Иди же с миром и помни, что не одни галилеяне умеют
прощать.
- Не верьте ему, братья! Это хитрость, обольщение
Змия! Видел еси. Господи, как Отступник поносит Тебя,
Бога Израилева,- да не премолчиши!
Не обращая более внимания на проклятия старика,
Юлиан прошел среди народа в своей простой белой одеж-
де, озаренной солнцем, спокойный- и мудрый, как один из
древних мужей.
Была бурная ночь. Изредка сияние луны проникало
сквозь быстро несущиеся тучи и странно смешивалось
с мерцанием молнии. Теплый ветер, пропитанный соленым
запахом гнилых водорослей, хлестал иглами косого дождя.
К одинокой развалине на берегу Босфора подъехал
всадник. Во времена незапамятные, когда жили здесь тро-
янцы, это укрепление служило сторожевою башнею; теперь
остались от нее только груды камней, поросших бурьяном,
и полуразрушенные стены. Внизу была маленькая хижина,
убежище от ненастья для заблудившихся пастухов и
бродяг.
Привязав коня под защитой полуобвалившегося свода
и раздвинув колючий репейник, всадник постучался в ни-
зенькую дверь:
- Это - я. мэроэ, отопри!
Египтянка отворила дверь и впустила его во внутрен-
ность башни.
Всадник подошел к тускло горевшему факелу. Свет упал
ему в лицо. То был император Юлиан.
Они вышли. Старуха, хорошо знавшая это место, вела
его за руку.
Раздвигая жесткие стебли мертвого чертополоха, оты-
скала низкий вход в расщелине, между скалами. Они спу-
стились по ступеням. Море было близко; грохот прибоя
потрясал землю; но каменные стены защищали от ветра.
Египтянка выбила огонь.
- Вот, господин мой, лампаду и ключ. Поверни его
в замке два раза. Дверь в монастырь открыта. Если встре-
тишь привратника - не бойся, Я подкупила. Только смотри,
не ошибись: в верхнем проходе тринадцатая келья налево.
Юлиан отпер дверь и долго спускался по крутому на-
клону с широкими ступенями из древнего плитняка. Ско-
ро подземелье превратилось в такую узкую щель, что два
человека, встретившись, не могли бы разойтись. Потайной
ход соединял некогда сторожевую башню с укреплением
на противоположном берегу залива, а теперь-покинутую
развалину с новым христианским монастырем.
Юлиан вышел из подземелья высоко над клокочущим
морем, между острыми скалами, изъеденными прибоем,
и начал взбираться по узким ступеням, высеченным в ска-
ле. Дойдя до самого верха, увидел кирпичную ограду.
Она была сложена неровно - многие кирпичи выдавались.
Опираясь на них ногой, хватаясь руками, можно было пе-
релезть в крошечный монастырский садик.
Он вступил в опрятный двор. Здесь все дышало спо-
койствием. Стены были затканы чайными розами. В бур-
ном теплом воздухе цветы пахли сильно и тревожно.
Ставни на одном из нижних окон изнутри не были за-
перты. Юлиан тихонько отворил их и влез в окно.
В лицо ему дохнул спертый воздух монастыря. Пахло
сыростью, ладаном, мышами, лекарственными травами
и свежими яблоками, которые запасливые монахини храни-
ли в кладовых.
Император ступил в длинный проход; по обеим сторо-
нам был ряд дверей.
Он сосчитал тринадцатую налево и открыл тихонько.
Келья была тускло освещена алебастровым ночником. По-
веяло сонной теплотой. Он притаил дыхание.
На низком ложе, с белоснежными покровами, лежала
девушка в монашеской темной тунике. Она, должно быть,
уснула во время молитвы, не успев раздеться; тень ресниц
падала на бледные щеки; брови сжаты были сурово и ве-
личественно, как у мертвых.
Он узнал Арсиною.
Она очень изменилась. Только волосы остались те же:
у корней темно-золотистые, на концах - бледно-желтые,
как медь в луче солнца.
Ресницы ее дрогнули. Она вздохнула.
Перед глазами его сверкнуло гордое тело амазонки, об-
литое солнечным светом, ослепительное, как золотистый
мрамор Парфенона. И протягивая руки к монахине, спав-
шей под сенью черного креста, Юлиан прошептал:
- Арсиноя!
Девушка открыла глаза, взглянула на него спокойно,
без удивления и страха, как будто знала, что он придет.
Но опомнившись, вздрогнула и провела рукой по лицу.
Он подошел к ней:
- Не бойся. Скажи слово - я уйду.
- Зачем ты пришел?
- Я хотел знать, правда ли...
- Юлиан, все равно... Мы не поймем друг друга.
- Правда ли, что ты веришь в Него, Арсиноя?
Она не ответила.
- Помнишь ту ночь в Афинах,-продолжал импера-
тор,- помнишь, как ты искушала меня, галилейского мона-
ха, так же, как я теперь искушаю тебя? Прежняя гордость
и сила в лице твоем, Арсиноя, а не рабское смирение га-
лилеян! Зачем ты лжешь? Сердце так не изменяется. Ска-
жи мне правду.
- Я хочу власти,- проговорила она тихо.
- Власти? Ты еще помнить союз наш!-воскликнул
он радостно.
Она с грустной улыбкой покачала головой:
- О, нет!.. Над людьми-не стоит. Ты сам это
знаешь. Я хочу власти над собою.
- И для этого идешь в пустыню?
- Да. И еще - для свободы...
- Арсиноя, ты по-прежнему любишь себя, только себя!
- Я хотела бы любить себя и других, как Он велел.
Но не могу: я ненавижу и себя, и других.
- Лучше совсем не жить!-воскликнул Юлиан.
- Надо преодолеть себя,- проговорила она медлен-
но,- надо победить в себе не только отвращение к смер-
ти, но и отвращение к жизни - это гораздо труднее, по-
тому что жизнь страшнее смерти. Но зато, если победишь
себя до конца, жизнь и смерть будут равны - и тогда
свобода!
Тонкие брови ее сжимались с упрямством неодоли-
мой воли.
Юлиан смотрел на нее с отчаянием.
- Что они сделали с тобой! - произнес он тихо.-
Все вы - мучители или мученикц. Зачем вы терзаете се-
бя? Разве ты не видишь-в душе твоей нет ничего, кро-
ме злобы и отчаяния...
Она взглянула на него с ненавистью:
- Зачем ты пришел сюда? Я не звала тебя. Уйди.
Какое мне дело до того, что ты думаешь? Довольно мне
моих собственных мыслей и мук!.. Между нами бездна, ко-
торой живые не переступают. Ты говоришь: я не верю.
Да, не верю, но хочу верить, слышишь?-хочу и буду.
Истерзаю плоть свою, иссушу ее голодом и жаждой, сде-
лаю бесчувственнее мертвых камней. Но главное - разум!
Надо умертвить его, потому что он - дьявол. Он соблаз-
нительнее всех желаний: я укрощу его. Это будет послед-
няя победа, величайшая! И тогда свобода. Тогда посмотрим,
возмутится ли что-нибудь во мне, скажет ли: не верю.
Она сложила ладони рук и протянула их к небу с без-
надежной мольбой:
- Господи, помилуй меня! Где же ты. Господи! Ус-
лышь меня и помилуй!
Юлиан бросился перед ней на колени, обвил стан ее
руками, насильно привлек к себе на грудь, и глаза его
сверкнули победой:
- О, девушка, теперь я вижу - ты не могла уйти от
нас, хотела и не могла! Пойдем сейчас, пойдем со мною -
и завтра ты будешь супругой римского императора, влады-
чицей мира. Я вошел сюда, как вор, выйду, как царь,
со своею добычей. Какая победа над галилеянами!
Лицо Арсинои сделалось печальным и спокойным. Она
взглянула на Юлиана с жалостью, не отталкивая его:
- Бедный, бедный, такой же, как я! Сам не знаешь,
куда зовешь. И на кого надеешься? Боги твои-мертвецы.
От этой заразы, от страшного запаха тлена бегу я в пу-
стыню. Оставь меня. Я не могу тебе ничем помочь. Уйди!
Глаза его вспыхнули гневом и страстью.
Но она произнесла еще спокойнее, с еще большей жа-
лостью, так что сердце его дрогнуло и похолодело, как от
смертельной обиды:
- И зачем Tы обманываешь себя? Разве ты не такой
же неверующий-, погибающий, как все мы? Подумай, что
значит твое милосердие, странноприимные дома, проповеди
эллинских жрецов. Все это - подражание галилеянам, все
это-новое, неизвестное древним мужам, героям Эллады.
Юлиан, Юлиан, разве боги твои - прежние олимпийцы,
лучезарные, беспощадные - страшные дети небесной лазу-
ри, веселящиеся кровью жертв и страданиями смертных?
Кровь и страдания людей - нектар и амброзия богов.
А твои - соблазненные верой капернаумских рыбаков,
слабые, кроткие, больные, умирающие от жалости к лю-
дям,- потому что, видишь ли, жалость к людям для бо-
гов смертельна!..
Буря утихла. В окно было видно, как между разорван-
ных туч бездонно-глубокое небо сияло зеленой печальною
зарею, в которой умирала звезда Афродиты. Император
чувствовал тяжелое утомление. Лицо его покрылось мерт-
венной бледностью. Он делал страшные усилия, чтобы ка-
заться спокойным, но каждое слово Арсинои проникало до
самой глубины его сердца и ранило.
- Да,- продолжала она неумолимо,- вы больные,
вы слишком слабые для собственной мудрости. Вот ваше
проклятие, запоздалые эллины! Нет у вас силы ни
в добре, ни во зле. Вы - ни день, ни ночь, ни жизнь, ни
смерть. Сердце ваше-и здесь, и там; отплыли от одного
берега, не пристали к другому. Верите и не верите, вечно
изменяете, вечно колеблетесь, хотите и не можете, потому
что не умеете желать. Сильны только те, кто, видя одну
истину, слепы для другой. Они вас победят - двойствен-
ных, мудрых и слабых...
Юлиан поднял голову с усилием, как будто преодоле-
вая неимоверную тяжесть, и произнес:
- Ты неправа, Арсиноя. Душа моя не знает страха,
воля моя непреклонна. Силы рока ведут меня. Если суж-
дено мне умереть слишком рано, я знаю, смерть моя пред
лицом богов будет прекрасной. Прощай! Видишь - я ухо-
жу без гнева, печальный и спокойный, потому что теперь
ты для меня, как мертвая.
Над воротами главного здания больницы Аполлона
Дальномечущего, для нищих, странников и калек, на мра-
морном челе ворот вырезана была надпись по-гречески,
стих из Гомера:
Все мы от Зевса -
Странники бедные. Мало даю, но с любовью даянье.
Юлиан вступил во внутренние портики; ряд стройных
ионических столбов окружал двор; здание было некогда
палестрой.
Вечер стоял тихий, безмятежно радостный. Солнце еще
не заходило. Но из больничных портиков, из внутренних
покоев веяло тяжелым смрадом.
Здесь, в одной куче, валялись дети и старики, христиа-
не и язычники, больные и здоровые, калеки, уроды, рас-
слабленные, хромоногие, покрытые гнойными струпьями.
распухшие от водянки, исхудалые от сухотки,- люди с пе-
чатью всех пороков и всех страданий на лицах.
Полуголая старуха, в отрепьях, с темным цветом кожи,
подобным цвету сухих листьев, чесала себе спину, покры-
тую язвами, о нежный мрамор ионической колонны.
Посредине двора возвышалось изваяние Аполлона Пи-
фийского с луком в руках и колчаном за спиною.
У самого подножья кумира сидел сморщенный урод, не
то дитя, не то старик; обняв колени руками, положив на
них подбородок, медленно раскачивался он из стороны
в сторону и с тупоумным выражением лица напевал жа-
лобную песенку:
- Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас окаянных!
Явился главный смотритель больницы, Марк Авзоний,
бледный и дрожащий.
- Мудрейший и милостивый кесарь, не угодно ли те-
бе будет пожаловать в мой дом?-Здесь воздух нехоро-
ший. И зараза недалеко: отделение прокаженных.
- Ты главный смотритель?
Авзоний, стараясь не дышать, чтобы не заразиться,
низко поклонился.
- Раздается ли ежедневно хлеб и вино?
- Все, как повелел блаженный Август.
- Какая грязь!
- Это-галилеяне. Мыться считают грехом: никаки-
ми силами не загонишь в баню...
- Вели принести счетные книги,- проговорил Юлиан.
Смотритель упал на колени и пролепетал:
- Государь, все в исправности, но случилось несча-
стье: книги сгорели...
Император нахмурился.
В это мгновение раздались крики в толпе больных:
- Чудо, чудо! Расслабленный встает!
Юлиан обернулся и увидел, как человек высокого роста,
с обезумевшим от радости лицом, с протянутыми к нему
руками, с детскою верою в глазах, вставал с гнилой соло-
менной подстилки.
- Верую, верую,- проговорил расслабленный.- Ты
бог, сошедший на землю!' Вот лицо твое, как лицо бога!
Прикоснись ко мне, исцели меня, кесарь!
- Чудо, чудо! - торжествовали больные.- Слава им-
ператору, слава Аполлону-Исцелителю!
- И ко мне, и ко мне!-взывали другие.-Скажи
слово - исцелюсь!
Заходящее солнце проникло в открытые ворота и неж-
ным светом озарило мраморное лицо Аполлона Дальноме-
чущего. Император взглянул на него, и вдруг все, что
делалось в больнице, показалось ему кощунством: очи бо-
га не должны были видеть такого уродства. И Юлиану
захотелось очистить древнюю палестру, где некогда упраж-
нялись эллины в вольных играх,- от всей этой галилей-
ской и языческой сволочи, от всего этого смрадного чело-
веческого тлена. О, если бы древний бог воскрес,- как
засверкали бы очи его, как засвистели бы стрелы, разя
этих калек и расслабленных, очищая душный воздух!
Поспешно и молча вышел он из больницы Аполлона,
забыв о счетных книгах Авзония. Догадался, что донос
верен, что главный смотритель - взяточник, но такая уста-
лость и отвращение овладели сердцем его, что не хватило
духу исследовать обман и проверять.
Когда вернулся во дворец, было поздно. Велел никого
не принимать и удалился на свое любимое место, высокую
площадку между колоннами, над заливом Босфора.
Весь день прошел в скучных мелких делах, в чинов-
ничьих дрязгах, в проверке счетов. Открывалось множест-
во взяток. Император видел, что лучшие друзья обманы-
вают его. Все эти эллинские ученые, поэты, риторы, кото-
рым он отдал управление миром, не меньше грабили казну,
чем христианские евнухи и епископы во времена Констан-
ция. Странноприимные дома, убежища философов, вроде
монастырей, больницы Аполлона и Афродиты были пред-
логом для наживы ловких людей, тем более что не одним
галилеянам, но и язычникам казались они смешной и ко-
щунственной прихотью кесаря.
Он чувствовал, что все тело его ноет от тяжелой, бес-
плодной усталости. Потушив лампаду, прилег на поход-
ное ложе.
- Надо обдумать в тишине, в спокойствии,- говорил
он себе, смотря на вечернее небо.
Но думать не хотелось.
Огромная звезда сияла в темнеющем бездонно-глубо-
ком эфире. Юлиан смежил веки, и сквозь ресницы луч
ее мерцал, проникая в сердце, как холодная ласка.
Он очнулся и вздрогнул, почувствовав, что кто-то во-
шел в комнату. Лунный свет падал между колоннами. Вы-
сокий старик с длинной, белой, как лунь, бородой, с глу-
бокими темными морщинами, в которых выражалось не
страдание, а усилие воли и мысли, стоял над ложем его.
Юлиан приподнялся и прошептал:
- Учитель! Это ты?..
- Да, Юлиан, я пришел говорить с тобой наедине.
- Я слушаю.
- Сын мой, ты погибнешь, потому что изменил себе.
- И ты, Максим, и ты против меня!..
- Помни, Юлиан: плоды золотых Гесперид вечно зе-
лены и жестки. Милосердие-мягкость и сладость пере-
зрелых, гниющих плодов. Ты постник, ты целомудрен, ты
скорбен, ты милосерд, ты называешь себя врагом христиан,
но ты сам - христианин. Скажи мне, чем ты хочешь по-
бедить Распятого?
- Силой богов - красотой и весельем.
- Есть ли у тебя сила?
- Есть.
- Такая, чтобы вынести полную истину?
- Да.
- Так знай же - их нет.
Юлиан в ужасе заглянул в спокойные, мудрые глаза
учителя.
- Про кого ты говоришь: "их нет"? - спросил он
дрогнувшим голосом, бледнея.
— Я говорю: нет богов. Ты - один.
Ученик Максима ничего не ответил и опустил голову
на грудь.
Глубокая нежность затеплилась в глазах учителя. Он
положил руку свою на плечо Юлиану:
- Утешься. Или ты не понял? Я хотел испытать те-
бя. Боги есть. Видишь, как ты слаб. Ты не можешь быть
один. Боги есть-они любят тебя. Только помни: не ты
соединишь правду Скованного Титана с правдой Галилея-
нина Распятого. Хочешь, я скажу тебе, каков будет Он,
не пришедший, Неведомый, Примиритель двух миров.
Юлиан молчал, все еще испуганный и бледный.
- Вот Он явится,- продолжал Максим,- как молния
из тучи, смертоносный и всеозаряющий. Он будет страшен
и бесстрашен. В нем сольются добро и зло, смирение
и гордость, как свет и тень сливаются в утренних сумерках.
И люди благословят его не только за милосердие, но и за
беспощадность: в ней будет сила и красота богоподобная.
- Учитель,-- воскликнул император,- вот, я вижу все
это в глазах твоих. Скажи, что ты - Неведомый, и я бла-
гословлю тебя и пойду за тобой.
- Нет, сын мой! Я свет от света его, дух от духа его.
Но я еще не он. Я надежда, я предвестник.
- Зачем же скрываешься ты от людей? Явись им,
чтобы они узнали тебя...
- Время мое не настало,- ответил Максим.- Уже не
раз приходил я в мир и еще приду не раз. Люди боятся
меня, называют то великим мудрецом, то соблазнителем,
то волшебником - Орфеем, Пифагором, Максимом Эфес-
ским. Но я-Безыменный. Я прохожу мимо толпы с не-
мыми устами, с закрытым лицом. Ибо что могу я сказать
толпе? Не поймут они и первого слова моего. Тайна люб-
ви и свободы моей для них страшнее смерти. Они так да-
леки от меня, что даже не распинают меня и не побивают
каменьями, как своих пророков, а только не узнают.
Я живу в гробах и беседую с мертвыми, ухожу на горные
вершины и беседую со звездами, ухожу в пустыни и при-
слушиваюсь, как трава растет, как стонут волны моря, как
бьется сердце земли,- подстерегаю, не пришло ли время.
Но время еще не пришло,- и я опять ухожу, как тень,
с немыми устами и закрытым лицом.
- Не уходи, учитель, не покидай меня!
- Не бойся, Юлиан: я не покину тебя до конца.
Я люблю тебя, потому что ты должен погибнуть из-за ме-
ня, возлюбленный сын мой,-и нет тебе спасения.-Преж-
де чем приду я в мир и откроюсь людям, много еще по-
гибнет великих, отверженных, возмутившихся против Бо-
га, с глубоким и двойственным сердцем, соблазненных муд-
ростью моею, отступников, подобных тебе. Люди прокля-
нут тебя, но никогда не забудут, потому что на тебе моя
печать, ты создание...