Дмитрий Сергееевич Мережковский. Юлиан Отступник
страница №10
... мое, ты дитя моей мудрости. Людипоздних грядущих веков узнают в тебе меня, в твоем от-
чаянии мои надежды, и сквозь позор твой мое величие, как
солнце сквозь туман.
- О, божественный,- воскликнул Юлиан,- если сло-
ва твои ложь, дай мне умереть за эту ложь, потому что
она прекраснее истины!
- Некогда я благословил тебя на жизнь и на царст-
во, император Юлиан; ныне благословляю тебя на смерть
и бессмертие. Иди, погибни за Неведомого, за Грядущего,
за Антихриста.
С торжественной и тихой улыбкой, как отец, благослов-
ляющий сына, старик возложил руки на голову Юлиана,
поцеловал его в лоб и сказал:
- Вот опять скрываюсь я в подземный мрак, и никто
не узнает меня. Да будет дух мой на тебе!
В Великой Антиохии, столице Сирии, в переулке, неда-
леко от главной улицы Сингон, находились термы, теплые
бани. Бани были модные, дорогие. Многие приходили сю-
да, чтобы услышать последние городские новости.
Между раздевальней и холодильней роскошная зала,
вымощенная цветными мраморами и мозаикой, назначена
была для потения.
Из соседних зал слышалось непрерывное журчание
струй в звонкие купальни, в огромные водоемы, плеск
и смех купающихся. Смуглые рабы, голые банщики бега-
ли, суетились, откупоривали сосуды с благовониями. В Ан-
тиохии баня была главною радостью жизни - высоким
и разнообразным искусством: недаром славилась столица
Сирии обилием, вкусом и чистотою воды, такой прозрач-
ной, что наполненная купальня или ведро казались пу-
стыми.
Сквозь млечно-белые пары, подымавшиеся из мрамор-
ных отдушин, в зале для потения виднелись красные го-
лые тела. Иные полулежали, другие сидели; некоторых
банщики натирали маслом. Все разговаривали и потели,
с важным видом. Красота древних изваяний, расставлен-
ных по стенам в углублениях, Антиноев и Адонисов, уси-
ливала новое уродство живых человеческих тел.
Из горячей купальни вышел жирный старик, величест-
венной и безобразной наружности, купец Бузирис, держав-
ший в руках своих всю торговлю антиохийского хлебного
рынка. Стройный молодой человек почтительно поддержи-
вал его под руку. Хотя оба они были голы, но можно бы-
ло тотчас видеть, кто господин, кто клиент.
- Поддай жару! -проговорил Бузирис повелитель-
ным, хрипким голосом: по густоте этого звука легко было
заключить, какими миллионами ворочает хлебник.
Открыли два медных крана: горячий пар с шипением
вырвался из отдушины и окружил старика белым обла-
ком. Как чудовищный бог в апофеозе, стоял он в этом
Облаке, СОПеЛ. кряхтел от наслаждения и похлопывал жир-
ными ладонями по красному мясистому брюху, звучавше-
му как барабан.
Бывший смотритель странноприимных домов и больниц
Аполлона, чиновник квестуры Марк Авзоний, сидел на
корточках; крохотный, худенький, рядом с жирной грома-
дой купца, казался он ощипанным и замороженным цып-
ленком.
Насмешник Юний Маврик никак не мог вызвать пота
на своем жилистом, сухом как палка, костлявом теле, про-
питанном желчью.
Гаргилиан лежал, растянувшись на мозаичном полу,
дебелый, дряблый, мягкий как студень, огромный как
туша борова: пафлагонский раб, задыхаясь от натуги, тер
ему пухлую спину мокрой суконкой.
Разбогатевший стихотворец Публий Порфирий Опта-
тиан с грустной задумчивостью смотрел на свои ноги, изу-
родованные подагрой.
- Знаете ли, друзья мои, письмо белых быков рим-
скому императору? -спросил поэт.
- Не знаем. Говори.
- Всего одна строчка: "Если ты победишь персов,-
мы погибли".
- И все?
- Чего же больше?
Белая туша Гаргилиана затряслась от хохота:
- Клянусь Палладою, коротко, но верно! Если только
он вернется победителем из Персии, то принесет в жертву
богам такое множество белых быков, что эти животные
сделаются большею редкостью, чем египетский Апис. Раб,
поясницу! Сильнее!
И туша, медленно перевернувшись на другой бок, шлеп-
нулась с таким звуком, как будто бросили на пол кучу
мокрого белья.
- Хэ-хэ-хэ! - засмеялся Юний тоненьким, желчным
смехом.-Из Индии, с острова Тапробана, привезли, гово-
рят, несметное множество белых редкостных птиц. А отку-
да-то из ледяной Скифии - огромных диких лебедей. Все
для богов. Откармливает олимпийцев. Отощали, беднень-
кие, со времен Константина!
- Боги объедаются, а мы постимся. Вот уже три дня,
как на рынке ни одного колхидского фазана, ни одной
порядочной рыбы,- воскликнул Гаргилиан.
- Молокосос!-заметил хлебный купец отрыви-
сто.
Все обернулись, почтительно умолкнув.
- Молокосос!-повторил Бузирис еще более важным
и сиплым голосом.- Если бы вашему римскому кесарю,
говорю я, прищемить губки или носик, молоко из них по-
текло бы, как у сосунка двухнедельного. Хотел сбить це-
ну на хлеб, запретил продавать по той, которую сами на-
значили, 400 000 мер египетской пшеницы выписал...
- И что же? Сбил?
- А вот, слушайте. Подговорил я купцов; заперли
житницы; лучше, думаем, пшеницу сгноим, а не покорим-
ся. Египетский хлеб съели, нашего не даем. Сам заварил,
сам расхлебывай!
Бузирис с торжеством хлопнул себя по брюху ладо-
нями.
- Довольно пару. Лей! - приказал купец, и молодой
красивый раб, с длинными кудрями, похожий на Антиноя,
откупорил над его головой тонкую амфору с драгоценной
аравийской кассией. Ароматы полились обильными струя-
ми по красному потному телу, и Бузирис растирал густые
капли с наслаждением. Потом, умастившись, с важностью
вытер толстые пальцы, как о полотенце, о золотистые
кудри раба, наклонившего голову.
- Совершенно верно изволила заметить твоя ми-
лость,- вставил с поклоном угодливый прихлебатель-
клиент,- император Юлиан не что иное, как молокосос.
Недавно выпустил он пасквиль на граждан Антиохии под
названием Ненавистник бороды, в коем на ругань черни
ответствует еще более наглой руганью, прямо объявляя:
"вы смеетесь над моею грубостью, над моею бородой?
Смейтесь сколько угодно! Сам я буду смеяться над собою.
Не надо мне ни суда, ни доносов, ни тюрем, ни каз-
ней".- Но, спрашивается, достойно ли сие римского ке-
саря?
- Блаженной памяти император Констанций,- наста-
вительно заметил Бузирис,- не чета был Юлиану: сразу,
по одежде, по осанке видно было - кесарь. А этот, про-
сти Господи, выкидыш богов, коротконогая обезьяна, мед-
ведь косолапый, шляется по улицам, неумытый, небритый,
нечесаный, с чернильными пятнами на пальцах. Смотреть
тошно. Книжки, ученость, философия!-Подожди, про-
учим мы тебя за вольнодумство. С этим шутить нельзя.
Народ надо держать вот как! Распустишь,- не соберешь.
Марк Авзоний, до тех пор молчавший, проговорил за-
думчиво:
- Все можно бы простить, но зачем отнимает он
у нас последнюю радость жизни - цирк, сражения гла-
диаторов? Друзья мои, вид крови дает людям блаженство.
Это святая радость. Без крови нет веселья, нет величия
на земле. Запах крови - запах Рима...
На лице последнего потомка Авзониев вспыхнуло сла-
бое странное чувство. Он вопросительно обвел слушателей
простодушными, не то старческими, не то детскими гла-
зами.
Огромная туша Гаргилиана зашевелилась на полу; под-
няв голову, он уставился на Авзония.
- А ведь хорошо сказано: запах крови - запах Ри-
ма! Продолжай, продолжай, Марк, ты сегодня в ударе.
- Я говорю, что чувствую, друзья. Кровь так сладо-
стна людям, что даже христиане не могли без нее обой-
тись: кровью думают они очистить мир. Юлиан делает
ошибку: отнимая у народа цирк, отнимает он веселие кро-
ви. Чернь простила бы все, но этого не простит...
Последние слова Марк произнес вдохновенным голосом.
Вдруг провел рукой по телу, и лицо его просияло.
- Потеешь?-спросил Гаргилиан с глубоким уча-
стием.
- Кажется, потею,- отвечал Авзоний с тихой, востор-
женной улыбкой.- Три, три скорее спину, пока не про-
стыл,-три!
Он лег. Банщик начал растирать жалкие, бескровные
члены его, подернутые синеватой бледностью, как у мерт-
веца.
Из порфировых углублений, сквозь млечное облако па-
ра, древние эллинские изваяния смотрели на безобразные
тела новых людей.
А между тем, в переулке, у входа в термы, собиралась
толпа.
Ночью Антиохия блистала огнями, особенно главная
улица Сингон, прямая, пересекавшая город, на протяже-
нии 36 стадий, с портиками и двойными колоннадами во
всю длину, с роскошными лавками. Перед лестницей бань,
озаряя пеструю толпу, пылали уличные светильники, раз-
дуваемые ветром. Смолистая копоть расстилалась клуба-
ми с железных подсвечников.
В толпе слышались насмешки над императором. Улич-
ные мальчишки шныряли, выкрикивая насмешливые песен-
ки. Старая поденщица, схватив одного из них и задрав
ему рубашонку на голову, ударяла по голому заду звон-
кой подошвой сандалии, приговаривая:
- Вот тебе, вот тебе! Будешь, чертенок, петь срамные
песни!
Смуглолицый мальчик кричал пронзительно.
Другой, вскарабкавшись на спину товарищу, углем чер-
тил карикатуру на белой стене - длиннобородого козла
в императорской диадеме. Мальчик постарше, должно
быть, школьник, с милым, бойким и плутоватым лицом,
выводил под рисунком надпись крупными буквами: "се
нечестивый Юлиан".
Стараясь сделать свой голос грубым и страшным, пере-
валиваясь с ноги на ногу, как медведь, он рычал:
Мясник идет,
Мясник идет,
Острый нож несеЧ,
Бородой трясет,
С шерстью черною,
С шерстью длинною,-
Бородой своей козлиною.
Прохожий, старый человек, в темных одеждах, должно
быть, церковник, остановился, послушал мальчика, пока-
чал головой, поднял глаза к небу и обратился к рабу-но-
сильщику:
- Из уст младенца правда исходит. Не лучше ли
нам жилось при Каппе и Хи?
- Что это значит: Каппа и Хи?
- Не разумеешь? Греческой буквой Каппа начинается
имя Констанций, а Хи первая буква в слове Христос. Ни
Констанций, ни Христос, говорю я, не сделали жителям
Антиохии никакого зла - не то, что разные проходимцы-
философы.
- Что верно, то верно, при Каппе и Хи нам лучше
жилось!
Пьяный оборванец, подслушав эту остроту, с торжест-
вующим видом помчался разносить ее по улицам.
- При Каппе и Хи недурно жилось!-кричал он.-
Да здравствуют Каппа и Хи!
Шутка облетела всю Антиохию, понравившись черни
бессмысленной неопровержимостью.
Еще большее веселье царствовало в кабаке, против
бань, принадлежавшем каппадокийскому армянину Сирак-
су: давно уже перенес он торговлю из окрестностей Цеза-
реи близ Мацеллума в Антиохию.
Из козьих мехов, из огромных глиняных амфор щед-
ро цедилось вино в оловянные кубки. Говорили, как
и везде, об императоре. Особенным красноречием отли-
чался маленький сириец-солдат, Стромбик, тот самый, ко-
торый участвовал в походе цезаря Юлиана против север-
дых варваров Галлии. Рядом с ним был его неизменный
спутник и Друг, исполинского роста сармат Арагарий.
Стромбик чувствовал себя, как рыба в воде. Больше
всего в мире любил он всевозможные бунты и возму-
щения.
Он собирался произнести речь.
Старуха тряпичница сообщила новость:
- Погибли, погибли мы все до единого. Покарал Гос-
подь! Соседка такое сказывала, что сперва не поверили.
- Что же, старушка?.. Расскажи!..
- В Газе, милые, в городе Газе случилось. Напали
язычники на женскую обитель. Выволокли монахинь, раз-
дели, привязали к столбам на площади, рассекли тела их,
и, обсыпав ячменем трепещущие внутренности, кинули
свиньям!
- Я сам видел,- добавил молодой прядильщик с блед-
ным упрямым лицом,- в Гелиополисе Лаванском язычник
пожирал сырую печень убитого дьякона.
- Мерзость! -проговорил медник, нахмурившись.
Многие перекрестились.
При помощи Арагария Стромбик вскарабкался на
липкий стол с лужей вина и, подражая ораторам, с вели-
чественным видом обратился к толпе. Арагарий одобри-
тельно кивал головой и указывал на него с гордостью.
- Граждане! - начал Стромбик,- доколе будем тер-
петь? Знаете ли вы, что Юлиан поклялся, вернувшись
из Персии победителем, собрать святых мужей и бросить
их на съедение зверям? Притворы базилик обратит в се-
новалы, алтари в конюшни...
В двери кабака вкатился кубарем горбатый старичок,
бледный от страха, муж тряпичницы, стекольщик. Он
остановился, в отчаянии ударил себя обеими руками по
ляжкам, обвел всех глазами и пролепетал:
- Слышали? Вот так штука! Двести мертвых тел
в колодцах и водосточных трубах!
- Когда? Где? Каких мертвых тел? Что такое?
- Тише, тише' - замахал руками стекольщик и про-
должал таинственным шепотом:-Говорят, Отступник дав-
но уже гадает по внутренностям живых людей о войне
с персами...
И он прибавил, задыхаясь от наслаждения:
- В подвалах антиохийского дворца отыскали ящики
с костями. Кости-то человечьи! А в городе Каррах, неда-
леко от Эдессы, нашли в подземном капище труп беремен-
ной женщины, подвешенной за волосы - живот распорот,
младенец вынут из чрева! Юлиан гадал по печени неро-
дившегося о будущем - все о проклятой войне с персами,
о победе над христианами...
- Эй, Глутурин, правда ли, что в выгребных ямах
находят человечьи кости? Ты должен знать,-спросил са-
пожник.
Глутурин, чистильщик клоак, стоял у дверей, не смея
войти, потому что от него дурно пахло. Когда ему пред-
ложили вопрос, он, по обыкновению, начал застенчиво
улыбаться и моргать воспаленными веками:
- Нет, почтенные,- отвечал он кротко.- Младенцев
находили. Еще ослиные и верблюжьи остовы. А чело-
вечьих как будто не видать...
Когда Стромбик снова заговорил, чистильщик клоак
смотрел на оратора благоговейно и, почесывая голую ногу
о косяк двери, слушал с неизъяснимым наслаждением.
- Мужи-братья, отомстим!-восклицал оратор пла-
менно.- Умрем за свободу, как древние римляне!..
- Чего глотку дерешь?-рассердился вдруг сапож-
ник.- Как до дела, небось, первый улизнешь, а других
на смерть посылаешь...
- Трусы вы, трусы!-вмешалась в разговор нарумя-
ненная и набеленная женщина в пестром бедном наряде,
уличная блудница, называемая поклонниками попросту
Волчихой.
- Знаете ли вы,- продолжала она с негодованием,-
что сказали палачам святые мученики Македоний, Феодул
и Татиан?
- Не знаем. Говори, Волчиха!
- Сама слышала. В Мирре Фригийской три юноши,
Македоний, Феодул и Татиан, ночью вошли в эллинский
храм и сокрушили идолов во славу Божью. Проконсул
Амахий схватил исповедников и, положив на железные
сковороды, велел развести огонь. Они же говорили: "Если
ты, Амахий, хочешь испробовать жареного мяса, повороти
нас на другой бок, чтобы мы на твой вкус не показались
недопеченными". И все трое засмеялись и плюнули ему
в лицо. И многие видели, как ангел слетел с тремя венца-
ми.-Небось, вы бы так не ответили? Только за свою
шкуру трястись умеете. Смотреть тошно!
Волчиха отвернулась с презрением.
С улицы долетели крики.
- Уж не идолов ли бьют? -обрадовался стекольщик.
- Граждане, за мною!-размахивал руками Стром-
бик. Он хотел соскочить со стола, но, поскользнувшись,
грохнулся бы на пол, если бы верный Арагарий не принял
его с нежностью в свои объятья.
Все кинулись к дверям. С главной улицы Сингон дви-
галась огромная толпа и, запрудив тесный переулок, оста-
новилась перед банями.
- Старец Памва, старец Памва! -сообщали друг дру-
гу с радостью.- Из пустыни пришел народ обличить, ве-
ликих низвергнуть, малых спасти!
У старца было грубое, широкоскулое лицо; весь он об-
рос волосами; вместо туники, облекал его холщовый запла-
танный мешок, вместо хламиды - пыльный бараний мех,
с куколем для головы; на ходу позвякивал он длинной
палкой с острым наконечником. Двадцать лет не мылся
Памва, потому что считал опрятность тела греховной, ве-
ря, что есть особый дьявол чистоты телесной. В страшной
пустыне, Берее Халибонской, на восток от Антиохии, где
змеи и скорпионы гнездились на дне выжженных колодцев,
жил он в одном из таких колодцев, питаясь в день пятью
стеблями особого тростника, мучнистого и сладкого. Едва
не умер от изнурения. Тогда ученики стали ему спускать
пищу. Он разрешил себе в день половину секстария чече-
вицы, смоченной водою. Зрение его ослабело, кожа покры-
лась шелудями. Он прибавил немного масла, но стал об-
винять себя в чревоугодии.
Памва узнал от учеников, что овец Христовых гонит
лютый волк-Антихрист, император Юлиан, покинул пусты-
ню и пришел в Антиохию укрепить ослабевших в вере.
- Слушайте, слушайте,- старец говорит!
Памва взошел на лестницу перед банями, остановился
на мраморной площадке, у подножия светильников, и об-
вел вокруг себя рукою, указывая народу на языческие
храмы, термы, лавки, дворцы, судилища, памятники.
- Не останется камня на камне! Все пройдет, все по-
гибнет. Вспыхнет огонь и пожрет мир. Небеса с шумом
совьются, как обугленный свиток. Се-страшный суд
Христов, необъятное зрелище! Куда обращу мои взоры?
Чем полюбуюсь? Не тем ли, как Афродита, богиня любви,
с маленьким сыном Эросом, трепещет в наготе своей пе-
ред лицом Распятого? Как Зевс, с потухшими громами,
и все олимпийские боги бегут от громов Всевышнего?
Торжествуйте, мученики! Веселитесь, гонимые! Где ваши
судьи - римские начальники, проконсулы? Вот охвачены
они пламенем сильнее того, на котором жгли христиан.
Философы, гордившиеся суетной мудростью, покраснеют
от стыда перед учениками своими, пылая в геенне, и уже
не помогут им ни силлогизмы Аристотеля, ни доказатель-
ства Платона! Завопят трагические актеры, как не вопили
ни в одной трагедии Софокла и Эсхила! Запрыгают канат-
ные плясуны на адском огне, с проворством невидан-
ным! Тогда мы, люди грубые и невежественные, содрог-
немся от радости и скажем сильным, разумным и гордым:
вот, смотрите. Осмеянный, вот Распятый, Сын плотника
и поденщицы, вот Царь Иудеи, покрытый багряницей, вен-
чанный тернием! Вот Нарушители Субботы, Самаритянин,
Одержимый бесом! Вот Кого связали вы в претории. Ко-
му плевали в лицо. Кого напоили желчью и уксусом!
И услышим мы в ответ вопль и скрежет зубовный, и по-
смеемся, и насытим сердце наше веселием. Ей, гряди,
Господи Иисусе!
Глутурин, чистильщик клоак, упал на колени и, мор-
гая воспаленными веками, как бы видя Христа грядущего,
простирал к нему руки. Медник, крепко сжав кулаки, за-
мер, как бык, готовый сделать страшный прыжок. Бледно-
лицый долговязый прядильщик, дрожа всеми членами, бес-
смысленно улыбался и бормотал: "Господи, Господи, по-
милуй!" На грубых лицах бродяг и чернорабочих выража-
лось злорадное торжество слабых над сильными, рабов над
господами. Блудница Волчиха, оскалив зубы, тихонько
смеялась, и неукротимая жажда мести сверкала в ее гла-
зах, пьяных и грозных.
Вдруг послышалось бряцание оружия, стройный, тяж-
кий топот. Из-за угла появились римские воины - ночная
стража. Впереди шел префект Востока, Саллюстий Секунд.
У него была чиновничья римская голова, четырехугольная,
с горбатым орлины.м носом, с широким голым черепом,
с умным, спокойным и добрым взглядом; простая сенатор-
ская латиклава облекла его; в осанке не было никакой
важности, но простота и благородство древнего патриция.
Из-за круглой далекой крыши Пантеона, воздвигнуто-
го Антиохом Селевком, медленно выплывала громадная
тускло-багровая луна; зловещие отблески задрожали на
медных римских щитах, шлемах и панцирях.
- Разойдитесь, граждане,- обратился Саллюстий к
толпе.- Повелением блаженного августа воспрещены ноч-
ные собрания на улицах.
Чернь загудела и заволновалась. Ребятишки подняли
свист; визгливый дерзкий голосок затянул песенку:
Ку-ку-ре-ку!
Горе бедным петушкам,
Горе беленьким бычкам,
Перебьет их император
В жертву мерзостным богам!
Раздался быстрый грозный лязг железа: римские ле-
гионеры, все сразу, вынули мечи из ножен, готовые ки-
нуться в толпу.
Старец Памва застучал железным острием клюки
о мраморные плиты и закричал:
- Здравствуй, храброе сатанинское воинство, здравст-
вуй, премудрый начальник римский! Вспомнили, должно
быть, старину, когда вы нас жгли, древней философии
учили, а мы за вас Богу молились. Ну, что же - добро
пожаловать!..
Легионеры подняли мечи. Префект остановил их дви-
жением руки.
Он видел, что толпа в его власти.
- Чем вы грозите нам, глупые? - продолжал Памва,
обращаясь к Саллюстию.- Что вы можете? Довольно нам
одной темной ночи и двух-трех факелов, чтобы отомстить.
Вы боитесь аламанов и персов; мы-страшнее аламанов
и персов! Мы-всюду, мы-среди вас, бесчисленные, не-
уловимые! Нет у нас границ, нет отечества; мы признаем
одну республику-вселенную! Мы-вчерашние, и уже
наполняем мир - наши города, крепости, острова, муници-
пии, советы, лагери, трибы, декурии, дворцы, сенат, фо-
рум,-только храмы еще оставляем вам. О, как истребили
бы мы вас, если бы только не наше смирение, не наше
милосердие, если бы не хотели мы лучше быть убиваемы,
чем убивать! Не надо нам ни меча, ни огня: так много
нас, что стоит лишь всем сразу удалиться - и вы погиб-
ли, города ваши опустеют, вы ужаснетесь своему одино-
честву-молчанию мира; остановится всякая жизнь, по-
раженная смертью. Помните же: Римская империя сохра-
няется только нашим христианским терпением!
Все взоры обращены были на Памву: никто не заме-
тил, как человек, в грубой старой хламиде странствующе-
го философа, с желтым исхудалым лицом, с косматыми во-
лосами и длинной черной бородой, окруженный несколь-
кими спутниками, быстро прошел среди римских воинов,
почтительно перед ним расступившихся. Он наклонился
к префекту Саллюстию и шепнул ему на ухо:
- Зачем медлишь?
- Если подождать,- отвечал Саллюстий,- сами ра-
зойдутся. И без того у галилеян слишком много мучени-
ков, чтобы делать новых: они летят на смерть, как пчелы
на мед.
Человек в одежде философа, выступив вперед, произ-
нес громким, твердым голосом, как военачальник, привык-
ший повелевать:
- Разогнать толпу! Схватить мятежников!
Все сразу обернулись. Раздался крик ужаса:
- Август, август Юлиан!
Воины бросились в толпу с обнаженными мечами; по-
валили старушку тряпичницу. В ногах легионеров барахта-
лась она и визжала. Некоторые, бежали. Прежде всех
скрылся маленький Стромбик. Произошла свалка. Полете-
ли камни. Медник, защищая Памву, бросил камень в ле-
гионера, но попал в стоявшую рядом Волчиху. Она слабо
вскрикнула и упала, обливаясь кровью, думая, что уми-
рает мученицей.
Воин схватил Глутурина. Но чистильщик клоак отдал-
ся с такой готовностью-доля страдальца, всеми почи-
таемого, казалась ему раем в сравнении с его обыкновен-
ной жизнью впроголодь,- и от его отрепьев так дурно
пахло, что легионер тотчас же с отвращением выпустил
пленника.
В середину толпы, с ослом, нагруженным свежей капу-
стой, нечаянно затесался погонщик. Все время, с разину-
тым ртом, слушал он старца. Заметив опасность, хотел
убежать, но осел заупрямился. Напрасно погонщик сзади
колотил его палкой и понукал; упершись в землю передни-
ми ногами, пригнув уши и подняв хвост, животное изда-
вало оглушительный рев.
И долго этот ослиный рев звучал над толпой, заглушая
стоны умирающих, брань солдат, молитвы христиан.
Врач Орибазий, бывший среди спутников Юлиана, по-
дошел к нему:
- Юлиан, что ты делаешь? Достойно ли твоей муд-
рости?..
Август посмотрел на него так, что он запнулся
и умолк.
Юлиан не только изменился, но и постарел в послед-
нее время: на осунувшемся лице его было то жалкое,
страшное выражение, которое бывает у людей, одержимых
медленной, неисцелимой болезнью или одной всепоглощаю-
щей мыслью, близкой к сумасшествию.
В сильных руках он рвал и комкал, сам того не заме-
чая, случайно попавший в них папирусный свиток - свой
собственный указ. Наконец, заглянув прямо в глаза Ори-
базию, произнес глухим сдавленным шепотом:
- Поди прочь от меня, и все вы подите прочь с ва-
шими советами, глупцы! Я знаю, что делаю. С негодяями,
не верующими в богов, нельзя говорить, как с людьми,-
надо истреблять их, как хищных зверей... И, наконец, что
за беда, если десяток-другой галилеян будут убиты рукой
одного эллина?
У Орибазия мелькнула мысль: "Как он похож теперь
на своего двоюродного брата Констанция в минуты
ярости".
Юлиан закричал толпе голосом, который ему самому
казался чужим и страшным:
- Пока еще, милостью богов, я - император, слушай-
тесь меня, галилеяне! Вы можете смеяться над бородой
и одеждой моей, но не над римским законом. Помните:
я казню вас не за веру, а за бунт.- В цепи негодяя!
Он указал на Памву дрожащей рукой. Старца схватили
два белокурых голубоглазых варвара.
- Лжешь, богохульник! - вопил торжествующий Пам-
ва.-За веру Христову казнишь! Зачем же ты не милуешь
меня, как некогда Мариса, слепца халкедонского? Зачем,
по обычаю своему, не прикрываешь насилие ласкою, уду
приманкою? Где твоя философия? Или времена уж не те?
Слишком далеко зашел? Братья, убоимся не кесаря рим-
ского, а Бога Небесного!..
Теперь никто уж не думал бежать. Страдальцы заража-
ли друг друга бесстрашием. Батавы и кельты ужасались
этой готовности умереть, смеющимся, кротким и безумным
лицам. Под удары мечей и копий кидались даже дети.
Юлиан хотел остановить побоище, но было поздно: "пчелы
летели на мед". Он мог только воскликнуть, с отчаянием
и презрением:
- Несчастные! Если жизнь вам надоела, разве трудно
найти веревки и пропасти!..
А Памва, связанный, поднятый на воздух, кричал еще
радостнее:
- Избивайте, избивайте нас, римляне,- да преумно-
жимся! Цепи - наша свобода, слабость - наша сила, побе-
да наша - смерть!
Вниз по течению Оронта, в сорока стадиях от Антио-
хии, была знаменитая роща Дафны, посвященная богу
Аполлону.
Однажды девственная нимфа,- рассказывали поэты,-
бежала от преследований Аполлона с берегов Пинея
и остановилась на берегах Оронта, изнеможенная, настига-
емая богом. Она обратилась с мольбою к матери своей,
Латоне, и та, чтобы избавить ее от объятий Солнца, пре-
вратила в лавровое дерево - Дафну. С тех пор Аполлон
больше всех деревьев любит Дафну, и гордой зеленью
лавра, непроницаемой для лучей солнца и все-таки вечно
ими ласкаемой, обвивает лиру и кудри свои; Феб посещает
место превращения Дафны, густую рощу лавров в долине
Оронта, и грустит и вдыхает благовоние темной листвы,
согретой, но не побежденной солнцем, таинственной и пе-
чальной даже в самый яркий день. Здесь люди воздвигли
ему храм и ежегодно празднуют священные торжества -
панегирии, в честь бога Солнца.
Юлиан выехал из Антиохии рано поутру, нарочно ни-
кого не предупредив: ему хотелось узнать, помнят ли анти-
охийцы священное празднество Аполлона. По дороге меч-
тал он о празднестве, ожидая увидеть толпы богомольцев,
хоры в честь бога Солнца, возлияния, дым курений, отро-
ков и дев, восходящих по ступеням храма, в белой одеж-
де - символе непорочной юности.
Дорога была трудная. С каменистых равнин Бореи Ха-
либенской дул порывами знойный ветер. Воздух пропитан
был едкой гарью лесного пожара, синеватой мглою, рассти-
лавшейся из дремучих теснин горы Казия. Пыль раздра-
жала глаза и горло, хрустела на зубах. Сквозь дымную
воспаленную мглу солнечный свет казался мутно-красным,
болезненным.
Но только что император вступил в заповедную рощу
Аполлона Дафнийского, благоуханная свежесть охватила
его. Трудно было поверить, что этот рай находится в не-
скольких шагах от знойной дороги. Роща имела в окружно-
сти восемьдесят стадий. Здесь, под непроницаемыми свода-
ми исполинских лавров, разраставшихся в течение многих
столетий, царили вечные сумерки.
Император удивлен был пустынностью: ни богомоль-
цев, ни жертв, ни фимиама - никаких приготовлений
к празднику. Он подумал, что народ близ храма, и пошел
дальше.
Но с каждым шагом роща становилась пустыннее.
Странная тишина не нарушалась ни одним звуком, как на
покинутых кладбищах. Даже птицы не пели; они залетали
сюда редко; тень лавров была слишком мрачной. Цикада
начала было стрекотать в траве, но тотчас умолкла, как
будто испугавшись своего голоса. Только в узкой солнеч-
ной полоске полуденные насекомые жужжали слабо и сон-
но, не смея вылететь из луча в окрестную тень.
Юлиан выходил иногда на более широкие аллеи, между
двумя бархатистыми титаническими стенами вековых кипа-
рисов, кидавших черную как уголь, почти ночную тень.
Сладким и зловещим ароматом веяло от них.
Кое-где скрытые подземные воды питали мягкий мох.
Всюду струились ключи, холодные, как только что растаяв-
ший снег, но беззвучные, онемевшие от грусти, как все
в этом очарованном лесу.
В одном месте из щели камня, обросшего мхом, медлен-
но сочились светлые капли и падали одна за другой. Но
глубокие мхи заглушали их падение. капли были безмолв-
ны, как слезы немой любви.
Попадались целые луга дикорастущих нарциссов, мар-
гариток, лилий. Здесь было много бабочек, но не пестрых,
а черных. Луч полуденного солнца с трудом пронизывал
лавровую и кипарисовую чащу, делался бледным, почти
лунным, траурным и нежным, как будто проникал сквозь
черную ткань или дым похоронного факела.
Казалось, Феб навеки побледнел от неутешной скорби
о Дафне, которая под самыми жгучими лобзаниями бога,
оставалась все такою же темною и непроницаемою, все так
же хранила под ветвями своими ночную прохладу и тень.
И всюду в роще царили запустение, тишина, сладкая
грусть влюбленного бога.
Уже мраморные, величавые ступени и столпы Дафний-
ского храма, воздвигнутого во времен Диадохов, сверкну-
ли, ослепительно белые среди кипарисов,- а Юлиан все
еще не встречал никого.
Наконец, увидел он мальчика лет десяти, который шел
по дорожке, густо заросшей гиацинтами. Это было слабое,
должно быть, больное, дитя; странно выделялись черные
глаза, с голубым сиянием, на бледном лице древней, чисто
эллинской прелести; золотые волосы падали мягкими коль-
цами на тонкую шею, и на висках виднелись голубоватые
жилки, как на слишком прозрачных лепестках, выросших
в темноте цветов.
- Не знаешь ли, дитя мое, где жрецы и народ? -
спросил Юлиан.
Ребенок ничего не ответил, как будто не слышал.
- Послушай, мальчик, не можешь ли провести меня
к верховному жрецу Аполлона?
Он тихо покачал головой и улыбнулся.
- Что с тобою? Отчего не отвечаешь?
Тогда маленький красавец указал на свои губы, потом
на оба уха и еще раз, уже не улыбаясь, покачал головой.
Юлиан подумал: "Должно быть, глухонемой от рож-
дения".
Мальчик, приложив палец к бледным губам, смотрел на
императора исподлобья-
- Дурное предзнаменование! - прошептал Юлиан.
И ему сделалось почти страшно, в тишине, запустении
и сумраке Аполлоновой рощи, с этим глухонемым ребен-
ком, пристально и загадочно смотревшим ему в глаза, пре-
красным, как маленький бог.
Наконец, мальчик указал императору на старичка, вы-
ходившего из-за деревьев, в заплатанной и запачканной
одежде, по которой Юлиан узнал жреца. Сгорбленный,
дряхлые, слегка пошатываясь, как человек, сильно выпив-
ший, старичок смеялся и что-то бормотал на ходу. У него
был красный нос и гладкая круглая плешь во всю голову,
обрамленная мелкими седыми кудерками, такими легкими
и пушистыми, что они, почти стоя, окружали его лысину;
в подслеповатых, слезящихся глазах светилось лукавство
и добродушие. Он нес довольно большую лозниковую
корзину.
- Жрец Аполлона? - спросил Юлиан.
- Я самый и есть! Имя мое Горгий. А чего тебе
здесь нужно, добрый человек?
- Не можешь ли мне указать, где верховный жрец
храма и богомольцы?
Горгий сперва ничего не ответил, только поставил кор-
зину на землю; потом начал усердно растирать себе ла-
донью голую маковку; наконец, подпер бока обеими рука-
ми, склонил голову набок и не без плутовства прищурил
левый глаз.
- А почему бы мне самому не быть верховным жре-
цом Аполлона? -произнес он с расстановкой.-И о каких
это богомольцах говоришь ты, сын мой,- да помилуют те-
бя олимпийцы!
От него разило вином. Юлиан, которому этот верхов-
ный жрец казался непристойным, уже собирался сделать
строгий выговор.
- Ты, должно быть, пьян, старик!..
Горгий ничуть не смутился, только начал еще усерднее
растирать голую маковку и с еще большим плутовством
прищурил глаз.
- Пьян- не пьян. Ну, а кубков пять хватил для
праздника!.. И то сказать, не с радости, а с горя пьешь.
Так-то, сын мой,-да помилуют тебя олимпийцы!.. Ну, а
кто же ты сам? Судя по одежде, странствующий философ,
или школьный учитель из Антиохии?
Император улыбнулся и кивнул головой. Ему хотелось
выспросить жреца.
- Ты угадал. Я учитель.
- Христианин?
- Нет, эллин.
- Ну то-то же, а то много их здесь шляется, безбож-
ников...
- Ты все еще не сказал мне, старик, где народ? Мно-
го ли прислано жертв из Антиохии? Готовы ли хоры?
- Жертв? вон чего захотел!-засмеялся старичок
и так клюнул носом, что едва не упал.- Ну, брат, этого
мы давно уже не видали -со времен Константина!..
Горгий с безнадежностью махнул рукой и свистнул:
- Конечно! Люди забыли богов... Не то что жертв,
иногда не бывает у нас и горсти жертвенной муки - ле-
пешку богу испечь - ни зернышка ладана, ни капли масла
для лампад: ложись да помирай!-Вот что, сын мой,-да
помилуют тебя олимпийцы! Все монахи оттягали. А еще
дерутся, с жиру бесятся... Песенка наша спета! Плохие
времена... А ты говоришь - не пей. Нельзя с горя не вы-
пить, почтенный. Если бы я не пил, так уж давно бы по-
весился!..
- Неужели никто из эллинов не пришел к великому
празднику? - спросил Юлиан.
- Никто, кроме тебя, сын мой! Я-жрец, ты-народ.
Вот и принесем вместе жертву.
- Ты только что сказал, что у тебя нет жертвы.
Горгий с удовольствием поласкал себя по голой ма-
ковке.
- Нет чужой, есть своя. Сам позаботился! Три дня
мы с Эвфорионом,- он указал на глухонемого мальчика,-
голодали, чтобы скопить деньги на жертву Аполлону.
Гляди!
Он приподнял лозниковую крышку корзины; связанный
гусь высунул голову и загоготал, стараясь вырваться.
- Хэ-хэ-хэ! Чем не жертвочка?-усмехнулся ста-
рик с гордостью.- Гусь, хотя не молодой и не жирный,
а все-таки птица добрая, священная. Дымок от жареного
будет вкусный. Бог и этому должен быть рад, по нынеш-
ним временам!.. До гусей боги лакомы,-прибавил он, со-
щурив глаз, с лукавым и проницательным видом.
- Давно ли ты жрецом? - спросил Юлиан.
- Давненько. Лет сорок,- может быть, и больше.
- Твой сын?-указал император на Эвфориона, ко-
торый смотрел все время пристально и задумчиво, как буд-
то желая угадать, о чем они говорят.
- Нет, не сын. Я один - ни детей, ни родных. Эвфо-
рион помощник мой при богослужении.
- Кто же родители?
- Отца не знаю, да и едва ли кто-нибудь знает.
А мать - великая сивилла Диотима, много лет жившая
при этом храме. Она не говорила ни с кем, не поднимала
покрова с лица перед мужами и была целомудренна, как ве-
сталка. Когда у нее родился ребенок, мы удивились и не
знали, что подумать. Но один мудрый столетний иерофант
сказал нам...
При этом Горгий с таинственным видом заслонил
ладонью рот и прошептал на ухо Юлиану, как будто маль-
чик мог услышать:
- Иерофант сказал, что ребенок не сын человека,
а бога, сошедшего тайно ночью в объятия сивиллы, когда
она спала внутри храма.- Видишь, как он прекрасен?
- Глухонемой-сын бога?-проговорил император
с удивлением.
- Что же? - возразил Горгий.- Если бы в такие
времена, как наши, сын бога и пророчицы не был глухоне-
мым, он должен бы умереть от скорби. И то видишь,
как он худ и бледен...
- Кто знает? - прошептал Юлиан с грустной улыб-
кой,- может быть, ты прав, старик: в наши дни пророку
лучше быть глухонемым...
Вдруг мальчик подошел к Юлиану, быстро схватил его
руку и, заглянув ему в глаза глубоким, странным взором,
поцеловал ее.
Юлиан вздрогнул.
- Сын мой!-произнес старичок с торжественной
и радостной улыбкой,-да помилуют тебя олимпийцы!-
ты, должно быть, добрый человек. Мальчик мой никогда не
ласкается к злым и нечестивым. От монахов же бегает, как
от чумы. Мне кажется, он видит и слышит больше нас
с тобой, только не может сказать. Случалось, что я заста-
вал его одного в храме; сидит по целым часам перед из-
ваянием Аполлона и смотрит, как будто беседует с бо-
гом...
Лицо Эвфориона омрачилось; он тихонько отошел от
них.
Горгий ударил себя по голой маковке с досадой, встрях-
нулся и проговорил:
- Что это, как я с тобой заболтался! Солнце высоко.
Пора жертву приносить. Пойдем.
- Подожди, старик,- молвил император,- я хотел
спросить тебя еще об одном: слышал ли ты, что август
Юлиан задумал восстановить почитание древних богов?
- Как не слышать! -жрец покачал головой и махнул
рукой.- Куда ему, бедняжке!.. Ничего не выйдет. Пустое.
Я говорю тебе: кончено!
- Ты веришь в богов,- возразил Юлиан: - разве
могут олимпийцы покинуть людей навсегда?
Старик тяжело вздохнул и опустил голову.
- Сын мой,-проговорил он, наконец,-ты молод, хо-
тя уже ранняя седина сверкает в волосах твоих и на лбу
морщины; но в те дни, когда мои белые волосы были чер-
ными и молодые девушки засматривались на меня, помню,
однажды плыли мы на корабле недалеко от Фессалоник
и увидели с моря гору Олимп; подошва и середина горы
были в тумане, а снежные вершины висели в воздухе и
реяли, во славе неба и моря, недосягаемые, лучезарные.
И я подумал: вот где живут боги! - и умилился душою.
Но на том же корабле был некий старец, злой шутник,
который называл себя эпикурейцем. Он указал на гору
и молвил: "Друзья, много лет прошло с тех пор, как путе-
шественники взошли на вершину Олимпа. Они увидели,
что это самая обыкновенная гора, точь-в-точь такая же,
как другие: там нет ничего, кроме снега, льда и камня".
Так он молвил, и слово его глубоко запало мне в сердце,
и я вспоминаю его всю жизнь...
Император улыбнулся:
- Старик, вера твоя детская. Если нет богов на Олим-
пе, почему бы не быть им выше, в царстве вечных Идей,
в царстве духовного Света?
Горгий еще ниже опустил голову и безнадежно почесал
себе маковку.
- Так-то оно так... А все же-кончено. Опустел
Олимп!
Юлиан посмотрел на него молча, с удивлением.
- Видишь ли,- продолжал Горгий,- ныне земля рож-
дает людей столь же слабых, как и жестоких; боги, да-
же гневаясь, могут только смеяться над ними,- истреблять
их не стоит: сами погибнут от болезней, пороков и печа-
лей. Богам стало скучно с людьми-и боги ушли...
- Ты думаешь, Горгий, что род человеческий должен
погибнуть?
Жрец покачал головой:
- О-хо-хо, сын мой,-да спасут тебя олимпийцы!-
все пошло на убыль, все - на ущерб. Земля стареет. Реки
текут медленнее. Цветы весной уже не так благоухают.
Недавно рассказывал мне старый корабельщик, что, подъ-
езжая к Сицилии, теперь нельзя уже видеть Этну с моря
на таком расстоянии, как прежде: воздух сделался гуще,
темнее; солнце потускнело... Кончина мира приближается...
- Скажи мне, Горгий, на твоей памяти были лучшие
времена?
Старик оживился, и глаза его загорелись огнем воспо-
минаний:
- Как приехал я сюда, в первые годы Константина ке-
саря,-проговорил он радостно,-еще великие панегирии
совершались ежегодно в честь Аполлона. Сколько влюб-
ленных юношей и дев собиралось в эту рощу! И как луна
сияла, как пахли кипарисы, как пели соловьи! Когда их
песни замирали, воздух трепетал от ночных поцелуев
и вздохов любви, как от шелеста невидимых крыльев...
Вот какие это были времена!
Он умолк в печальном раздумьи.
В это мгновение из-за деревьев явственно донеслись
унылые звуки церковного пения.
- Что это? - произнес Юлиан.
- Монахи: каждый день молятся над костями мертво-
го галилеянина...
- Как, мертвый галилеянин-здесь, в заповедной
роще Аполлона?
- Да. Они называют его мучеником Вавилою. Тому
уже лет десять, брат императора Юлиана, цезарь Галл,
перенес из Антиохии мертвые кости Вавилы в Дафнийскую
рощу и построил пышную гробницу. С тех пор умолкли
пророчества: храм осквернен, и бог удалился...
- Кощунство! - воскликнул император.
- В этот самый год,- продолжал старик,- у девст-
венной сивиллы Диотимы родился глухонемой сын, что
было недобрым знамением. Воды Кастальского источника,
заваленные камнем, оскудели и потеряли силу пророче-
скую. Не иссякает один лишь священный родник, называ-
ется он Слезы Солнца, видишь там, где теперь сидит мой
мальчик. Капля за каплей струится из мшистого камня.
Говорят, что Гелиос плачет о нимфе, превращенной в
лавр... Эвфорион проводит здесь целые дни.
Юлиан оглянулся. Перед мшистым камнем мальчик
сидел неподвижно и, подставив ладонь, собирал в нее па-
давшие капли. Луч солнца проник сквозь лавры, и медлен-
ные слезы сверкали в нем, чистые, тихие. Тени странно
шевелились; и Юлиану вдруг почудилось, что два прозрач-
ных крыла трепещут за спиной мальчика, прекрасного, как
бог; он был так бледен, так печален и прекрасен, что им-
ператор подумал: "это - сам Эрос, маленький, древний
бог любви, больной и умирающий в наш век галилейского
уныния. Он собирает последние слезы любви, слезы бога
о Дафне, погибшей красоте".
Глухонемой сидел неподвижно; большая черная бабоч-
ка, нежная и погребальная, опустилась ему на голову. Он
ее не почувствовал, не шевельнулся. Зловещей тенью тре-
петала она над его склоненной головой. А золотые Слезы
Солнца, одна за другой, медленно падали в ладонь Эвфо-
риона, и над ним кружились звуки церковного пения, по-
хоронные, безнадежные, раздаваясь все громче и громче.
Вдруг из-за кипарисов послышались другие голоса,
вблизи:
- Август здесь!..
- Зачем пойдет он один в Дафну?
- Как же? сегодня великие панегирии Аполлона.-
Смотрите, вот он! Юлиан, мы ищем тебя с раннего
утра!
Это были греческие софисты, ученые, риторы - обыч-
ные спутники Юлиана: и постник неопифагореец Приск
из Эпира, и желчный скептик Юний Маврик, и мудрый
Саллюстий Секунд, и тщеславнейший из людей, знамени-
тый антиохийский ритор Либани.
Август не обратил на них внимания и даже не поздо-
ровался.
- Что с ним? — шепнул Юний на ухо Приску.
- Должно быть, сердится, что к празднику не сдела-
но приготовлений. Забыли мы! Ни одной жертвы...
Юлиан обратился к бывшему христианскому ритору,
ныне верховному жрецу Астарты, Гекэболию:
- Пойди в соседнюю часовню и скажи галилеянам, со-
вершающим служение над мертвыми костями, чтобы при-
шли сюда.
Гекэболий направился к часовне, скрытой деревьями,
откуда доносилось пение.
Горгий, держа в руках корзину с гусем, стоял, не дви-
гаясь, с раскрытым ртом, с выпученными глазами. Иногда,
в отчаянной решимости, принимался он растирать свою
плешь. Ему казалось, что он выпил много вина и все это
видит во сне. Холодный пот выступил у него на лбу, ког-
да он вспомнил, что наговорил этому "учителю" об авгу-
сте Юлиане и о богах. Ноги подкосились от ужаса. Он
упал на колени.
- Помилуй, кесарь! Забудь мои дерзкие речи: я не
знал...
Один из услужливых философов хотел оттолкнуть
старика:
- Убирайся, дурак! Чего лезешь?
Юлиан запретил ему:
- Не оскорбляй жреца! Встань, Горгий! Вот рука
моя. Не бойся. Пока я жив, никто ни тебе, ни твоему маль-
чику не сделает зла. Оба мы пришли на панегирии, оба
любим старых богов - будем же друзьями и встретим
праздник Солнца радостным сердцем!
Церковное пение умолкло. В кипарисовой аллее показа-
лись бледные, испуганные монахи, дьяконы и сам иерей, не
успевший снять облачения. Их вел Гекэболий. Пресви-
тер - толстый человек, с лоснящимся медно-красным
лицом, переваливался, пыхтел, отдувался и вытирал пот со
лба. Остановившись перед августом, поклонился низко,
достав рукою до земли, и сказал, точно пропел, густым
приятным голосом, за который его особенно любили при-
хожане:
- Да помилует человеколюбивейший август недостой-
ных рабов своих!
Поклонился еще ниже, и когда, кряхтя, подымался, два
молодых проворных послушника, очень похожих друг на
друга, долговязых, с желтыми, как воск, вытянутыми лица-
ми, подсобляли ему с обеих сторон, поддерживая за руки.
Один из них забыл положить кадило, и тонкая струйка
дыма подымалась с углей. Эвфорион, увидев издали мона-
хов, бросился стремительно бежать. Юлиан сказал:
- Галилеяне! Повелеваю вам очистить священную ро-
щу Аполлона от костей мертвеца - до завтрашней ночи.
Насилия делать мы не желаем, но если воля наша не бу-
дет исполнена, то мы сами позаботимся о том, чтобы Ге-
лиос избавлен был от кощунственной близости галилей-
ского праха: я пришлю сюда моих воинов, они выроют
кости, сожгут и развеют пепел по ветру. Такова наша
воля, граждане!
Пресвитер кашлянул тихонько, закрыв рукою рот, и,
наконец, смиреннейшим голосом пропел:
- Всемилостивейший кесарь, сие для нас прискорбно,
ибо давно уже св. Мощи покоятся здесь по воле цезаря
Галла. Но да будет воля твоя: доложу епископу.
В толпе послышался ропот. Мальчишка, спрятавшись
в лавровую чащу, затянул было песенку:
Мясник идет,
Мясник идет,
Острый нож несет,
Бородой трясет,
С шерстью черною,
С шерстью длинною,
Бородой своей козлиною,-
Из нее веревки вей!
Но шалуну дали такого подзатыльника, что он убежал
с ревом.
Пресвитер, полагая, что следует для благопристойности
заступиться за Мощи, опять смиренно кашлянул в руку
и начал:
- Ежели мудрости твоей благоугодно утвердить сие
по причине идола...
Он поскорее поправился:
- Эллинского бога Гелиоса...
Глаза императора сверкнули:
- Идола! - вот ваше слово. Какими глупцами считае-
те вы нас, утверждая, что мы боготворим самое вещество
кумиров-медь, камень, дерево! Все ваши проповедники
желают в этом и других, и нас, и самих себя уверить. Но
это-ложь! Мы чтим не мертвый камень, медь или дере-
во, а дух, живой дух красоты в наших кумирах, образцах
чистейшей божеской прелести. Не мы идолопоклонники, а
вы, грызущиеся, как звери, из-за "омоузиос" и "омойузиос",
из-за одной йоты,- вы, лобызающие гнилые кости преступ-
ников, казненных за нарушение римских законов, вы, имену-
ющие братоубийцу Констанция "вечностью", "святостью"!
Обоготворять прекрасное изваяние Фидия не разумнее ли,
чем преклоняться перед двумя деревянными перекладина-
ми, положенными крест-накрест,- позорным орудием
пытки? Краснеть ли за вас, или жалеть вас, или ненави-
деть? Это - предел безумия и бесславия, что потомки
эллинов, читавшие Платона и Гомера, стремятся... куда
же?-о мерзость!-к отверженному племени, почти
истребленному Веспасианом и Титом,- чтобы обожествить
мертвого Иудея!.. И вы еще смеете обвинять нас в идоло-
поклонстве!
Невозмутимо, то расправляя всей пятерНей черно-сереб-
ристую мягкую бороду, то вытирая крупные капли пота
с широкого лоснящегося лба, пресвитер посматривал на
Юлиана искоса, с утомлением и скукой.
Тогда император сказал философу Приску:
- Друг мой, ты знаешь древние обряды эллинов: со-
верши Делосские таинства, необходимые для очищения
храма от кощунственной близости мертвых костей. Вели
также поднять камень с Кастальского источника, да воз-
вратится бог в свое жилище, да возобновятся древние
пророчества.
Пресвитер заключил беседу нижайшим поклоном,
со смирением, в котором чувствовалось неодолимое упрям-
ство.
- Да будет воля твоя, могущественный август! Мы-
дети, ты - отец. В Писании сказано: всякая душа властем
предержащим да повинуется: несть бо власть, аще не от
Бога...
- Лицемеры!-воскликнул император.-Знаю, знаю
ваше смирение и послушание. Восстаньте же на меня и бо-
ритесь, как люди! Ваше смирение-ваше змеиное жало. Вы
уязвляете им тех, перед кем пресмыкаетесь. Хорошо сказал
про вас собственный Учитель ваш. Галилеянин: горе вам,
книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь выбелен-
ным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри
полны костей мертвых и всякой нечистоты.- Воистину
наполнили вы мир гробами выбеленными и нечистотой! Вы
припадаете к мертвым костям и ждете от них спасения;
как черви гробовые, питаетесь тленом. Тому ли учил Иисус?
Повелел ли ненавидеть братьев, которых называете вы ере-
тиками за то, что они верят не так, как вы? -Да обратит-
ся же на вас из уст моих слово Распятого: горе вам, книж-
ники и фарисеи, лицемеры! Змии, порождения ехидны, как
убежите вы от осуждения в геенну?
Он повернулся, чтобы уйти, как вдруг из толпы вышли
старичок со старушкой и повалились ему в ноги. Оба в
опрятных бедных одеждах, благообразные, удивительно по-
хожие друг на друга, с хорошенькими свежими лицами, в
которых было что-то детски-жалобное, с лучистыми добры-
ми морщинками вокруг подслеповатых глаз, напоминали
они Филемона и Бавкиду.
- Защити, кесарь праведный!-заторопился, зашам-
кал старичок.- Домик есть у нас в предместьи у подошвы
Ставрина. Жили мы в нем двадцать лет, людей не обижа-
ли. Бога чтили. Вдруг намедни приходят декурионы...
Старичок всплеснул руками в отчаяньи, и старушка
всплеснула: она подражала ему невольно каждым движе-
нием.
- Декурионы приходят и говорят: домик не ваш.-
Как не наш? Господь с вами! Двадцать лет живем.-Жи-
вете, да не по закону: земля принадлежит богу Эскулапу,
и основание дома сложено из камней храма. Землю вашу
отберут и возвратят богу.-Что же это? Смилуйся, отец!..
Старички стояли перед ним на коленях, чистые, крот-
кие, милые, как дети, и целовали ноги его со слезами.
Юлиан заметил на шее старушки янтарный крестик.
- Христиане?
- Да.
- Мне хотелось бы исполнить просьбу вашу. Но что
же делать? Земля принадлежит богу. Я, впрочем, велю
заплатить вам цену имения.
- Не надо, не надо!-взмолились старички.-Мы не
о деньгах: мы к месту привыкли. Там все наше, каждую
травку знаем!..
- Там все наше,- как эхо, вторила старушка,-
свой виноградник, свои маслины, курочки и коровка, и
свинка,- все свое. Там и приступочка, на которой два-
дцать лет сидим по вечерам, старые кости греем на солнце...
Император, не слушая, обратился к стоявшей поодаль
испуганной толпе:
- В последнее время осаждают меня галилеяне прось-
бами о возвращении церковных земель. Так, валентиане из
города Эдессы Озроэнской жалуются на ариан, которые
будто бы отняли у них церковные владения. Чтобы прекра-
тить раздор, отдали мы одну часть спорного имущества на-
шим галльским ветеранам, другую казне. Так поступать на-
мерены и впредь. Вы спросите: по какому праву? Но не го-
ворите ли вы сами, что легче верблюду войти в игольное
ушко, чем богатому в царствие Божие. Вот видите ли, а я
решил помочь вам исполнить столь трудную заповедь. Как
всему миру известно, превозносите вы бедность, галилеяне.
За что же ропщете на меня? Отнимая имущество, похи-
щенное вами у собственных братьев, еретиков, или у эллин-
ских святилищ, я только возвращаю вас на путь спаситель-
ной бедности, прямо ведущий в царствие небесное...
Недобрая усмешка искривила губы его.
- Беззаконно терпим обиду! - вопили старички.
- Ну, что же, и потерпите! - отвечал Юлиан.- Вы
должны радоваться обидам и гонениям, как тому учил Иисус.
Что значат эти временные страдания в сравнении с вечным
блаженством?..
Старичок не приготовлен был к такому доводу; он рас-
терялся и пролепетал с последней надеждой:
- Мы верные рабы твои, август! Сын мой служит
помощником стратега в дальней крепости на римской гра-
нице, и начальники довольны им...
- Тоже галилеянин? -перебил Юлиан.
- Да.
- Ну вот, хорошо, что ты сам предупредил: отныне
галилеяне, явные враги наши, не должны занимать высших
должностей в Империи, особенно военных. Опять и в этом,
как во многом другом, более согласен я с вашим Учите-
лем, чем сами вы. Справедливо ли, чтобы суд римским
законам творили ученики Того, Кто сказал: "не судите,
да не судимы будете", или, чтобы христиане принимали
от нас меч для охраны Империи, когда Учитель предосте-
регает: "взявший меч - от меча погибнет", а в другом
месте столь же ясно: "не противься злому насилием!" Вот
почему, заботясь о спасении душ галилейских, отнимаем
мы у них и римский суд, и римский меч, да вступят они,
с тем большею легкостью, беззащитные и безоружные,
чуждые всего земного, в царствие небесное!..
С немым внутренним смехом, который теперь один
только утолял его ненависть, повернулся он и быстрыми
шагами пошел к Аполлонову храму.
Старички всхлипывали, протягивая руки:
- Кесарь, помилуй! Мы не знали... Возьми наш до-
мик, землю, все, что есть у нас,-только сына помилуй!..
Философы хотели войти вместе с императором в двери
храма; но он отстранил их движением руки:
- Я пришел на праздник один: один и жертву богу
принесу.
- Войдем,- обратился он к жрецу.- Запри двери,
чтобы не вошел никто. Procul este profani! Да изыдут не-
верные!
Перед самым носом друзей-философов двери захлоп-
нулись.
- Неверные! Как вам это нравится?-проговорил
Гаргилиан, озадаченный.
Либаний молча пожал плечами и надулся.
Юний Маврик, с таинственным видом, отвел собесед-
ников в угол портика и что-то прошептал, указывая
на лоб:
- Понимаете?..
Все удивились.
- Неужели?
Он стал считать по пальцам:
- Бледное лицо, го...
