Юрий Браjдер, Николай Чадович. Между плахой и секирой
страница №5
...стилии и Степи) волокли его по земле ктому месту, где он должен был принять не только жуткую смерть, но и позорное
погребение в утробах кровожадных дикарей.
Вдоль фасада легкой свайной постройки пылал длинный костер. От него
исходили ни с чем не сравнимые ароматы жареного мяса и каких-то пряных трав. В
прежние времена Толгай и сам любил посидеть возле костра, на котором
подрумянивались жеребячьи окорока и цельные туши баранов. Вот только раньше он
никогда не задумывался над тем, что ощущают идущие на заклание бараны и
жеребята.
Бедлам вокруг творился неимоверный: ревело пламя, мычали дикари, стучали
друг о друга деревянные и костяные дубины, кто-то пробовал плясать, кто-то
награждал друг друга увесистыми тумаками. Все - и мужчины и женщины - были
одеты лишь в передники из луба, все вели себя как пьяные, и все грызли кости.
Понял Толгай только одно: его употребят не сию минуту, а чуть попозже.
Первым на разделку шел некто косматый, похожий на пирующих, как родной брат,
но, видно, проштрафившийся чем-то или по рождению относящийся к другому
племени.
Привыкший к жестокости точно так же, как другие привыкли к утреннему кофе,
Толгай не отвел глаз ни когда киркопа повалили на землю, ни когда ему дубиной
перебили суставы, ни когда у еще живого целиком выдрали потроха.
Печень с великим тщанием поджарили и унесли в дом, внутренностями
завладели самые почетные гости, а все остальное было распределено строго по
старшинству - кому достался филей, а кому и рулька. Огонь, облизав нанизанное
на палки мясо, затрещал веселее.
Шальная мысль вдруг обуяла Толгая: а что, если дикари сейчас нажрутся до
отвала и уже не позарятся на его донельзя исхудавшее в странствиях тело?
Однако, видя, с каким вожделением дикари раздирают плохо прожаренное мясо и
крушат зубами кости, он понял, что те способны слопать все, до чего только
смогут дорваться.
Когда с шашлыком из киркопа было покончено, наступила очередь отбивных из
молодого степняка. Его схватили за шиворот, как щенка за холку, и поволокли к
тому месту, где вершили свой нелегкий труд местные повара. Вот уж в ком даже с
первого взгляда можно было сразу признать потомственных каннибалов!
Худоба Толгая не вызвала у них ни удивления, ни досады - здесь привыкли
есть всех без разбора. Один из поваров легко скрутил несчастного степняка в
бараний рог, а, второй потянулся за дубиной - прежде чем приступить к разделке,
жертву полагалось обездвижить.
Свет в глазах должен был вот-вот померкнуть, и Толгай с отчаянием пялился
в серое, словно скованное грязным льдом небо - последнее, что выпало ему
увидеть в этой жизни.
Затем на сером фоне появился темный вертикальный силуэт. Над ним
склонилась та самая женщина, из-за которой (да еще из-за собственной глупости)
он оказался здесь. Вновь она была одета в свой меховой передничек и вновь
пристально смотрела на Толгая диковатыми янтарными глазами. Губы ее обильно
лоснились, возможно, от только что съеденной печени киркопа.
Гримаса, исказившая черты женщины, едва ли поддавалась расшифровке, но
скорее всего это было торжество. Наглый насильник получил по заслугам.
Людоедская справедливость восторжествовала.
Внезапно выражение лица дикарки да и вся ее поза неуловимо изменились. Она
стала чем-то похожа на гончую, почуявшую долгожданную добычу. Еще не было
сказано ни единого слова (да эти существа и не говорили между собой, а только
обменивались жестами и мычали на разные лады), но повара, больше похожие на
заплечных дел мастеров, уже отступили прочь. Дубина вернулась на прежнее место.
Эта женщина пользовалась здесь абсолютной, непререкаемой властью. Если ей
хотелось мяса, она получала лучший кусок. Если ей хотелось, чтобы это мясо еще
немного пожило на белом свете, голодным людоедам не оставалось ничего другого,
как утереться.
Толгай, уже опаленный жаром пиршественного костра, в свое спасение верил
слабо. Случившуюся заминку он полагал лишь временной отсрочкой. И зря!
Приглядевшись к королеве каннибалов повнимательнее, он сразу бы заметил то, что
объединяет между собой пустующую суку, корову в течке и влюбленную женщину.
Неукротимый зов плоти сжигал это странное существо, одной частью своей натуры
уже пребывавшее в мире людей, а другой все еще погрязшее в трясине дикости. В
Толгае она признала достойного себя самца и, презрев все условности,
свойственные родному племени, хотела зачать от него потомство.
Вот почему Толгая не стали разделывать на порционные куски, а поволокли
целехонького в апартаменты королевы, куда доступ мужчинам был строжайше
запрещен. Посмотреть на диковинного пленника сбежались все домочадцы королевы -
кормилицы, плясуньи, обиральщицы насекомых, телохранительницы, знахарки и
повивальные бабки. Выбор властительницы был единодушно одобрен. И
действительно, в сравнении с неуклюжими, косматыми и звероподобными киркопами
Толгай выглядел настоящим красавчиком. Наследники от него должны были
получиться славные.
Случку решили начать безотлагательно. Даже с хряком, выполняющим эту
работу на свиноферме какого-нибудь зачуханного колхоза, обращались лучше, чем с
Толгаем в Киркопии. Никого не интересовало: сыт ли он, здоров ли и вообще,
имеет ли тягу к подобному мероприятию.
Хорошо еще, что Толгай был молод, вынослив, небрезглив и не склонен к
рефлексии. В своем духовном развитии он ушел от киркопов не так уж и далеко, а
потому на многие аспекты бытия имел сходный с ними взгляд. К противоположному
полу, например, он относился со здоровым прагматизмом, много веков спустя
сформулированным в народной мудрости: "Забавы ради сгодятся все бляди".
Беда состояла еще и в том, что в одних ситуациях киркопы вели себя уже
почти как люди, а в других - совсем как обезьяны. К этим последним относилось
все, что было связано с естественными отправлениями организма: едой, питьем,
дефекацией, размножением.
Они не ели, а жрали. Не пили, а лакали. Не испражнялись, а срали. Не
любовью занимались, а совокуплялись. Толгаю пришлось приложить немало смекалки,
настойчивости и чисто мужской силы, чтобы заставить киркопку принять более или
менее приемлимую для него позу. И все равно, вплоть до самого последнего
мгновения, она извивалась, повизгивала и пробовала кусаться.
Но, как вскоре выяснилось, и это было не самое страшное. По обычаю
обезьяньего стада доминирующий самец (а Толгай сразу стал таким, едва был
допущен к телу королевы) обязан был обслуживать всех находившихся в детородном
возрасте самок. У него сразу возник обширный гарем, нагло и настойчиво
требовавший осуществления своих законных прав на деле.
Для Толгая наступили ужасные времена. Пища не насыщала его, а сон не давал
отдохновения. Везде ему чудились тугие, равномерно раскачивающиеся груди и еще
более тугие, сотрясающиеся в любострастной лихорадке зады. Он уже начал жалеть
о том, что в первый свой день здесь избежал зубов каннибалов.
Толгай неоднократно пробовал бежать (и однажды добрался почти до Гиблой
Дыры), но каждый раз безо всякого ущерба для себя насильно возвращался в
прежнее состояние дамского угодника.
Мало-помалу он обрюхатил всех своих обожательниц, но на смену им почти
сразу пришли новые. Теперь Толгай уже жил с младшей сестрой королевы
(существом, в чувственном плане куда более привлекательным), а также с
сестрами, племянницами, тетками и подружками бывших фавориток.
Учитывая все эти обстоятельства, невозможно было даже представить себе, в
чем держится его душа. Толгай уже давно еле ноги таскал, чему также
способствовала и вегетарианская диета - мяса он не ел ни под каким предлогом,
опасаясь подвоха, а охотиться самостоятельно уже не мог.
Он сумел досконально разобраться в незамысловатом устройстве киркопского
общества. Царил там оголтелый матриархат, а отношение к мужчинам напоминало
сущий геноцид. Мальчиков с самого раннего возраста воспитывали вдали от отцов,
внушая им беспрекословное повиновение всем, кто вместо дурацкого пениса имел
такое сокровище, как вульву.
Жалко было смотреть на могучих, как буйволы, и ужасных ликом киркопов,
которыми распоряжались в первую очередь их королева, а потом по нисходящей:
матери, жены, сестры и вообще все бабы племени подряд. Неудивительно, что потом
мужчины вымещали копившуюся годами ярость на своих врагах.
А вообще-то, как убедился Толгай, киркопы в основной своей массе были
добродушные, наивные и привязчивые люди. Пленников они пожирали вовсе не от
голода или извращенности, а по давно и прочно укоренившейся привычке, да и то
не всех подряд, а лишь тех, кто сражался против них. Сойтись с дикарями поближе
мешало отсутствие у них членораздельной речи, но Толгай вскоре наловчился
объясняться знаками.
Сплошь все мужчины племени имели на Толгая зуб, но не смели перечить своим
повелительницам. Немалого труда стоило убедить наиболее радикально настроенных
киркопов в том, что не женщина истинный хозяин жизни, а, наоборот, мужчина,
поскольку он заведомо сильнее, быстрее и сообразительнее, и что не женщина
должна брать мужчину по своей воле, а он ее, в пользу чего есть масса доводов,
главный из которых такой: женщину можно использовать столько, сколько
заблагорассудится, и на протяжении почти всей жизни, а мужчину не так уж долго
и не ахти как часто.
Под влиянием этой агитации в недрах племени постепенно вызрел
антифеминистский заговор. Женщины прозевали его потому, что не могли себе даже
представить возможность бунта мужчин. Помыкая своими сужеными, беззастенчиво
пользуясь их трудом да еще предаваясь безудержному разврату с чужаком, они
оторвались от реальности, что в плане историческом неоднократно повторялось в
другие времена и с другими владыками.
И вот наступил день, когда в королевские апартаменты, устроенные
примитивно, как мышиное гнездо, ворвались грубые мужланы и, дико гикая, дабы
превозмочь свой собственный страх, за волосы поволокли женщин на пиршественную
площадь. Там их долго насиловали, колотили, заставляли грызть сухие кости и
лизать собачий помет, а потом приставили к тяжелой и позорной работе, которую
прежде выполняли мужчины: собирать съедобные коренья, толочь их каменными
пестиками в муку, таскать воду, строить шалаши, лепить горшки, заготовлять
дрова, поддерживать огонь в очагах и отгонять мух.
Вдохновитель этого, без ложной скромности говоря, всемирно-исторического
переворота скромно держался в тени, наслаждаясь заслуженным покоем. Победителям
пока хватало собственных забот, и, не желая стеснять их своим присутствием, да
и опасаясь мщения за прошлый позор, Толгай незаметно ускользнул из людоедского
поселка.
На этот раз никто его не преследовал. Осторожный, как матерый лис, крепко
наученный лучшим на свете учителем - бедами, он прошел насквозь Киркопию и
Кастилию, по пути заглянул в Агбишер, миновал сотни ловушек, ускользнул от
тысячи врагов и в конце концов добрался до родимой степи, где долго не мог
досыта напиться кобыльего молока и вволю наговориться на языке своего народа.
Вокруг кипела кошмарная, лишенная причин, логики и пощады война. Черные
арапы шли на желтых степняков, те отбивались и от них, и от кастильцев, и от
жителей Отчины, а потом вместе с последними шли на первых, со вторыми - против
третьих, и снова в одиночку сражались против всех разом.
В огне, в крови, в победных походах и трагических отступлениях было не до
чувственных утех, но иногда Толгай с непонятной тоской вспоминал и королеву
людоедов, и ее юную сестричку, и многих других любвеобильных киркопок.
Все это забылось в единый миг, когда после жестокого разгрома на подступах
к Талашевску, раненный несчетное количество раз, сброшенный с лошади и
покинутый сподвижниками, он разлепил склеившиеся от крови веки и увидел над
собой женщину - беловолосую, как богиня метели, и хрупкую, как одуванчик. В
руке она сжимала автомат, а в губах - окурок самокрутки. И то и другое
дымилось.
Увидев Верку в первый раз, Толгай влюбился сразу и навсегда...
Аггелы, продолжавшие преследование, неизвестно каким образом узнали, что
их тыловое прикрытие уничтожено неведомым врагом. Это, естественно, не добавило
им прыти, но и не отвратило от погони. Впрочем, не исключено, что сейчас они
больше беспокоились о собственной безопасности, чем о травле жалкой кучки почти
безоружных людишек.
Верка кое-как отдышалась и теперь бежала сама, хотя ее продолжали
поддерживать с двух сторон Зяблик и Смыков. Лилечка неизвестно какими усилиями
воли продолжала держаться впереди, а обязанности замыкающего принял на себя
Цыпф. Ему полагалось как можно чаще оглядываться и в случае возникновения
каких-нибудь чрезвычайных обстоятельств (резкого ускорения темпа погони,
появления у противника свежих сил, подготовки лучников к залпу) своевременно
информировать об этом остальных членов ватаги.
Слева от них все шире разливалась река, а справа опять подступал лес,
оставляя для прохода лишь узкую полоску берега. Аггелы с бега постепенно
перешли на легкую рысцу, то же самое по команде Цыпфа проделали и преследуемые.
Оба отряда по-прежнему разделяло метров восемьсот - дистанция, в несколько раз
превышающая полет стрелы.
- А не хитрят ли они? - произнес Смыков с подозрением. - Нарочно нас
придерживают, пока другие в обход леса бегут.
- Пусть бегут, - тяжело отдуваясь, буркнул Зяблик. - Тут уж ничего не
попишешь. Пока силы есть, будем драться.
- А потом?
- А потом в реку бросимся. Чапаев под пулеметным огнем до середины Урала
доплыл. А здесь как-никак Евфрат... Божья река... Может, кто и спасется...
- Дался вам этот Евфрат, - поморщился Смыков. - Не могли какое-нибудь
достойное название придумать. Без религиозной подоплеки...
- Какое? - Зяблик через плечо мельком глянул на аггелов, все еще
продолжавших висеть на хвосте ватаги, но что-то подрастерявших былую
агрессивность. - Пролетарка? Октябрина? Комсомолка? А может, Смыковка?
- Опять вы, братец мой, утрируете!
- Ничего подобного. Имею массу жизненных примеров. Однажды попал мне в
руки сборник законов Верховного Совета за шестьдесят четвертый год. Половина
законов там как раз и касалась переименований. Ухохотаться можно. Деревня
Блядово в Победное. Ракоедовщина в Славное. Поселок Рыгаловка в Советск. Реку
Смердечку в Розовку. Озеро Могильное в Первомайское. Даже хутор Нью-Йорк
почему-то переименовали. Представьте себе, в Новый Быт. Какая тут логика?
- А какая логика в том, что это гадкое место Эдемом назвали? - голосок
Лилечки дрогнул. - Скоро все листья, которые на мне висят, развалятся. Разве
это хорошо?
- Ну не скажи... - многозначительно произнес Зяблик. - Я лично в этом
ничего плохого не вижу.
- А я вот что предлагаю! - уже и Верка повеселела. - Если спасемся, так и
назовем речку Удачей. А нет - пусть Смыковкой остается.
- Я попрошу... - начал было Смыков, но закашлялся, подавившись на бегу
какой-то мелкой летающей тварью.
- А где же наш Толгаюшка пропал? - опечалилась вдруг Лилечка.
- За Чмыхало не переживайте, - авторитетно заявил Зяблик. - Он калач
тертый. Видите, аггелов наполовину меньше стало... Его работа, по почерку вижу.
Ты, Лева, веришь мне?
- Хотелось бы, - вздохнул Цыпф.
Болтая таким образом и все время посматривая назад, они как-то забыли про
остальные стороны света. Поэтому человек, внезапно возникший на их пути, был
воспринят ватагой как весьма неприятный сюрприз. Лилечка взвизгнула, Верка
выругалась, остальные приготовили оружие к бою.
Свободное от деревьев пространство здесь резко расширялось, образуя
довольно обширную поляну, с трех сторон ограниченную лесом, а с четвертой -
рекой. Незнакомый человек стоял на противоположной стороне этой поляны, у самой
воды, как бы загораживая уходящую вдаль узкую тропку.
Как истинный обитатель Эдема, он был совершенно гол, да и богатырским
телосложением напоминал Рукосуева, только ростом немного уступал. Лицо
незнакомца казалось отрешенным, а выражение глаз отсюда нельзя было разобрать.
В левой руке он сжимал какой-то черный клиновидный предмет.
- Здравия желаю, - на всякий случай поздоровался Смыков.
Голый человек внимательно посмотрел на него, но ничего не ответил.
- Не уважает, - тихо молвил Зяблик. - Дай лучше я с ним покалякаю... Эй,
приятель, нам мимо тебя пройти надо. Тут, понимаешь, небольшая заварушка
назревает... Хотят некоторые проверить, в чем наша душа держится. Мы вообще-то
люди не пугливые, да уж больно много их. Потому, само собой, и рвем когти.
Ответа опять не последовало, хотя голый детина, казалось, ловил каждое
слово Зяблика.
- Может, он глухонемой, - пожал плечами Зяблик. - Или русского языка не
понимает... Пошли, может, все и обойдется. Мы его не трогаем, и он пусть не
лезет.
Они осторожно пересекли поляну. Позади уже явственно слышался топот
приближающихся аггелов.
- А если... ножик ему под ребро, - шепотом предложил Смыков. - Уж очень
подозрительный тип. Не внушает он мне доверия. Да еще камень в руках держит.
- И это говорит бывший работник правоохранительных органов! Ай-я-яй! -
покачал головой Зяблик. - Не-е, про это я уже думал. Он ножик вместе с рукой
оторвет. Помнишь, как меня в тот раз Рукосуев мотанул? С такими только
знаменитому Дону Бутадеусу силой меряться.
- Стойте! - резко приказал загадочный незнакомец.
- Но мы же вроде договорились! - заканючил Смыков. - Пропустите,
пожалуйста.
- В сторону, - голос был подчеркнуто бесстрастен, но глаза - черные, с
расплывшимися на всю роговицу зрачками - дико поблескивали, словно в них
белладонны закапали.
- Лева, тебе решать, - негромко сказал Зяблик.
- Я бы подчинился, - ответил Цыпф. - По-моему, у этих людей нелады с
аггелами. А как известно, враг моего врага...
- И мне тоже может оказаться врагом, - закончил Зяблик, однако первый
сделал шаг в сторону.
Держась опушки леса, они отошли от берега шагов на десять. Верка и
Лилечка, спрятавшись за куст, занялись починкой своих изрядно обветшавших
нарядов, а мужчины, не зная, как быть - готовиться к схватке с аггелами или
улепетывать в лес, - топтались на одном месте.
- Сидеть! - последовало новое лаконичное распоряжение.
- Ты Жучкой своей командуй! А тут как-никак люди! - огрызнулся Зяблик, но
сел, по-турецки скрестив. ноги.
- Вы Рукосуева знаете? - спросил Цыпф ни с того ни с сего.
- Знаю, - все так же сдержанно ответил строгий незнакомец.
- Привет ему передавайте! - Цыпф многозначительно переглянулся с Зябликом.
- Обязательно.
- А вас самих как зовут?
- Эрикс.
- Вы не русский?
- Что? - знакомый Рукосуева так глянул на Цыпфа, что тому сразу стало не
по себе.
- Нет, ничего... - растерянно пробормотал Лева. Этот странный Эрикс между
тем занялся делом - несколькими ударами своего камня, формой напоминавшего
примитивное рубило, отделил от дерева увесистый сук, расщепил конец, засунул
туда камень (получилось что-то вроде первобытного топора) и принялся
крест-накрест обматывать его гибкими прутьями лозы. Делал он все это сноровисто
и быстро, словно солдат, увязывающий свою видавшую виды скатку.
- Обсидиан, - косясь на Эрикса, сообщил Цыпф.
- Что? - не понял Смыков.
- Обсидиан, говорю. Вулканическое стекло. В Нейтральной зоне оно на каждом
шагу попадается. Использовалось древними людьми для изготовления оружия. Ножей,
топоров, копий...
- Ножи из него до самого недавнего времени делались, - сказала Верка,
закончив ремонт своего гардероба. - Но только медицинские. Для микрохирургии. У
нас в больнице целый комплект когда-то был. Импортный. Острее ничего не бывает.
Разве что алмаз...
В этот момент аггелы, изрядно употевшие в своих кольчугах, высыпали на
поляну. Присутствие голого атлета удивило преследователей еще больше, чем
беглецов, но, в отличие от последних, они знали, с кем имеют дело.
Доказательством этому были дружно вскинутые луки.
А потом случилось нечто такое, после чего даже видавший виды Зяблик долго
качал головой и сокрушенно повторял: "Это же надо так!"
Вскинув над головой топор, Эрикс бросился на аггелов. Лев, атакующий
буйвола, преодолел бы это расстояние в три прыжка, а этому странному человеку
хватило всего двух.
Но даже совершив этот молниеносный бросок, Эрикс успел только к шапочному
разбору. Трое других голых героев (двое до этого таились в лесу, а один - под
речным обрывом) уже вовсю крушили аггелов своими страшными топорами. Кто-то еще
пытался сопротивляться, но это было равносильно тому, если бы пучок колосьев
стал отбиваться от серпа жницы.
Все было окончено в считанные секунды, лишь один из аггелов, совсем
молодой, еще безрогий парнишка, каким-то чудом избежав смертоносных ударов,
опрометью бросился к кучке людей, сидевших на противоположной стороне поляны.
Эрикс, топор которого еще не попробовал крови, одним прыжком настиг его,
но почему-то медлил: то ли хотел прицелиться наверняка, то ли растягивал
садистское удовольствие. Верка, действуя скорее по велению слепого материнского
инстинкта, чем по собственной воле, приняла юного аггела в объятия, а потом и
прикрыла своим телом. Размах топора уже нельзя было остановить, и он по самую
рукоятку вонзился в землю совсем рядом с Веркой.
Не притронувшись больше к нему, Эрикс скривился в непонятно что означающей
улыбке и, резко повернувшись, направился туда, где его товарищи стаскивали с
мертвых аггелов окровавленные кольчуги.
Когда последний труп плюхнулся в воду и, как дымовой завесой, сразу
окутавшись клубящейся розовой мутью, медленно поплыл вниз по течению,
победители наконец обратили внимание на пятерых людей, оказавшихся в их власти.
(Аггела, жизнь которого сейчас не стоила даже рваной советской рублевки, в
расчет можно было не брать.)
Смыков, обладавший профессиональной памятью на лица, еще издали узнал
Рукосуева и заговорил с ним в развязно-почтительной манере, которую обычно
употреблял в общении с преступными авторитетами, до поры до времени гуляющими
на свободе.
- Доброго здоровьица! Давно не виделись. Очень кстати вы подоспели. Шалят
тут некоторые, понимаете. Из-за этих рогатых приличному человеку и погулять
спокойно нельзя.
Рукосуев присел в свою любимую позу - на корточки - и обвел всех взором,
несвойственным нормальному человеку.
"Одно из трех, - подумал про Рукосуева Цыпф, - либо он вместе с
сотоварищами постоянно находится под воздействием сильного наркотика, возможно,
того же бдолаха, либо страдает какой-то малоизвестной формой психического
расстройства, либо уже выделился из рода человеческого в ту расу разумных
существ, для которых, по словам Артема, проблема добра и зла потеряла свою
актуальность".
- Где... тот... шустрый? - скрипучим голосом спросил Рукосуев и похлопал
себя по правому локтю, недавно вывихнутому, а затем успешно вправленному на
место.
Сразу догадавшись, о ком идет речь. Смыков развел руками.
- Нет его! Ушел! Он не наш был. Случайно прибился. Помните, как в песне
поется: мы странно встретились и странно разойдемся.
- Верно, что это был новоявленный Каин? - Рукосуев говорил так, словно рот
его был полон стеклянного крошева.
- Сказки! - заверил его Смыков, - Брехня аггелов! Он их сам терпеть не
может. При случае давит, как клопов.
Только сказав все это, Смыков вспомнил, что Артем при нем ни единого
человека, кроме самого Рукосуева, и пальцем не тронул.
- Ушел, значит... - задумчиво повторил Рукосуев. Глаза его закрылись, и
он, продолжая сидеть на корточках, стал медленно раскачиваться с пятки на
носок, словно задремывая.
Его товарищи бросили топоры и, зайдя по колено в воду, ополаскивали руки.
Только Эрикс околачивался поблизости и загадочно поглядывал на аггела,
трепещущего в Веркиных руках.
Толгай все не возвращался, и это не предвещало ничего хорошего. Если бы он
остался в живых и наблюдал сейчас всю эту суету из укрытия, то обязательно
подал бы условный сигнал, имитирующий крик цапли-кваквы.
Глаза Рукосуева вновь раскрылись, хотя ни яснее, ни человечнее от этого не
стали. Теперь он пялился на Зяблика, который с подчеркнуто независимым видом
изучал строение какого-то цветка.
- Это ты, что ли, хотел меня кастрировать? - поинтересовался Рукосуев,
впрочем, без озлобления в голосе.
- Я, - не стал отпираться Зяблик. - Шутка это. Для тех, кто понимает. Не
мог я всерьез говорить. Грех такое хозяйство губить. В другом месте благодаря
ему ты бы как сыр в масле катался. Забыл разве, сколько в Отчине баб
неприкаянных осталось?
- Шутка, - повторил Рукосуев, словно деревянный брусок своими зубами
перекусил. Упоминание об Отчине, судя по всему, он пропустил мимо ушей.
Следующей на очереди была Верка.
- Врач? - спросил он вроде бы даже с некоторой симпатией.
- Ага! - Верка торопливо закивала головой, словно винилась в чем-то. -
Врач. Ты, зайчик, не обижаешься на нас? Помнишь, как я тебе ручку вправила? Не
болит? Вот и хорошо. Отпусти нас, Христа ради!
- Этот тебе зачем? - Рукосуев ткнул пальцем в аггела.
- Ох, и сама не знаю! Баба я глупая! Пожалела дурачка! Ну посмотри сам на
него! Сердце как у мышонка бьется! Сволочь он, конечно, если с рогатыми
связался. Так это, может, по глупости. Пройдет. Оставь ты ему жизнь,
пожалуйста, - в ее голосе появились интонации церковной нищенки.
- Не в наших правилах оставлять или забирать чью-либо жизнь, - загадочно
произнес Рукосуев. - Все в мире свершается само собой.
Если это был допрос, то его избежали только двое - Цыпф и Лилечка. Они
сидели рядком (Лилечка, потупив глаза, красная, как свекла, а Цыпф, наоборот,
смертельно бледный) и держались за руки. Для этой парочки у Рукосуева вопросов
не нашлось, хотя, судя по взглядам (по их длительности, а отнюдь не по
выражению), Лилечка продолжала интересовать его.
- Куда вы шли? - резко спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.
- Домой, в Отчину, - ответили вразнобой сразу несколько голосов.
- Забудьте. Отчина обречена. Если человечеству и суждено уцелеть, то
только в Эдеме. Здесь же оно в свой срок и возродится.
- Не отпускаете, значит, - нахмурился Зяблик.
- Нет. Тут ваше место. Потом вы это сами поймете. А пока за вами
присмотрит Эрикс. Временно. Он не сторож вам и не пастух, а защитник и
советчик. Аггела оставим вам, так и быть. Сами будете за него отвечать. Если
искренне раскается, может, и простим. Но сначала снимите с него это железо.
Истинные люди не должны скрывать тело свое под одеждой.
- Но хоть листьями прикрываться мы имеем право? - набралась смелости
Лилечка.
- Конечно. Принуждения у нас не существует. Но рано или поздно вы сами
откажетесь от одежды.
Рукосуев встал, собираясь уходить, но его остановил вопрос Цыпфа:
- Так что же все-таки случилось с Сарычевым?
- В Эдеме не принято хоронить мертвецов, поэтому я не могу указать вам его
могилу, - сдержанно ответил Рукосуев.
- Ну и вляпались! - сказал Смыков, когда поблизости никого, кроме Эрикса,
не осталось. (Их будущий советчик и защитник был в это время занят тем, что
закапывал в землю оставшееся после аггелов оружие.)
- И не говори даже! - сплюнул Зяблик. - Перековывать нас будут под себя.
Штучки знакомые. Чего я на свете не люблю, так это когда кто-то другой за меня
все решает. Запомните, кореша, человек, который знает, что для тебя хорошо, а
что плохо, последняя сволочь... А ты чего колотишься, дешевка! - он пнул
пленного аггела босой ногой. - Не встали бы эти амбалы вам поперек дороги,
сейчас бы жилы из нас тянул! Поздно, падла, рыдать! Умел грешить, умей и ответ
держать. Мы не попы, раскаяний не принимаем.
- Перестань! - прикрикнула на него Верка. - Нравится тебе над беззащитными
людьми издеваться! Ты и Чмыхало когда-то хотел добить! Помнишь? Это я его тогда
отстояла! Кто прав оказался?
Этот довод хоть ненадолго, но приструнил Зяблика. Толгай был для них почти
как младший брат. Верить в его смерть не хотелось, но и надежды на счастливый
исход схватки сразу с десятком до зубов вооруженных врагов почти не осталось.
По всем статьям выходило, что Толгай отдал за них свою жизнь, хоть и сумел при
этом взять хорошую цену. Повздыхали, вспоминая верного друга, а Лилечка даже
слезу пустила. После этого приступили к допросу аггела.
- Ты чей? - спросил Смыков, словно перед ним был сорванец, попавшийся на
краже яблок из чужого сада.
- Ничей... Я сам по себе... - надулся тот.
- Фу-ты ну-ты! А звать как?
- Иавал, - не без гордости сообщил аггел.
- Ты мне это брось! Я не кличкой твоей интересуюсь, а анкетными данными!
Отвечай без запинки! - Техникой допроса Смыков владел так же виртуозно, как
шулер колодой карт: знал, где пошутить, где проявить сочувствие, а где и
прикрикнуть. - Фамилия?
- Э-э-э... не помню! - аггел тужился, как ребенок, высаженный перед сном
на горшок, даже испариной покрылся, но, похоже, и в самом деле никак не мог
вспомнить свою настоящую фамилию.
- А имя помнишь?
- Оська... - мальчишка впервые поднял глаза на своих спасителей.
- Иосиф, значит... Или Осип?
- Не знаю.
- Год рождения? Впрочем, этого ты точно не знаешь... Родители есть?
- Нет.
- Что значит - нет? Тебя же не из глины слепили! Мать свою помнишь?
- Немного. Я есть хотел. Она ходики на базар понесла и не вернулась. А
отец еще раньше умер. Его, говорят, бешеная крыса укусила.
- Сирота, значит. Беспризорник. Тогда все понятно. Жил по подвалам,
голодал, подворовывал, а потом тебя рогатые подобрали. Накормили, одели,
обласкали и объявили сыном Каина, который волен творить над другими людьми все,
что ему заблагорассудится. Так?
- Так, - удивление выражали не только его глаза и губы, но даже уши. - А
вы откуда знаете?
- Тут и знать нечего. Таким манером еще Святополк Окаянный пацанов в свою
дружину вербовал. И давно ты с рогатыми водишься?
- Не очень... - теперь на лице появилось выражение растерянности.
- Разве ты дни считать не умеешь?
- А зачем?
- Действительно, зачем... В Эдеме первый раз?
- Нет, второй.
- Как вы сюда добираетесь?
- Обыкновенно, - Оська-Иавал пожал плечами. - Ногами.
- Я понимаю, что не на крыльях. Обратную дорогу сможешь найти?
- Смогу, наверно.
- Нравилось тебе у рогатых? Чего потупился, как красная девица! Признаться
боишься! Сколько людей загубил?
- Не знаю... Ни одного вроде...
- Врешь. В стычках участвовал?
- Участвовал.
- Где?
- В Отчине, Агбишере, Баламутье...
- Ого! Поносило тебя, однако... А здесь?
- Здесь - нет.
- Как это - нет? А сегодня?
- Разве это стычка... - от воспоминаний о пережитом ужасе его всего
передернуло.
- Что это за люди, которые на вас напали?
- Разное про них говорят... Вроде бы они хотят все сначала начать, как бы
от Адама. Но только по-другому. Не покидать больше Эдема. Дескать, это
единственное место, где положено жить людям. А все остальное - для ядовитых
гадов и диких зверей.
- Ну а у вас, естественно, на Эдем есть другие планы?
- Никаких... За бдолахом сюда ходим, вот и все. Людям здесь долго жить
нельзя. Сами видите, каким этот стал... - он с опаской глянул в сторону Эрикса,
заканчивавшего засыпать яму. - Не человек, а вурдалак какой-то...
- Зато вы - невинные пташки! - не выдержал Зяблик. - Бдолах жрешь?
- Ага, - кивнул Оська. - Дают понемногу.
- Чтоб рога росли?
- Тут дело не в рогах, - Оська говорил осторожно, словно боясь, что его
могут превратно понять. - Дело в вере. Рога это только знак... Доказательство
того, что я верую в отца нашего Каина. У тех, кто не верит, они не растут.
Поэтому-то среди нас и нет шпионов.
- Почему же у тебя самого рога не выросли? - поинтересовалась Верка.
- Я совсем недавно приобщился... Только первое посвящение прошел. Меня еще
и на сковородку не пускали.
- И не пустят, будь уверен - Зяблик для доходчивости щелкнул Оську по лбу.
- Слыхал, что про тебя тут калякали? Жизнь тебе сохранят только при условии
полного раскаяния. Что ты на это скажешь? Отрекаешься от своей людоедской веры?
Теперь, когда непосредственная опасность вроде бы миновала, а страх
понемногу отпустил, юный аггел не склонен был принимать столь скоропалительное
решение.
- Ну не знаю, - замялся он. - Нельзя же вот так сразу взять да отречься...
Подумать еще надо.
- Как ты сказал? - голос Зяблика перешел в зловещий шепот. - Нельзя сразу?
Можно!!! Сейчас ты не только от Каина, а даже от половой жизни навсегда
отречешься! Эй, дорогой! - он помахал рукой, обращаясь к Эриксу. - Можно я
твоей секирой воспользуюсь?
- Для какой цели? - лениво поинтересовался тот.
- Надо тут одному фраеру мозги вправить. Путем усечения яиц.
- Кому вправить? - слегка удивился Эрикс.
- Фраеру! Не понимаешь? То-то, я гляжу, ты сам землю копаешь, хотя
дармовой силы в распоряжении навалом. Не русский, что ли?
- Как бы это вам лучше сказать... - На невозмутимом лице Эрикса появилось
что-то похожее на смущение.
- Как в паспорте написано, так и говорите, - с видом знатока посоветовал
Смыков.
- Паспорт? А, вы, наверное, имеете в виду идентификатор личности?
- Мать честная! - присвистнул Зяблик. - А ты хоть в каком году родился?
Эрикс хотел что-то ответить, уже и рот открыл, но потом махнул рукой.
- Нет, вы не поймете. Мы не употребляем десятичную систему счисления. Но
если это вам так интересно, я попробую перевести дату моего рождения в удобную
для вашего понимания форму... Хотя без компьютера, конечно, будет трудновато...
- Он вздохнул непонятно почему. - Какое летосчисление вас устраивает больше:
александрийское, антиохийское, диоклетианово, христианское, византийское или
мусульманское?
- Все! - замахал на него руками Зяблик. - Дальше не будем! Замнем для
ясности. А не то сейчас начнется базар на тему истории будущего. Один только
вопрос любопытства ради: до Марса ваши современники уже добрались?
- Конечно. И уже довольно давно... Я там сам, правда, не был, но некоторые
из моих знакомых отдыхали на Марсе.
- А почему вы не были? - опечалилась Верка. - Это же, наверное, так
интересно...
- Я собирался на Титан... Да вот не получилось... Эта удивительная новость
на некоторое время отвлекла внимание ватаги от упорствующего в своих
заблуждениях аггела. Однако вскоре Зяблик спохватился:
- Что притих, гаденыш? Думал, забыли про тебя? Нет уж - дудки! Если
прибился к нам, изволь чужой устав чтить. Цацкаться тут с тобой никто не
собирается. Сам знаешь, что мы за тебя своей головой отвечать обязаны. Не
хватало лишних хлопот! Если не отречешься сейчас же от своей рогатой братвы, а
заодно и от батьки их кровавого, я с тобой то же самое сделаю, что он с
брательником своим. Мне не привыкать. Как раз за это самое первый срок тянул.
Ну?
- Отрекайся, зайчик, отрекайся! - Верка погладила Оську по голове. - Ну
зачем тебе с этой сволочью водиться! Можно и по-человечески жизнь прожить.
- Как свинопасы сиволапые? - ухмыльнулся Оська.
- А хотя бы! Чем плохо! - поддержала Верку Лилечка. - Земля прокормит.
Община в обиду не даст. Семью заведешь. Детей.
- Какая семья, какие дети! - Оська с тоской глянул в свинцовое небо. -
Конец скоро всему придет... В аггелах я бы хоть погулял в свое удовольствие...
Хотя какая теперь разница... Ладно, отрекаюсь!
- Это ты брось! - погрозил ему пальцем Зяблик. - Разве так отрекаются?
- А как? - удивился Оська.
- Как клялся, так и отрекайся. Только наоборот.
- Вы это серьезно?
- Вполне. И не залупайся, когда с тобой старшие говорят. А не то и в самом
деле топор возьму! Отчикаю твою мошонку, сразу покладистым станешь. Усек?
- Усек, - с кислым видом кивнул Оська.
- Тогда начинай. Когда прописку в своей банде проходил, тебе, наверное,
говорили, что ты ее до смерти будешь помнить?
- Говорили...
- А отречение ты будешь еще сто лет после смерти помнить, это я обещаю. С
чего вы там начинаете?
- С клятвы Кровавому Кузнецу.
- Давай.
- "Владыка и повелитель..."
- Нет, так не пойдет! Повторяй за мной: "Гопник смердячий и рвань
подзаборная..."
- "Гопник смердячий и рвань подзаборная... - запинаясь, промолвил Оська, -
отец наш истинный..."
- "Зуктер ссученный..." - поправил его Зяблик.
- "...Зуктер ссученный, - как эхо повторил Оська, - ради служения тебе
отрекаюсь от всякой иной веры, всяких иных властителей и всяких иных ближних,
пусть бы они даже считались раньше моим отцом и моей матерью. - Проговорив это,
как заученную молитву, Оська умолк, ожидая поправок Зяблика, однако тот махнул
рукой: "Ладно, чеши до конца". - Отрекаюсь также от всего, чему меня учили до
этого лжецы, именовавшие себя учителями, потому что науки их - всего лишь
невнятный пересказ древней лжи, накопленной за тысячи лет твоего забвения.
Жизнь моя отныне принадлежит только тебе. Взамен ты отдаешь мне жизнь и
достояние тех, кто отрицает твою сущность, а тем паче - глумится над твоими
деяниями. Обещаю преследовать их безо всякой пощады в любую погоду, в любой
стране и во все времена, не делая при этом различия между мужчинами и
женщинами, стариками и детьми, властителями и рабами. Дурная трава не должна
засорять сад твой. Веру в тебя, отец наш, обязуюсь доказывать не только словами
и поступками, но также мыслями. А если я вдруг усомнюсь и разуверюсь, поступай
со мной так, как хороший хозяин поступает со взбесившимся псом или заразной
скотиной. Весь я без остатка и все мое потомство принадлежат только тебе, отцу
единственному, истинному и вечному".
Почти без запинки отбарабанив всю эту мрачную ахинею, Оська с облегчением
перевел дух. Лицо его порозовело от каких-то сокровенных воспоминаний.
Ватага молчала. Верка смотрела на Оську с жалостью, Лилечка с
брезгливостью, Цыпф с удивлением. Только Смыков, и на следственной работе, и на
службе в инквизиции много раз наблюдавший всю низость человеческого падения,
никак не выразил своих эмоций. Молчание нарушил зачинщик всего этого
представления Зяблик:
- Круто... Даже у блатных такой клятвы нет, хотя они тоже на всю жизнь
кровью повязаны... Сейчас мы твою молитву слегка переиначим. А ты запоминай.
Потом повторишь. Так... Начало мы опустим, гопником и зуктером ты Каина уже
назвал, такое у вас не прощается. Пойдем дальше. Напомни слова.
- "Ради служения тебе..." - буркнул Оська.
- "Служить тебе не собираюсь и заявляю прямо, что ни ты, Кровавый Кузнец,
ни кто иной из твоей банды не заставит меня отречься от родителей, пусть и
почивших уже, от родной земли и от всего хорошего, чему меня успели научить
добрые люди. Жизнь моя принадлежит только мне, и только я один волен
распоряжаться ею, но при этом я постараюсь никогда не наносить ущерба ближним
своим, а в особенности - беспомощным старикам и невинным детям. Я не верую в
тебя, братоубийца и лжец. Я проклинаю тебя на словах и в мыслях". Э-э-э...
помогай, Лева!
- "Клянусь до конца дней своих бороться с твоими последователями, как с
оружием в руках, так и словом. Клянусь также при каждом удобном случае
разъяснять несведущим людям всю пагубность и мерзость твоего учения. Если же я
нарушу вдруг эту клятву и пойду на попятную, пусть тогда меня судят по закону и
совести", - на диво гладко закончил Цыпф.
- Годится, - одобрил Зяблик. - А теперь с самого начала внятно и с
чувством.
На то, чтобы заставить Оську выдавить из себя весь этот текст, ушло не
менее получаса. Он пыхтел, запинался, мычал, а более или менее связно заговорил
лишь после того, как ему сунули под нос обсидиановую секиру. Для пущей
убедительности бывшего аггела заставили повторить клятву несколько раз подряд.
Но, как выяснилось, это было еще далеко не все.
- Что там у вас дальше по программе? - строго осведомился Зяблик.
- Кровь пили... - потупился Оська.
- Чью?
- Откуда я знаю... Чужую.
- Теплую?
- Нет, уже холодную... Там целое ведро стояло.
- Понятно: если действовать по принципу "наоборот", что у нас получается?
Пил ты кровь чужую и холодную, а харкать будешь своей и теплой. Согласен?
Удар был настолько неожиданным и стремительным, что никто, собственно, и
не уловил момента его нанесения - только зазвенели Оськины зубы да обильно
хлынула из его пухлых уст алая юшка.
- Ну это уже слишком! - воскликнула Верка. - Кулаки-то зачем в ход
пускать? От зоны своей родной не можешь отвыкнуть!
- Не лезь! - огрызнулся Зяблик, тон которого, выражение прищуренных глаз и
внезапная бледность не предвещали ничего хорошего. - Не твоего ума дело. У меня
свои планы. А поэтому, пока я из него всю дурь не выбью, не успокоюсь.
- И в самом деле, Вера Ивановна, попридержите свою бабью сердобольность, -
поддержал Зяблика Смыков. - Тут без сильных эмоций не обойдешься. Клин клином
вышибают. Макаренко, чтобы своих питомцев на истинный путь наставить, еще и не
такие расправы устраивал.
- Палач твой Макаренко! - возразила Верка. - И вы оба с ним заодно!
Между тем Зяблик продолжал обрабатывать Оську.
- С питьем крови, значит, закончено, - он подул на свой кулак. - Что там
дальше на вашем шабаше происходило? Всю программу рассказывай! И не врать! В
глаза мне смотри!
Оська заскулил, пуская одновременно ртом и носом розовые пузыри.
- Там... это самое... после крови... на теле клятву давали...
- На каком теле? Не хныч, ты же мужчина!
- Девственницы... Только мне она не девственницей досталась... Очередь
была... - он рыдал, уже не сдерживаясь.
- Где же вы, сволочи, девственницу раздобыли?
- Монашка кастильская...
- Молодая?
- Нет, старая... у-у-у...
- И ты на такое согласился? - с ужасом воскликнула Лилечка.
- Ага... Один не согласился, так его самого использовали... Ой, пожалейте!
- Догадливым стал, - произнес Зяблик зловеще. - Сам понимаешь, что тебе за
девственницу кастильскую положено. Понимаешь или нет?
- П-п-понимаю! - выл Оська.
- Опетушат тебя сейчас. Решение вполне справедливое. Нервных просим отойти
подальше.
- Не смей! - заорала Верка. - Да ты сам зверь похуже любого аггела!
Мужики, остановите вы его, в конце концов!
- Вы что, Вера Ивановна, Зяблика не знаете? - пожал плечами Смыков. - Да и
как остановишь, если у него топор в руке.
- Я тоже полагаю, что пора прекратить этот балаган. - Цыпф, наверное, был
смущен больше всех. - Пошутили и хватит... Всему есть пределы...
- Адвокатов, понимаешь, развелось! Даже кирпичу упасть негде! - Зяблик
ухватил обезумевшего от страха Оську за волосы. - Прочь с дороги! Если у самих
кишка тонка, так хоть под ногами не путайтесь!
Мальчишку он уволок в заросли так же легко, как волк уносит в свое логово
ягненка. С минуту из леса доносился удаляющийся хруст сокрушаемой
растительности, а потом там словно шрапнель разорвалась - так звонок и
интенсивен был человеческий взвизг, впрочем, почти сразу же захлебнувшийся, как
это бывает, когда кричащему резко зажимают рукой рот.
- Нет, вы как хотите, а с Зябликом определенно надо что-то решать, -
возмущенно сказала Верка. - Совсем распоясался!
- Как лицо, облеченное властью, пусть и временной, - начал Цыпф, - я со
своей стороны обещаю сделать все возможное...
- Какой еще властью? - удивился Смыков. - Власть ваша, братец мой,
закончилась в тот момент, когда мы на этом бережке якорь бросили. Выбирали ведь
вас лишь в силу особых обстоятельств, которые уже не имеют места быть.
- Слушая вас, у меня возникает ощущение, что вы работали не следователем
милиции, а преподавателем русского языка в школе для папуасов, - еще пару
недель назад Лева никогда бы не осмелился сказать такую дерзость Смыкову.
- Да, товарищ Цыпф, - тот сочувственно глянул на Леву. - Верно говорят,
что власть портит человека.
- Уж извините... - Лева развел руками.
В лесу снова затрещало, и на опушке появился Зяблик. С совершенно
будничным выражением лица он вытирал листьями руки.
- Вы, братец мой, и в самом деле его изнасиловали? - поинтересовался
Смыков.
- Ну ты что, в натуре! - возмутился Зяблик. - За кого меня принимаешь? Я
педрилой сроду не был.
- А почему он так верещал?
- Сунул ему для острастки сучок в задницу, вот и все. Пусть знает, каково
той кастильской монашке пришлось. С девственностью надо в пятнадцать лет
расставаться, а не в семьдесят. Всякому овощу свое время, как говорил царь
Соломон.
- А что это вы, братец мой, так старательно руки трете?
- Слабаком парень оказался. Уделался от страха, как медвежонок в овсах. Ну
ничего, урок ему на всю жизнь будет...
Урок, похоже, и в самом деле пошел Оське впрок, стал он на диво вежлив со
всеми, ласков, предупредителен и даже на имя Иавала (который, по словам Цыпфа,
был прямым потомком Каина в шестом, кажется, колене) уже не отзывался. Перед
каждой трапезой он на манер "Отче наш" твердил: "Гопник смердячий, рвань
подзаборная и зуктер ссученный, служить тебе я не собираюсь и заявляю прямо,
что..."
Эрикс все это время от них ни на шаг не отходил. И хотя проявить себя в
роли защитника ему, слава Богу, пока не представлялось случая, советчиком он
оказался старательным, терпеливым и доброжелательным.
Благодаря ему в первый же день ватага наелась от пуза - в райском лесу
обнаружилось множество вполне съедобных и даже весьма недурственных на вкус
растений, хотя по их внешнему виду сказать этого было никак нельзя. Эрикс
показал своим подопечным дупла с какой-то полужидкой субстанцией, про которую
Верка, помнившая совсем другие времена, сказала: "Ну прямо клубника со
сливками", и научил их раскапывать подземные норы, служившие убежищем для
странных шишкообразных существ - полурастений-полуживотных, - способных утолить
не только зверский голод, но и удовлетворить самого взыскательного гурмана.
Все это нужно было поедать на месте, без промедления, иначе спустя
каких-нибудь пять-шесть часов нежная сладость сменялась тошнотворной горечью, а
чудесный аромат - зловонием помойки.
Впрочем, уроки прикладной гастрономии были далеко не главными в том объеме
знаний, которые стремился передать им Эрикс.
Смысл его пространных лекций, длившихся почти все свободное ото сна и еды
время, сводился примерно к следующему. Человек как самодостаточная личность и
субъект истории появился в неком мире, очень напоминающем Эдем. Именно там
расцвела первая цивилизация, память о которой послужила основой легенд о так
называемом Золотом веке. Люди не знали болезней и голода, не нуждались в
одежде, жилье и оружии. Природные условия, свойственные только этому миру, не
позволяли копить что-либо, заготавливать впрок и строить нечто более
грандиозное, чем рассчитанный на пару суток шалаш. Следовательно, отсутствовали
имущественное расслоение, эксплуатация и распри. Были исключены даже конфликты
на бытовой почве - всем хватало всего, а стыда и ревности голые дети Эдема не
знали. Любовь была для них одновременно и искусством, и религией, и основным
способом времяпрепровождения. Впрочем, как признал Эрикс, здесь начиналась уже
область домыслов.
Людей, населявших Эдем в ту эпоху, можно условно назвать нефилимами
(Нефилимы- так называются потомки сынов Божьих и дочерей человеческих в
оригинальном еврейском тексте Библии. В православной традиции - "исполины".),
ибо именно под таким именем в Библии упоминается живший задолго до потопа народ
исполинов, славный своими героическими подвигами и деяниями духа.
О причине, заставившей людей покинуть земной рай, можно только
догадываться. Наивная библейская легенда ничего толком не объясняет. Не
исключено, что человеческую расу вытеснили более могущественные существа,
имевшие совершенно другую природу (что, по мнению Цыпфа, косвенно
подтверждается повышенным интересом к Эдему так называемых Незримых, или
Иносущих).
Люди, рассеявшиеся по всему свету и оказавшиеся в самых разнообразных
природных условиях, частью погибли, а частью приспособились к новой жизни,
далеко не такой сытной и легкой, как раньше. Они научились изготовлять одежду и
оружие, по примеру четвероногих хищников занялись охотой, а по собственной
инициативе - грабежом более удачливых или более трудолюбивых собратьев. Что из
этого получилось впоследствии, известно всем: войны, мятежи, расовая и
религиозная нетерпимость, зависть, раскол общества на богатых и бедных, половое
неравноправие, короче, все то, о чем Бог впоследствии сказал: "Велико
развращение человеков на Земле, а все мысли и помыслы их сердца есть зло".
Повсюду, грубо говоря, воцарился Железный век, продолжающийся и по сию пору.
На это Лева Цыпф, благодаря хорошему питанию и покою, обнаглевший до
крайности, возражал следующим образом. Именно этот распроклятый Железный век
породил великую философию и бессмертное искусство, помог человеку познать себя
и окружающий мир, поставил его над природой и стихиями, позволил добраться до
других планет и худо-бедно увеличил народонаселение не меньше чем в тысячи раз.
А вот чем, кроме любви, жратвы, строительства недолговечных шалашей и
созерцания собственных голых тел, занимались знаменитые нефилимы - абсолютно
неясно. Всеобщее благополучие, бесконфликтность и свойственный такому типу
общества застой не могут подвигнуть людей на героизм или на создание духовных
ценностей.
Контрдоводы Эрикса (как ни крути, а был он человеком довольно странным
даже на фоне остальных своих единомышленников: в одних вопросах демонстрировал
поразительную осведомленность, а в других - убийственную наивность) выглядели
приблизительно так. Человеку свойственно придавать исключительное значение
только своей культуре, близкой и понятной. О том, что известно всего ...
