Юрий Браjдер, Николай Чадович. Между плахой и секирой
страница №3
...печаталась. Найдут нас по следу, если вовремя погоню организуют. До самойХохмы будут гнать, а может, и до Отчины. Чем отбиваться станем? Вот этим
веником? - он встряхнул снопом бдолаха.
- Товарищ Цыпф! - Смыков поискал глазами Леву. - Тут ко мне какие-то
претензии. Вы разберитесь, пожалуйста. Для чего вас главным выбирали?
- Я все слышал... - Лева нехотя освободился от Лилечкиных объятий. -
Зяблик, я с тобой совершенно согласен. Но только ты, извини уж, прекращай
каркать. А то запугал всех. Надо конструктивные предложения выдвигать, а не
страшилки рассказывать.
- Конструктивное предложение хотите? Пожалуйста! - Зяблик мотнул головой,
словно хотел забодать кого-то. - Жрем бдолах, а после на всех парах дуем в
Нейтральную зону.
- Ты уже нажрался! - этих слов и этого тона Лева и сам от себя не ожидал,
но положение обязывало. - Поэтому и деловой такой! Бдолах тебе не сало и даже
не водка, чтобы его просто так жрать. Это наркотик, только особенный. Про то
много раз говорено. Пока мысль о том, что спасение зависит только от скорости
передвижения, до самых костей не дошла, бдолах не поможет, а, наоборот,
навредит. У каждого в отдельности своя скрытая мечта прорежется, и будем мы как
лебедь, рак и щука в той басне.
- Короче, начальник, куда ты клонишь? - набычился Зяблик. - Ты, значит,
лебедь белый, Смыков - щука зубастая, а я рак поганый? Дохлятиной питаюсь и
черт знает где зимую. Так?
- Только, ради Бога, не надо утрировать. - Цыпф уже и сам был не рад, что
позволил втравить себя в этот дурацкий разговор. - Сами же меня начальником
выбрали. А если не нравлюсь - все! Снимайте.
- Нет, ты командуй! - Зяблик смерил его презрительным взглядом. -
Командуй, а мы посмотрим...
- Тогда немедленно выступаем в сторону Нейтральной зоны. Бдолах разрешаю
употреблять только в крайнем случае, если погоня начнет наступать нам на пятки.
- Лева, я вот что хочу спросить, - Верка бесцеремонно отпихнула в сторону
разобиженного Зяблика. - Куда это наш милый дружок, бывший Дон Бутадеус
подевался?
- С ним мы скорее всего больше не увидимся, - твердо сказал Цыпф. -
Поэтому прошу отныне полагаться только на собственные силы.
- Крысы бегут с корабля, - саркастически усмехнулся Смыков.
- Ты... это самое... не трожь его! - Зяблик погрозил пальцем. - Он мне
жизнь спас... Да и тебе тоже... Хотя тебе и не стоило бы...
Три следовавших друг за другом ближайших ориентира они отыскали легко, по
памяти. Но спустя пять или шесть часов Цыпф стал все чаще поглядывать на
жилистую спину Толгая. К сожалению, быстрая ходьба с редкими передышками давала
о себе знать - карта была уже порядочно подпорчена выступившей на коже
испариной.
Зяблик всю дорогу демонстративно молчал. Получивший временную передышку
Смыков незлобиво потешался над недавним испугом Лилечки.
- Разве вы в первый раз покойника увидели?
- Такого - в первый, - Лилечка передернулась от одного воспоминания.
- Жаль, не приходилось вам принимать участие в эксгумациях. Там и почище
экземплярчики попадаются. Особенно если почва заболоченная... Как, по-вашему,
какие части трупа дольше всего сохраняются в земле?
- Кости, наверное... волосы, - Лилечка отвечала через силу, но и отношений
со Смыковым портить не хотела - он ей прямо какой-то трепет внушал.
- Кости и волосы само собой. Но самое интересное, что из мягких тканей
более всего устойчивы к гниению глазные яблоки... Да-да, не удивляйтесь. На
черепе уже ни кожи, ни мышц не осталось, а они себе лежат в глазницах, как два
яичка.
- Вынимай и сразу в суп, - негромко сказала шагавшая последней Верка. -
Смыков, ты думаешь, что это очень интересно?
- Но, скажу я вам, есть и более впечатляющие зрелища, - не обращая
внимания на ее слова, с жаром продолжал Смыков. - Как вы думаете, какие?
- Утопленники? - выдавила из себя Лилечка.
- Ну что вы! Свежий утопленник как картинка. Обряжай и сразу в гроб клади.
Самое неприятное, что мне доводилось видеть, - это жертвы железнодорожных
происшествий. Народ у нас всегда несознательный был. На крышах ездили, на
подножках, пути перебегали перед самым локомотивом. Ну и самоубийцы, конечно...
Этих больше всего... Зря Лев Николаевич Толстой такую рекламу Анне Карениной
сделал. Плохой пример заразителен. Уж лучше бы она, если так невтерпеж было,
стрихнином отравилась... Ну так вот, был у меня в практике один эпизод. Шла
ночью баба через пути, и зажало ей ногу автоматической стрелкой. Это похуже
волчьего капкана. Ни туда ни сюда. А тут и грузовой поезд на полном ходу
подлетел. Бабу эту, само собой, в клочья. То, что это баба была, а не мужик, мы
по лифчику определили, который за костыль зацепился. Дело это, конечно, должна
вести линейная милиция, но пока их дождешься... Вот и приходилось территориалам
отдуваться. Только осмотр места происшествия закончили, по рации сообщение.
Разбойное нападение совсем в другом конце района. Опергруппа сразу туда
подалась, а меня возле трупа оставили. Ждал я, ждал, потом пошел звонить на
переезд. Из милиции отвечают, что транспорта нет, добирайся, значит, до города
своим ходом. Вместе с покойницей, естественно. Такие безобразия у нас сплошь и
рядом практиковались. А электричка на ближайшем полустанке только два раза в
сутки останавливается. Да и неудобно как-то с покойницей в электричку лезть,
хоть эта покойница, так сказать, и находится в компактном состоянии. Хорошо,
хоть дежурный по переезду душевным человеком оказался. А может, просто
самогонку гнал и на этой почве милиции боялся. Угостил он меня чайком и
посоветовал идти на шоссе, попутку ловить. Там от путей до шоссе всего с
километр было. Взяли мы мешок, тачку, вилы...
- А вилы зачем? - удивилась Лилечка.
- Не руками же мясо собирать. Дежурный выпил двести граммов для храбрости,
и тронулись мы. Собрали все, что от гражданочки этой осталось. Как раз в мешок
уместилось. Килограммов пятьдесят или чуть больше. Тем временем уже светать
стало. Добрались кое-как до шоссе. Час хоть и ранний, но машины ходят. Я в
форме был и первый же грузовик без труда остановил. Хорошо помню, что он
картошкой был гружен. Дежурный помог мне мешок в кузов забросить и назад
подался, допивать. А я, значит, в кабине еду. Болтаем с водителем о том о сем,
но преимущественно о политике. Пиночета ругаем. Он как раз в то время законного
президента скинул. В город въехали, водитель и спрашивает, куда меня
подбросить? Я спокойно отвечаю, туда мол. А адресок известный. Там и морг, и
бюро судебно-медицинской экспертизы под одной крышей. Редкий покойник эту
контору миновать может. Побледнел мой водитель и по тормозам. Зеркальце заднего
вида на кузов направляет. А мешок промок насквозь. Картошка под ним как в
томатном соусе. Начал тогда водитель ругаться! В мат-перемат! Это же, говорит,
картошка не колхозная, а моя личная! От тещи везу.
- Ну и чем все это закончилось? - Рассказ Смыкова в конце концов
заинтересовал и Верку.
- А ничем... Думаю, он ту картошку все равно съел.
- Слушай, Смыков, а у тебя самого эти дела на аппетите не отражались?
- Сначала, конечно, воротило. Особенно от мясных блюд. А потом ничего,
привык. Приходилось иногда прямо возле трупа пить и закусывать.
- Господи, разве вы другого места найти не могли? - вырвалось у Лилечки.
- Зачем же нам другое место... Если эксперт режет труп, который по нашему
делу проходит, мы всегда присутствуем. Коли в прозекторской стол свободный
есть, на нем накрываем. Или на подоконнике. Водочка там, селедка, грибки,
огурчики... Закуска в таких случаях должна быть обязательно острой. Сами-то мы
не очень налегаем, главное - эксперта накачать.
- Никогда не поверю, чтобы менты за просто так кого-нибудь поили, -
недоверчиво покачала головой Верка. - Вы сами до халявы большие любители.
- Если эксперта не напоить, он такое может написать... Ого!
- Недобросовестные, значит, эксперты вам попадались?
- Наоборот! Все как на подбор мастера своего дела. Даже заслуженные врачи
были. В прошлом, конечно. Погорели на чем-то, вот и попали на эту службу. Когда
руки от водки начинают трястись, к живому человеку со скальпелем уже не
подойдешь. А на жизнь-то зарабатывать надо. Куда им, беднягам, деваться? Если
только мясником на рынок. Да и нравилась многим эта работа. Были такие, что
стонали от удовольствия, трупы кромсая. Клянусь партбилетом! Спецы, одним
словом. Если нужно, комариный укус на теле найдут. А это как раз и не всегда
нужно.
- Почему? - спросила Верка недоуменно.
- А вы в наше положение войдите. Привожу простой пример. Однажды под Новый
год пропала девчонка. Так, вертихвостка... Пила, гуляла. Мы ее месяц честно
искали. Все чердаки и канализационные колодцы обшарили. Никаких следов.
Объявили без вести пропавшей, дело законным путем приостановили. А в мае месяце
она взяла да и всплыла!
- Где всплыла? - у Лилечки округлились глаза.
- В озере одном. От Талашевска недалеко. Лед растаял, ее к берегу и
прибило. Тело, само собой, сразу на экспертизу, хотя козе ясно, в чем тут дело.
Ни колготок, ни трусов, ни сапог на девчонке нет. Ну и там телесные повреждения
всякие имеются... Если эксперт даст заключение, что имел место факт
изнасилования, мы хлопот не оберемся. Опять возобновляй дело, ищи убийцу и все
такое прочее. А убийца, может, уже в город Махачкалу съехал или в армии служит.
Ищи-свищи! Такие дела у нас "глухарями" называются. Перспективы расследования
никакой, зато прокурор каждую неделю нервы треплет. Раскрываемость, само собой,
падает. А это в нашей работе основной показатель. Должно быть процентов
девяносто-девяносто пять, не ниже. Иначе тебя самого зашлют, куда Макар телят
не гонял... Вот и стелешься перед экспертом, лишь бы только он соответствующее
заключение дал. Якобы причиной смерти является утопление и следы прижизненных
травм отсутствуют.
- И соглашались эксперты на такое? - ужаснулась Лилечка.
- Не все, конечно... В семье не без урода. Но только тот, кто нам палки в
колеса ставил, долго на своем месте не задерживался. Конфликтовать с органами
опасно для карьеры.
— Вот! - не утерпел Зяблик. - Наконец-то сам признался, что занимался
фальсификацией!
- При чем здесь фальсификация? - возмутился Смыков. - Девчонку-то все
равно к жизни не вернешь! Зачем же людям лишние хлопоты? На каждом оперативнике
и так куча дел висит! Только успевай поворачиваться! Сначала надо
соответствующие штаты дать, технические средства, транспорт, а потом уж
спрашивать.
— Ты еще про законы забыл сказать! - напомнил Зяблик. - Законов вам
подходящих не дали, чтобы человека без суда и следствия в течение двадцати
четырех часов к стенке.
- А и неплохо было бы! - огрызнулся Смыков. - Вывели бы кое-кого в расход,
зато порядок был бы.
- Правильно! Если треть народа в расход пустить, а еще треть пересажать,
остальные порядок зауважают.
- Опять вы, братец мой, за свое! Демагогия это. К тому же махровая. Вот
увидите, скоро народ сам осознает необходимость сознательной дисциплины.
- Уже осознал, - с горечью сказал Зяблик. - Недаром некоторые Каина на
царство зовут... Разговор этот прервал звук, весьма необычный для местности,
где отсутствуют птицы и никогда не дуют сильные ветры, а именно - свист чего-то
летящего. Железная стрела, теряя на излете силу, спикировала по крутой дуге и
до половины вонзилась в мягкую землю. Запасливый Смыков тут же выдернул ее -
железо все-таки, да еще острое.
- Начинается! - голос Цыпфа непозволительно дрогнул. - Теперь можно и
бдолаха откушать. Кроме того, попрошу с шага перейти на бег.
- Эх, тоска! - простонал, оглядываясь, Зяблик. - Разве это дело - от врага
бегать. От стрелы, как и от пули, не убежишь. Драться надо.
- Чем? - попытался урезонить его Смыков. - Зубами и ногтями? Твоей финкой?
Не такие деятели, как вы, применяли в случае необходимости стратегическое
отступление.
- Ты отступление с бегством не путай! Отступают к врагу лицом, а убегают
задницей! Улавливаешь разницу?
Смыков начал было разлагольствовать о том, что бывают случаи, когда
необходимо поступиться задницей, дабы сберечь лицо, но посвист новой стрелы не
дал ему развить эту тему. Они уже видели своих неизвестно откуда взявшихся
врагов - кучку людей в кольчужных рубашках до колен. Пока те держались
компактной группой, определить их точное число было затруднительно, но то, что
преследователей куда больше, чем преследуемых, не вызывало сомнения.
Кроме численного превосходства, у них было и подавляющее преимущество в
вооружении - если не все, то по крайней мере передовые бойцы имели при себе
мечи и луки (последние, учитывая необычную специфику Эдема, были сработаны из
рессорной стали и металлических струн, издававших при выстреле высокий
вибрирующий звук, похожий на печальный вскрик).
Стрелы покуда падали негусто и весьма неточно. Наблюдая через плечо за их
полетом, Толгай, большой специалист в этом вопросе, высказался в том смысле,
что лук не пистолет, за один день стрелять не научишься.
- А за сколько научишься? - мерно дыша, спросил Зяблик.
- Мне биш лет было, - он показал пять пальцев, - когда я его в руки
взял... С тех пор ату... стреляю... Вся жизнь нужна...
Погоня продолжалась уже около получаса, но расстояние между преследуемыми
и преследователями не сокращалось - давало знать о себе тяжелое вооружение
последних, да и второпях принятый бдолах начал действовать. Вполне возможно,
что его употребляли и аггелы (теперь, когда люди в кольчугах растянулись
длинной цепью, стало видно, что у некоторых из них на головах черные колпаки,
тоже кольчужные), но, как известно, у оленя и волка разные точки зрения на
погоню, и если один стремится утолить голод, то второй - спасти жизнь. Ясно,
что попавший в положение оленя человек испытывает более сильные чувства, чем
его противник, а это при употреблении бдолаха имеет немалое значение. Яркой
иллюстрацией этого тезиса служила Лилечка - никогда не преуспевавшая в беге,
зато больше всех напуганная, она сейчас опережала выносливого, как верблюд,
Толгая.
Даже хищник, убедившись в недосягаемости намеченной цели, прекратил бы
погоню, но аггелы упорно продолжали ее, все шире растягиваясь по многоцветной
эдемской равнине. Цыпф попробовал было пересчитать их, но на числе тринадцать
сбился.
- Река! - с хрипом выдохнул Зяблик. - Река! Цыпф глянул вперед, но ничего
похожего на серебристую гладь новонареченного Евфрата не увидел. Удивившись
этому обстоятельству, он уже хотел пошутить над Зябликом, которого начали
одолевать галлюцинации, но тут внезапно до него дошел роковой смысл этих слов.
Аггелы гнали их к реке точно так же, как волки загоняют оленей в болото
или на лед, где преимущество в скорости сразу сходит на нет и все решают только
острые клыки да численное преимущество. Река, еще недавно утолявшая их жажду и
ласкавшая разгоряченные тела, теперь должна была стать рубежом жизни и смерти.
Будь даже все члены ватаги отличными пловцами, переправа неминуемо
задержит их на некоторое время, что позволит аггелам преспокойно перестрелять
всех на воде.
Река еще не появилась в поле зрения, но она была уже где-то рядом,
возможно, за тем ближайшим леском. Времени для принятия спасительного решения -
того самого гениального хода, который в записи шахматной партии отмечается
несколькими восклицательными знаками, - оставалось в обрез. Это прекрасно
понимал Лева Цыпф, большой любитель шахмат, но человек по натуре нерешительный.
- Все, я больше не командир! - крикнул он так, чтобы услышала вся ватага.
- Отказываюсь! Сами распоряжайтесь!
- Посмей только, гаденыш! - прохрипел Зяблик. - Так разделаю, что аггелам
ничего не достанется! Раз поставили тебя, командуй! Аж до самой Нейтральной
зоны... Там разберемся...
- Совершенно верно, - поддержал его Смыков не без ехидства. - Козлов
отпущения не меняют... Ни на переправе, ни после...
Угрозы, как ни странно, придали Цыпфу уверенности в себе. Надеяться было
не на кого, наоборот, все надеялись на него, что волей или неволей побуждало к
действиям, а у Левы любому действию предшествовала кропотливая умственная
работа. Элементарная логика подсказывала, что нужно поворачивать влево и
уходить вдоль реки в сторону Нейтральной зоны, надеясь, что погоня рано или
поздно выдохнется. Однако у этого плана было немало минусов.
Во-первых, существовала серьезная опасность, что река, петляя, рано или
поздно все равно преградит им путь. Во-вторых, было неизвестно, как выглядят ее
истоки (которые обязательно должны были находиться в Эдеме, потому что в
Нейтральной зоне никаких рек вообще не существует, - возможно, это сплошные
топи или большое озеро, на чьих берегах и суждено было произойти последней
безнадежной схватке.
И, наконец, в-третьих, аггелы, похоже, уже предугадали этот маневр, иначе
зачем они так растянули свой левый фланг. Если бы ватага повернула сейчас в
сторону Нейтральной зоны, ей пришлось бы некоторое время бежать перпендикулярно
цепи аггелов, что позволило бы лучникам вести прицельную стрельбу.
Быстро пересчитав все эти варианты - совсем как попавший в цейтнот
гроссмейстер, - Цыпф, увлекая за собой ватагу, повернул направо, чего не
ожидали от него ни враги, ни друзья. Аггелы сразу приотстали, что подтвердил и
запоздалый залп лучников - ближайшая стрела вонзилась в землю далеко позади
Толгая, следовавшего в арьергарде (обладание саблей делало его сейчас наиболее
боеспособной единицей отряда).
И все, возможно, сложилось бы удачно, не подведи их в этот решающий момент
Верка (именно Верка, старый и испытанный товарищ, а не Лилечка, которую
некоторые заранее считали слабым звеном). Она вдруг прилегла ничком на райские
травы и отрешенно сказала:
- Не могу больше. Без меня, зайчики, бегите.
Верку начали трясти, уговаривать, пичкать бдолахом, но она оставалась
непреклонной. Легче, наверное, было сдвинуть с места заупрямившегося ослика.
- Бесполезно, - твердила она. - Ну нажрусь я этой соломы, а что дальше? На
восемь метров прыгнуть можно, а на восемьдесят нельзя. Даже с бдолахом. У меня
ног нет, понимаете? Отнялись напрочь. И внутри все давно оборвалось. Если
добить не можете, так оставьте. Я умереть хочу.
- Хватайте ее под руки и тащите вон к тому лесу! - распорядился Цыпф. -
Нельзя, чтобы аггелы это видели.
Однако скрыть такую заминку на ровном, как ладонь, месте, а особенно если
за тобой следят десятки пар ненавидящих глаз, не очень-то и простое дело. Волки
поняли, что дичь притомилась, и травля возобновилась с новой силой.
Ватага тем временем приближалась к лесу, который по земным меркам и на
рощу-то не тянул. В длину он был метров двести, а в ширину не превышал и
полусотни. Даже Дюймовочка не смогла бы спрятаться в нем от врагов.
Бежавшие последними Толгай и Цыпф переглянулись. Ни разу до этого они не
беседовали между собой по душам (Толгай не улавливал и десятой доли из того,
что говорил Цыпф, а тому Толгай казался недалеким, хотя и безвредным увальнем),
но сейчас поняли друг друга почти без слов.
Гроссмейстер, человек прагматичный и в то же время деликатный, решил ради
спасения партии пожертвовать фигуру - верткого и удачливого коня, - но
совестился сделать это без его согласия.
Сразу догадавшись, какая проблема мучит Леву, Толгай приложил руку к
сердцу и кивнул едва ли не с благодарностью. Умереть за своих друзей, а в
особенности за Верку и Зяблика, он искренне почитал за Честь, и это еще раз
доказывало, что суровые законы круговой поруки, с помощью которых Чингисхан
сплотил свое войско, родились не в его больном воображении, а были древним и
непреложным принципом существования степняков.
Они влетели в гущу трепещущего даже под самым слабым ветром
радужно-пестрого леса - словно вдруг оказались внутри огромного, непрерывно
меняющегося калейдоскопа - и здесь расстались, обменявшись на прощание только
взглядами: извиняющимся Цыпфа и жизнерадостным Толгая.
Пробившись сквозь стену деревьев, Лева легко догнал спутников, почти
волоком тащивших Верку. Смыков при этом натужно сопел, а Зяблик в неприличных
выражениях благодарил Бога за то, что тот не позволил Верке нагулять больше
четырех пудов веса.
Аггелы, на время потерявшие объект своей охоты из вида, разделились на три
группы. Средняя, рассыпавшись цепью, вслед за ватагой нырнула в лес, а обе
фланговые бросились в обход, дабы пресечь возможную попытку преследуемых еще
раз круто изменить курс. Почти одновременно оказавшись на открытом месте и
вновь увидев беглецов, аггелы разразились торжествующими криками, которые для
Цыпфа и его друзей прозвучали как сатанинские вопли. Впрочем, куда более
зловещим предзнаменованием была для них блеснувшая впереди полоска воды. Судя
по всему, погоня вступала в завершающую стадию.
А между тем в лесу произошло одно немаловажное событие, до поры до времени
оставшееся незамеченным для обеих сторон.
Распрощавшись с Цыпфом, Толгай использовал все известные ему приемы, дабы
получше замаскироваться, что для него, с детских лет охотившегося на осторожных
тарбаганов и пугливых дроф, не составляло проблемы, особенно учитывая пышный и
феерический характер эдемской растительности.
Толгай уже давно приметил, что отряд аггелов в ходе погони растянулся как
по фронту, так и в глубину. Это не имело значения на равнине, где каждый
поддерживал с каждым зрительную связь, зато в чаще леса обрекало самоуверенных
охотников на относительное одиночество, чреватое опасными сюрпризами.
Его расчет в принципе оправдался. Вступившие в лес аггелы сразу как бы
обособились друг от друга. От разноголосой переклички, которую они продолжали
между собой вести, толку не было никакого. Она лишь заглушала посторонние
звуки.
Конечно, аггелы старались не забывать об осторожности, но эта осторожность
скорее была напускная, чем истинная, - ну как можно всерьез опасаться
немногочисленных, голых и почти безоружных беглецов.
Аггел, имевший несчастье напороться на Толгая, скорее всего даже не успел
ничего ощутить, кроме, возможно, мгновенной искристой вспышки, переданной в
мозг рассеченными зрительными нервами. Хорошо отточенная сабля, в доли секунды
разрубающая голову от макушки до гортани, не успевает причинить боль.
Осторожно уложив мертвеца под куст, Толгай принял оружие из его
конвульсивно подергивающихся рук. Меч, чересчур тяжелый и неудобный, он без
сожаления отбросил в сторону и занялся луком. Сразу бросалось в глаза, что
делали его дилетанты, даже не имевшие перед собой стоящего образца. В родной
степи у Толгая был совсем другой лук - с тисовой кибитью (Кибить - основная
часть лука, гнутая над паром деревянная дуга.), подложенной изнутри козлиным
рогом, и с точеными модянами (Moдяны - кольца, за которые крепится тетива
лука), за которые цеплялось очко тетивы, свитой из жил кабарги.
Впрочем, Толгай, никогда слыхом не слыхавший о Паганини, в жизни
придерживался тех же принципов, что и великий маэстро: хороший исполнитель
обязан демонстрировать мастерство и на никуда не годном инструменте. Прихватив
пучок железных стрел, скрученных тугой пружиной, сжимавшейся по мере их
убывания, он прокрался на лесную опушку.
Аггелы успели выбраться на открытое место - потери товарища еще никто не
заметил, - но находились пока недостаточно далеко и в случае тревоги могли
быстро вернуться назад. Отпустив подальше цепь, начавшую загибаться флангами
вперед, Толгай открыл стрельбу.
Он посылал стрелы не целясь, точно так же, как Зяблик не целясь нажимал на
спуск пистолета. Когда ты делаешь привычное, до автоматизма доведенное дело, да
к тому же не пьян и не ранен, ошибиться почти невозможно. Первая стрела,
правда, ушла в сторону, но это была лишь пристрелка, испытание боевых качеств
лука, его точности, дальнобойности и силы.
Сначала Толгай перебил приотставших аггелов, дабы не посеять среди
остальных преждевременной паники. С такого расстояния тяжелые стрелы пронзали
людей насквозь даже через кольчугу. Шесть самозваных сыновей Каина полегли
прежде, чем кто-то из бежавших в первом ряду, случайно оглянувшись, не заметил
потерь в отряде..
Вот когда аггелам самим пришлось лихорадочно решать почти неразрешимую
задачу! То, что стрелы летят из леса, они поняли сразу, вот только не могли
определить количество стрелков, засевших там. Продолжать погоню, оставив в тылу
столь грозных противников, было равносильно самоубийству. Возвращение назад
грозило полным провалом уже почти удавшейся операции. Выиграв хотя бы четверть
часа, беглецы смогли бы благополучно переправиться через реку и раствориться в
простиравшихся за ней бескрайних лесах.
Тот, кто верховодил у аггелов, надо отдать ему должное, выбрал наиболее
приемлемый в этой ситуации вариант действий. Человек десять продолжили погоню,
и примерно столько же, низко пригибаясь, двинулись обратно к лесу.
Дураки, уж лучше бы они бежали во весь дух! Воин, облаченный в кольчугу и
увешанный оружием, пробегает сто метров по пересеченной местности секунд за
тридцать-сорок. За это время можно сделать не более пяти результативных
выстрелов. Следовательно, почти половина аггелов имела шанс благополучно
добраться до леса, чаща которого свела бы на нет все преимущества невидимого
лучника.
Пересчитав стрелы, Толгай убедился, что их количество не позволяет ему
ошибиться больше двух-трех раз. После этого он занялся планомерным уничтожением
аггелов. Понеся первые потери, они залегли и теперь двигались к лесу
по-пластунски, однако колеблющиеся головки высоких луговых злаков выдавали их.
Четыре стрелы ушли друг за другом по назначению, и только однажды Толгаю,
чье ухо не уловило характерного щелчка пробиваемой кольчуги, пришлось
произвести повторный выстрел. Как ни парадоксально, но планы Толгая разрушил
страх, обуявший аггелов. Все уцелевшие затаились в траве, неизвестно чего
ожидая. Спешить на тот свет они не собирались.
В отличие от аггелов Толгаю было дорого каждое мгновение - погоня, уже еле
видимая отсюда, продолжалась, и только он один мог предотвратить ее трагическую
развязку. Все, кто препятствовал этому, заслуживали смерти - если не из засады,
то в открытом .бою. Но для этого сначала нужно было покинуть лес. Толгай
понимал, что тем самым, возможно, он совершает непростительную ошибку, но иного
выхода не было. Не беда, что аггелы узнают истинную численность своего
противника. Ведь для того, чтобы убить его, нужно как минимум приподняться из
травы - лук не арбалет, лежа из него не очень-то постреляешь. А уж тут все
будет зависеть от ловкости, самообладания и опыта бойцов. Так верткий и быстрый
мангуст смело вступает в схватку с целым выводком ядовитых змей. Держа в зубах
саблю, а в руках натянутый лук, Толгай смело выступил из-под прикрытия леса на
белый свет. Как прореагировали на его появление аггелы, осталось неизвестным -
нигде не шевельнулась ни единая травинка. Наученные горьким опытом враги
понимали, что желтолицего и косоглазого молодца, уже успевшего сразить не менее
десятка их сотоварищей, вот так просто не возьмешь.
Напряженную до звона в ушах тишину разорвала команда, смысл которой Толгай
не разобрал, потому что стремительно метнулся в сторону еще до того, как успел
отзвучать первый ее слог.
Пять человек вскочили на ноги в разных местах поля, и пять стрел почти
одновременно запело в воздухе, но одна из этих стрел принадлежала Толгаю, а тот
из аггелов, кому она предназначалась, даже не успел толком натянуть лук.
Все остальное длилось не дольше минуты и происходило в сумасшедшем темпе.
Толгай метался из стороны в сторону, падал, перекатывался - то с боку на бок,
то через голову, - снова вскакивал и снова метался, выписывая в истоптанной
траве умопомрачительные зигзаги, совсем как шаман, упившийся настоем мухомора.
Саблю он давно выронил, зато с луком не расставался, посылая в аггелов стрелу
за стрелой. Ничего сложного в этом для Толгая не было - со скачущего наметом
коня он всегда стрелял ничуть не хуже, чем с места.
Когда последний из врагов, пораженный прямо в надключичную впадину, мешком
осел в траву, в пружинном колчане Толгая осталась одна-единственная стрела.
Утерев пот, обильно выступивший за эту сумасшедшую минуту, он, желая пополнить
свой арсенал (главный бой предстоял еще впереди), шагнул к ближайшему мертвецу,
но тот внезапно сел и в упор разрядил свой лук.
Такого подвоха Толгай не ожидал. У него просто вылетело из головы, что
аггелы перед схваткой с ним могли принять бдолах и в отличие от тех других,
застреленных в спину, имели сейчас не одну и даже не две жизни.
Сила удара усадила его на землю. Лук отлетел куда-то в сторону, а где
осталась сабля, Толгай сейчас не мог даже вспомнить. Стрела прошила правую
сторону его груди и вышла бы навылет, если бы ее стабилизатор не застрял между
ребер. Резкая боль в легких не позволила Толгаю сделать вдох. Во рту он ощутил
противный вкус крови, пенящейся, как свежий кумыс.
Аггел тем временем дрожащими руками вкладывал в лук новую стрелу. Он и сам
был не жилец на этом свете, но, навечно сходя в преисподнюю, старался
рассчитаться с последними долгами.
Толгай машинально пошарил вокруг, но не нашел никакого другого оружия,
кроме своей последней стрелы. Действуя скорее по наитию, чем по расчету, он,
словно дротик, швырнул ее в аггела. В этом виде воинского искусства Толгай не
обладал нужной сноровкой, но промахнуться с такого расстояния не смог бы даже
Лева Цыпф.
Стрела пронзила аггелу кисть правой руки и, задев тетиву, когда-то
служившую басовой струной в гитаре, заставила ее тревожно загудеть. Не давая
врагу опомниться, Толгай встал - тошнотворная боль, переполнявшая его грудь, на
мгновение замутила сознание, - кое-как утвердился на ногах, подобрал оброненный
кем-то из аггелов меч и принялся методично обрабатывать им своего обидчика.
Лезвие было широкое и тяжелое, но тупое. Удары скорее получались мозжащие, чем
рубящие, и голова, на которой уже явственно были заметны короткие розовые
рожки, отлетела только после пятого или шестого из них.
Еще одна стрела, пущенная сзади, застряла у Толгая в бедре. Не
оборачиваясь, он доковылял до своей сабли, косо торчащей в земле, и, лишь
ощутив ладонью ее холодную шершавую рукоятку, почувствовал себя более или менее
уверенно.
Довольно ловко отмахиваясь клинком от новых стрел, он последовательно
обошел всех аггелов, не пропуская даже тех, кто не подавал признаков жизни.
Отрубая очередную голову, он на всякий случай откатывал ее подальше в сторону.
Береженого, как говорится, и Бог бережет. Мало ли на какие чудеса способны эти
козлорогие, преклоняющиеся перед злодеем, неизвестно за что убившим родного
брата!
Покончив с этой довольно неприятной процедурой (одно дело одолеть врага в
честном бою, а совсем другое - кромсать его неподвижное тело), Толгай смог
наконец заняться своими проблемами. Ухватившись пальцами за торчащий между
ребер стабилизатор стрелы, он стал перегибать его в обе стороны, пока не
отломал напрочь. Только после этого удалось извлечь стрелу из раны. Дышать
стало немного легче, хотя при каждом выдохе рот по-прежнему наполнялся кровавой
пеной. Из дырки под соском тоже перли гроздья розовых пузырей.
Стрелу из бедра Толгай вырвал силой, оставив на наконечнике клок
собственной плоти. На всякий случай он понюхал ее, но не ощутил никакого
подозрительного запаха. (Некоторые воины-степняки имели привычку перед боем
выдерживать наконечники стрел в гниющем мясе или в собачьих экскрементах, что
зачастую делало смертельной даже легкую царапину.)
Уже одной этой раны на бедре хватило бы, чтобы умереть от потери крови или
горячки. А о сквозной дырке в груди и говорить нечего - даже великая шаманка
Верка не взялась бы ее зашить.
Толгай с тоской вспомнил о снопе бдолаха, забытом где-то в лесу. Искать
его даже и не стоило - каждый лишний шаг обходился ему теперь пригоршней крови.
Ощущая во всем теле быстро нарастающую слабость, он обшарил тела ближайших
аггелов, но ни у кого из них не обнаружил знакомого кисета с волшебным
снадобьем. Да и не могло оно долго сохраняться в Эдеме, где даже отрезанные
волосы через пару дней обращались в прах.
Тут взгляд Толгая совершенно случайно упал на колчан того самого аггела,
который вогнал ему в грудь роковую стрелу. Среди стрел торчали свежие веточки
недавно сорванного бдолаха. Такие же заначки имелись и у других мертвецов.
Рожденный в мире, где человек еще окончательно не отделился от природы,
Толгай привык жить по законом вольного зверя. Он легко переносил голод и жажду,
но при каждом удобном случае нажирался до отвала. Этого же принципа он
придерживался и при лечении бдолахом.
Сжевав все веточки, до которых можно было дотянуться, он принял позу,
наименее бередящую раны, и, помня наставления Верки, стал страстно желать
исцеления. Получалось это плохо - не давал сосредоточиться звенящий гул в ушах,
клокочущая в горле кровь и сжигающая нутро острая боль.
По мере того как его глаза застилала мгла, жизнь теряла свою
привлекательность и казалась уже не волшебным даром, а постылой, унизительной
обузой. Смерть же, наоборот, обещала скорое избавление от забот и страданий...
А что, если Зяблик прав и бессмертная человеческая душа, покинув разрушенную
оболочку, каждый раз начинает новое существование?
Подумав о Зяблике, он сразу вспомнил и всех остальных: занудливого, но
незаменимого Смыкова, добродушного, хотя и не в меру разговорчивого Цыпфа,
восторженную Лилечку, отчаянную Верку. Где они сейчас, что с ними, живы ли еще?
Поминают ли его добрым словом или клянут? Ведь он так подвел друзей,
понадеявшихся на него в этот грозный момент...
И вот тогда-то Толгаю захотелось жить по-настоящему - жить, чтобы снова
встать на ноги, чтобы сражаться, чтобы спасать дорогих ему людей, чтобы тайно
любить Верку, чтобы выслушивать брань Зяблика, чтобы...
Внезапно сделалось совершенно темно, словно на его голову накинули глухое
траурное покрывало. Земная твердь разверзлась, превратившись в черный бездонный
колодец, и он, с каждой секундой чувствуя себя все более легким и бесплотным,
помчался по нему - вниз, вниз, вниз...
В том диком и суровом краю, где суждено было появиться на свет Толгаю,
шанс новорожденного выжить и впоследствии превратиться во взрослого человека
едва ли превосходил его шанс в другой, уже выигранной лотерее (очень уж щедра
на них матушка-природа!), участниками которой являлись сонмы сперматозоидов,
стремящихся овладеть одной-единственной уже готовой к слиянию яйцеклеткой.
Как бы там ни было, но на земле появилось еще одно живое, а в перспективе
даже разумное существо. И не важно, что это случилось не в самое подходящее
время и не в самом лучшем месте, а студеной февральской ночью, в разгар метели
да еще в только что разоренном ауле захудалого кочевого рода, где-то посреди
центральноазиатской лесостепи.
Свидетелями его рождения были две дюжины женщин разного возраста и куча
мурзатых ребятишек, не спавших в столь поздний час по причине страха,
передавшегося им от взрослых.
Мужчин старше двенадцати лет не было никого - одни, в том числе отец и
братья Толгая, лежали в глубоком снегу, пронзенные стрелами врагов, а другие,
незадолго до набега отлучившиеся на охоту, теперь вели преследование.
Несколько лошадей, в темноте и метели отбившихся от угнанных табунов,
вернулись назад. Однако захромавшего жеребца пришлось прирезать - никакой
другой пищи в ауле не осталось. Мясо матерого жеребца, вволю поносившегося по
степи за кобылицами, совсем не та пища, вкус которой доставляет удовольствие,
но от голода случается жевать и не такое. Недаром старики, вспоминая лихие
годы, которых немало было в их жизни, говорят: "Всем нам тогда приходилось
питаться мясом жеребцов".
Разбойники, напавшие на кочевье, были злы, как вампиры-мангасы, пьяны от
араки и действовали вопреки всем степным законам: не пощадили никого из мужчин,
даже тех, кто просил об этом, подчистую угнали весь скот, не оставив и десятка
баранов (это в разгар-то зимы!), и надругались над всеми женщинами, которых
только смогли поймать. Беременная на последнем месяце мать Толгая, конечно же,
далеко убежать не смогла, и то, что с ней случилось, стало причиной
преждевременных родов.
Сейчас она сидела спиной к промерзшей стенке кибитки и держала на руках
завернутого в овечью шкуру новорожденного, а со всех сторон к ней жались еще
трое детей, мал мала меньше. Кроме этих детей и прикрывающей тело одежды, у нее
теперь не было ничего своего. Даже овечью шкуру ей одолжила древняя старуха,
всю свою жизнь прислуживавшая шаманам и пережившая не одного из них. Ее
просторная юрта сгорела со всем скарбом, муж и два старших сына, уже умевших не
хуже взрослых стрелять из лука и бросать аркан, погибли, а стада, подгоняемые
злыми людьми, канули в глухой зимней ночи.
Однако она не предавалась горю, как это делала бы любая женщина из другого
времени и другого народа, оказавшаяся на ее месте, не кляла судьбу и не просила
сочувствия у окружающих. Полуприкрыв воспаленные глаза, она дремала, не забирая
изо рта ребенка грудь, которая не только кормила, но и согревала его, и ждала,
когда утихнет ветер и наступит день, чтобы можно было заняться делом: раскопать
пепелище своей юрты и спасти хотя бы металлические вещи, обойти окрестности и
попытаться найти нескольких бесприютных лошадей или баранов, обрядить тела мужа
и сыновей в то, что удастся выпросить у родни, а затем достойно проводить их в
мир мертвых.
Мужчины вернулись ни с чем, хорошо хоть сами живы остались. Буран замел
все следы, а разбойники были явно не из этих мест и могли угнать стада куда.
угодно, даже на самый край степи к кипчакам или уйгурам.
Кочевью, чтобы выжить, нужно было ограбить кого-нибудь из соседей или
наняться в услужение к богатому и сильному роду. На первое, увы, недоставало
сил, пришлось, скрипя зубами, идти в добровольное ярмо.
Лошадей не хватило даже на то, чтобы усадить на них всех стариков. Хорошо
хоть, что уцелела парочка вьючных верблюдов - разбойники не позарились на этих
медлительных и упрямых животных.
После того как старая шаманка (мужчин, умеющих управляться с бубном, в
роду не осталось) совершила все приличествующие случаю обряды, караван, в
котором пеших было больше, чем конных, тронулся в нелегкий путь. Метель то
утихала, то вновь начинала свою круговерть - стоял последний месяц зимы, когда
злые северо-восточные ветры дуют не переставая.
Выступая в поход, мать Толгая заранее знала, что всех детей сохранить не
сумеет, однако была готова бороться за каждого из них до конца, как защищающая
свой выводок волчица.
Никто не считал ни дней, от света до света сплошь состоявших из упорного
продвижения сквозь снега, ни ночей, проведенных под открытым небом, без юрт,
возле чадящих костров. Старики умерли, не одолев и половины пути. За ними
наступила очередь детей, - взрослые не могли взять их с собой в седло. Первой
упала семилетняя сестра Толгая, которой приходилось тащить суму с едой. Она
была еще жива и смотрела на мать глазами, полными боли и печали, но остаться с
ней - значило погубить всех остальных. А по пятам за караваном шли степные
волки, еще более голодные, чем люди.
До кочевья многочисленного и богатого рода куянов добралась едва ли
половина из тех, кто отправился в это опасное путешествие. Оба верблюда
уцелели, зато почти всех лошадей пришлось прирезать в пути на мясо. У Толгая на
этом свете не осталось ни одного родного человека, кроме матери, но он еще не
знал об этом.
Ханы куянов приняли их под свою крепкую руку, но, понимая, что несчастным
людям податься больше некуда, условия оговорили крутые - весь первый год
работать только за пищу, кров над головой и защиту от лиходеев и лишь на
следующее лето брать себе жеребят из приплода.
На окраине чужого кочевья поставили юрты, тоже чужие, истертые и
полинявшие - после чего зажили так, как жили много веков до этого: в тяжком
каждодневном труде и в постоянной борьбе за выживание.
Это только говорится, что степняк вольный человек, не зависящий на этом
свете ни от кого, кроме доброго коня, харлужной сабли и дальнобойного лука. На
самом деле он не в меньшей степени, чем земледелец, страдает и от козней
природы - разлива рек, слишком сухого лета, чересчур снежной зимы, неурожая
трав, - и от мора, нападающего на стада чаще, чем хотелось бы, и от соседей,
среди которых никогда не бывает добрых.
Сравнительно безопасен был только север, заросший непроходимыми лесами и
утонувший в комариных болотах. С востока регулярно наведывались многочисленные
и хорошо вооруженные отряды властелина Поднебесной империи, во главе которых
стояли хитрые и проницательные чиновники, умеющие все сосчитать и записать. Они
брали дань скотом, шкурами, утварью, а главное - людьми. Каждый год самые лихие
молодые воины под конвоем отправлялись в столицу империи, чтобы пополнить там
ряды дворцовой гвардии. Никто из них никогда не возвращался назад - то ли
слишком сладка была жизнь на чужбине, то ли они не доживали до окончания срока
службы.
С полудня, не менее регулярно, только в другие сроки, налетала
стремительная конница шахов и беков, веривших, по их словам, в праведного Бога,
но на деле творивших неправедные дела. Повадками они были похожи на саранчу:
брали все, что могли захватить с собой, а что не могли - уничтожали. После их
набегов степь превращалась в пустыню, кое-где помеченную пепелищами и
погостами...
С запада не давали покоя свои же братья кипчаки, несколько веков назад
откочевавшие в сторону великих рек и там набравшие нешуточную силу. У них вошло
в обычай пополнять свои богатства за счет окрестных народов. Исключение не
делалось и для бывших соплеменников. За одно дерзкое слово, за один косой
взгляд рубились головы и поджигались кочевья, а скот и люди угонялись в полон.
Да и в самой степи давно не было порядка. Племя вставало на племя, род на
род. Сильные отбирали у слабых стада, пастбища, водопои. Просторная на первый
взгляд страна не вмещала своих сыновей. Женщины, несмотря ни на что,
производили живых душ больше, чем уносили войны, болезни и голод.
Вскоре у Толгая, носившего тогда другое, детское имя, появился отчим, дядя
отца, взявший свою овдовевшую свояченицу третьей женой - в степи не должно быть
вдов и сирот. До трех лет Толгай жил среди своих сверстников, как жеребенок в
стаде, - следил за старшими и старался подражать им.
На четвертое лето жизни его детство кончилось. Толгаю вручили игрушечный
аркан и игрушечный лук, из которого, впрочем, можно было запросто подстрелить
зазевавшегося тарбагана, а потом стали сажать на спокойного конька. С пяти лет
он уже помогал женщинам по хозяйству, а с шести приглядывал за котными овечками
и ягнятами.
Мир вокруг был суров, опасен и не прощал ошибок. Выжить в нем мог только
тот, кто в степи был как рыба в воде или как птица в небе. Толгай старательно
учил книгу жизни, где на несколько черных страниц приходилась лишь одна
светлая. Вскоре он знал десятки небесных знамений, предсказывающих ясный день
или разрушительную бурю. Он отличал каждого коня в своем табуне и помнил
особенности его характера. Он умел лечить лошадей от вздутия живота, трещин на
копытах, слепоты и излишней резвости, которая проистекает от страсти жеребцов к
кобылам.
Не выходя из юрты, он мог с удивительной точностью определить время дня,
ориентируясь на солнечный зайчик, падающий вниз через отверстие дымохода, - в
разные часы он освещал разные жерди стен и разные предметы обихода, разложенные
в раз и навсегда заведенном порядке.
Малые расстояния Толгай мерил арканами, каждый из которых в длину равнялся
тридцати человеческим ростам, а большие - конскими перегонами. Он знал целебные
свойства медвежьего сала, сушеной смородины, кобыльего молока, пареного мха, а
в случае нужды мог наложить на рану целебную повязку из сосновой заболони или
сделать кровопускание.
Завидев вдали сплоченные массы скота или отряды врагов, он с помощью
ладони, плети или лука легко определял их примерную численнность. Находясь
вдали от дома, он питался одним только мясом. Утром совал сырой кусок под
седло, а когда чувствовал голод, доставал его - мягкий, душистый, сочный,
хорошо упревший в конском поту.
Прежде чем напиться из речки или напоить коня, он испрашивал на это
разрешение у водяного хозяина и никогда не обижал рыб, его слуг. Дважды в
детстве он попадал в половодье и не хотел вновь накликать на себя гнев столь
могущественной стихии.
В десять лет ему доверили зарезать на празднике барана. С тринадцати лет
он систематически участвовал в облавах на волков и схватках с разбойниками. В
этом же возрасте он сразил стрелой первого врага и получил первую боевую рану.
Теперь он уже хорошо знал степь и не боялся заблудиться, даже отъехав от
родного кочевья на десять дневных переходов. Тысячи примет, накрепко засевших в
памяти, связывали Толгая с домом. Он знал каждый изгиб реки, каждое озерцо и
каждую гряду сопок на огромном пространстве вокруг.
Толгай свято верил рассказам стариков об устройстве всех трех сущих миров,
о четырех углах света, о добрых богах и вредоносных духах, о повелителе неба
грозном Тенгри и его плодовитой супруге Умай, о древних героях, чьим подвигам
люди обязаны жизнью, и о том, что, если долго ехать в сторону заката, можно
добраться до благословенной страны, где в юртах из серебра живут белолицые
красавицы, а хорошая еда и арака никогда не иссякают.
Мать его продолжала трудиться на свою новую семью, каждый год исправно
рожая по ребенку, и у Толгая уже было пять единоутробных братьев и сестер. Он
по-прежнему пас лошадей хана, но имел уже и свой небольшой косяк. В соседнем
ауле ему была сосватана девушка из небогатой, но уважаемой семьи. На последнем
осеннем празднике он оказался в числе лучших удальцов - без промаха стрелял на
скаку из лука, в борьбе одолел шестерых соперников и, если бы не засечка
лошади, мог бы выиграть даже конные состязания.
Этот успех едва не сгубил Толгая. Как известно, дятел первыми склевывает
тех жучков, которые неосмотрительно высовываются из своих щелок.
Едва замерзли реки, явился китайский мытарь, сопровождаемый отрядом
наемников-киданей, и стал отнимать у степняков то, что по праву сильного
принадлежало императору. Вот тогда-то ханы куянов вспомнили о лихом, но
безродном пастухе, в младенческом возрасте прибившемся к их племени. Уж если и
приходится оплатить дань кровью, то лучше это делать за счет чужаков.
До границ Поднебесной новобранцев из предосторожности везли в путах и
развязывали лишь по ту сторону Великой Стены, мощь и несокрушимость которой
должны были отбить у дикарей всякую охоту к неповиновению.
Толгай так и не узрел это чудо средневековой архитектуры. Ему не
понравились веревки, скручивавшие руки, не понравилась непривычная пища, в
которой бледное вываренное мясо было перемешано с зерном, не понравились плети
конвоиров, гулявшие по его спине при малейшей провинности, не понравился язык
новых хозяев, на слух напоминавший чириканье птиц, а больше всего не
понравилось то, что из вольного степного волка он должен был превратиться в
цепного пса, стерегущего чужое добро.
На одной из стоянок, когда караульных сморил сон, он зубами перегрыз
веревки, похитил пару свежих коней, которых приглядел заранее, и ускакал. За
ним гнались долго и упорно, а отстали только в дикой, изрезанной глубокими
оврагами местности, имевшей дурную славу не только среди императорских
прислужников, но и у окрестных жителей.
В этом скудном краю нельзя было прокормить скот, но было очень удобно
скрываться от могущественных врагов. Издавна сюда стекались все те, кто не
ладил со степными законами, кто смел перечить ханам, кто жирной пище и сладкому
сну предпочитал вольную волю. Этих смельчаков так и называли - "люди вечной
воли".
Возвращаться в свое кочевье не имело смысла - его бы немедленно выдали
обратно, но уже не для службы, а для расправы. Не по собственной воле, а по
безысходной нужде пристал Толгай к шайке вольных людей, кроме набегов
кормившихся еще и выполнением всяких деликатных поручений сильных мира сего
(хороший хан своего нукера на отчаянное дело не пошлет).
Первое время Толгай все мечтал о том, как тайком вернется в родные края,
заберет мать, похитит невесту и ускачет с ними далеко-далеко в счастливую
страну заката. Однако вскоре до него дошли слухи, что мать утонула,
провалившись в заметенную снегом полынью, а бывшая невеста теперь жена другого.
С тех пор единственной семьей Толгая стали вольные люди. С ними он
вдосталь помотался по земле: видел и минареты Бухары, и горы Алатау, и даже ту
самую Великую Стену, до которой однажды уже едва не добрался.
Он участвовал во многих стычках, не все из которых заканчивались в пользу
его отряда. Тело его носило отметины и от стрел, и от сабель, и от топора, и от
женских ногтей. Не единожды его жизнь висела на волоске. Спасала Толгая
природная быстрота, редкая ловкость, звериная живучесть да еще, пожалуй, удача,
без которой нельзя прожить вольному человеку. Все его сокровища по-прежнему
вмещались в переметной суме, зато лошадям завидовали даже могущественные ханы.
Как и все его нынешние сотоварищи, он жил одним днем, никогда не строил никаких
планов и уже начал постепенно забывать прошлую жизнь пастуха.
Однажды глава рода кушулов пообещал старейшинам отряда хорошее
вознаграждение за то, что они сожгут кочевья рода тузганов, а их стада рассеют
по округе. Однако тузганы тоже оказались не дураки, вызнали как-то о грозящей
беде и наняли себе в защиту дру...
