Стивен Кинг. Противостояние
страница №12
...от ужешестнадцать лет, как из ее рта выпал последний зуб. Беззубой появилась она
из чрева матери - и беззубой сойдет в могилу. Молли, ее праправнучка, и ее
муж к Дню Матерей подарили ей вставную челюсть. Это произошло в прошлом
году, когда ей было сто семь лет. Но челюсть натирала десны, и Матушка
Абигайль надевала ее только тогда, когда знала, что приедут Молли и Джим.
И если после того, как челюсть водружалась на отведенное ей во рту место,
до приезда Молли оставалось какое-нибудь время, она шла на кухню и,
улыбаясь старому пыльному зеркалу, рассматривала эти белоснежные ровные
зубы.
Она была стара и беспомощна, но ум ее был в полном порядке. Ее звали
Абигайль Фримантл, она родилась в 1882 году, и есть свидетельство,
подтверждающее это. За то время, которое она прожила, ей довелось повидать
немало всякой всячины, но никогда прежде не случалось ничего подобного
тому, что происходило в последние месяцы. Нет, раньше ничего такого не
происходило, и она жалела и ненавидела время, в котором доживала свои дни.
Она была стара. Она хотела отдыхать, наслаждаясь теплым временем года и
ожидая, пока Господь призовет ее к себе. Но что происходит, когда
пристаешь с вопросами к Богу? Ты получаешь ответ: "Я тот, кто я ЕСТЬ", вот
и все. Даже когда распяли Его Сына, Он не произнес ни слова, поэтому
ничего не скажет и сейчас.
Ее жизнь здесь, в Хэмингфорде, подходила к концу, и ее последний путь
лежал на Запад, к Роки Маунтин. Он послал испытания Моисею и Ною; Он
позволил распять собственного Сына. Какое Ему дело до того, как ужасно
боится Аби Фримантл человека без лица, который приходит к ней по ночам?
Она никогда не видела его; она не могла увидеть его. Он был только
тенью, но его голос символизировал для нее все звуки, которых она так
страшилась. Его голос был для нее одновременно дыханием смерти и громовыми
раскатами, предвещающими наступление Армагеддона. Иногда не было никакого
звука - только ветер шуршал колосьями пшеницы - но Абигайль точно знала,
что это он, и от этого было еще хуже, потому что человек без лица
уподоблялся тогда Богу; казалось, ее плеча касался невидимый темный ангел.
Это пугало сильнее всего. От страха она вновь становилась ребенком и
знала, что если другие тоже знают о нем и боятся его, то лишь она одна
знает точно о его ужасающем могуществе.
- С добрым утром, - сказала она себе, доедая гренки. Раскачиваясь в
кресле, она пила кофе. Стоял теплый, ясный день; у нее сегодня ничего не
болело, - и она наслаждалась жизнью. Бог велик, Бог всемогущ. Эти слова
известны даже маленьким детям. Весь мир держится на этих словах.
- Бог велик, - сказала Матушка Абигайль. - Бог всемогущ. Благодарю
Тебя, Господи, за солнечный свет. За кофе. За хорошую телепередачу. Бог
всемогущ...
Она допила кофе, поставила чашку рядом с креслом-качалкой и обратив
лицо к солнцу, слегка покачиваясь, задремала. В груди ритмично стучало
сердце - точно как в последние 39630 дней. Для того, чтобы услышать ее
дыхание, нужно было, как ребенку, положить руку ей на грудь.
И только улыбка так и осталась на ее лице.
С тех пор, как она выросла, многое изменилось. Фримантлы давно осели
в Небраске, и собственная праправнучка Абигайль Молли цинично смеялась,
говоря о деньгах, которые скопил отец Абигайль, чтобы купить дом -
деньгах, заплаченных ему Сэмом Фримантлом из Льюиса, Южная Каролина, за те
восемь лет, которые отец и его братья продолжали служить в армии после
окончания Гражданской войны. Молли называла их "грязными деньгами". Когда
Молли говорила это, Абигайль сдерживалась, чтобы не сказать ничего лишнего
- и Молли, и Джим, и другие были слишком молоды, чтобы понять, что хорошо
и что плохо, - но она повторяла сама себе: "Грязные деньги? А что, есть
более чистые деньги?"
Итак, Фримантлы осели в Хемингфорде, и Аби, последняя из детей своих
отца и матери, родилась именно здесь, в этом доме. Ее отец, Джон Фримантл,
был в этих местах весьма популярной личностью. В 1902 году он даже стал
первым чернокожим в Небраске, который баллотировался в Конгресс.
Оглядываясь на свою жизнь, Абигайль могла выбрать один год и сказать:
"Этот год был самым лучшим из всех". Наверное, в жизни каждого человека
бывает такой год. Он наступает случайно, и ты потом до самой смерти
удивляешься, что все произошло так, а не иначе. Таким годом для Аби стал
1902 год.
Аби думала, что из всей семьи, не считая отца, она одна в полной мере
понимала, что это такое - баллотироваться в Конгресс. Он мог стать первым
негритянским конгрессменом в Небраске, а возможно - и в Соединенных
Штатах. Отец не питал никаких иллюзий относительно того, что большая часть
населения не проголосует за него, но само предложение было очень почетным.
Дела отца шли неплохо, и вскоре он сумел завоевать симпатии соседей,
поначалу настороженно отнесшихся к "негру-выскочке". Он подружился с Беном
Конвей и его двоюродным братом Джорджем, а также с Гарри Сайтсом и его
семьей. Постепенно он становился весьма популярной личностью.
В конце 1902 года Абигайль получила приглашение выступить в
концертном зале штата, и не на каком-нибудь гитарном конкурсе, а на
фестивале, где белые юноши и девушки демонстрировали свой талант. Ее мать
была категорически против; это был один из тех немногих случаев, когда она
рискнула поднять голос против воли отца.
- Я знаю, что это такое, - говорила она. - Ты, и Сайтс, и этот Фрэнк
Феннер, это вы придумали это. Это подходит для них, Джон Фримантл, но где
же твоя голова? Они белые! Ты не должен равняться с ними. А ты, как
ребенок, счастлив выпить с ними кружку пива, если Нат Джексон соизволит
пустить тебя в свой кабачок! Отлично! Пойми, это совсем другое! Речь идет
о твоей собственной дочери! Или ты хочешь, чтобы эти белые разряженные
бездельники смеялись над ней? А ты подумал, что будет, если они забросают
ее тухлыми яйцами и гнилыми помидорами? Что ты скажешь ей, когда она
задаст тебе вопрос: "За что, папа? И почему ты допустил это?"
- Не горячись, Ребекка, - ответил Джон. - Я думаю, это должны решать
она и Давид.
Давид был ее первым мужем; в 1902 году Абигайль Фримантл стала
Абигайль Троттс. Давид Троттс был чернокожим фермером из Вальпараисо, и на
свидание к ней приходил каждый раз преодолевая тридцать миль. Джону
Фримантлу нравился Давид. Хотя многие смеялись над ее первым мужем,
называя его неотесанным мужланом.
Давид не был неотесанным - только робким и задумчивым. Когда он
сказал Джону и Ребекке Фримантл: "Все, что решит Абигайль, правильно, и я
поддерживаю ее", Абигайль с восторженным видом бросилась к мужу на шею.
Итак, 27 декабря 1902 года она, среди гробового молчания, взошла на
сцену концертного зала. Конферансье объявил ее имя. Перед ней только что
закончила выступление Гретхен Холл, исполнявшая французский танец, и ее
проводили бурными аплодисментами и топотом тысячи ног.
Аби стояла посреди тишины, ощущая все телом, как черны ее лицо и шея
на фоне белого платья. Ее сердце гулко билось в груди, и она подумала: "Я
забыла все слова, все до единого, я обещала папе ни в коем случае не
плакать, но там, в зале, Бен Конвей, и если он закричит мне НИГГЕР, я
обязательно заплачу. Мама была права, это не для меня, и я дорого заплачу
за это..."
Она видела обращенные к ней белые лица. В зале не было ни одного
свободного места. Чадили керосиновые лампы. Сцену украшал пурпурный
занавес с золотым шитьем.
И она подумала: "Я - Абигайль Фримантл Троттс, я отлично пою и играю;
мало кто умеет делать это лучше меня".
И она запела "Старый марш", аккомпанируя себе на гитаре. Потом,
закончив первую песню и не давая залу придти в себя - суровую мелодию
гимна "Как я люблю моего Иисуса", следом за гимном - "Лагерные сборы в
Джорджии". Некоторые из сидевших в зале откинулись на спинки кресел,
другие заулыбались, похлопывая ладонями по коленям.
Она пела песни времен Гражданской войны: "Когда Джонни вернется
домой", "Шагаем по Джорджии", и на закуску - "Сегодня сделаем привал возле
Кемпграунда". Когда дозвучал последний аккорд и вновь воцарилась тишина,
она подумала: "Теперь, если хотите, бросайте ваши яйца или помидоры; за
этим вы и собрались здесь. Я пела и играла лучше, чем когда-либо в жизни,
и этого вы у меня не отнимите".
Тишина длилась долго, слишком долго, а может, это только показалось
Абигайль. И вдруг зал взорвался шквалом аплодисментов, искренних и
восторженных. Смущенная, она кланялась им, а по спине струился пот. Она
видела мать, вытирающую слезы, отца, Давида, аплодирующего громче всех.
Она попыталась уйти со сцены, но зал требовал: "Бис! Бис!", и она,
улыбаясь, сыграла бесхитростную народную песенку "Кто-то украл мои
помидоры". В исполнении этой песни была изрядная доля риска, но Аби
подумала, что если Гретхен Тильонс решилась выйти на публику, то уж она-то
может позволить себе кое-какие вольности. Она ведь все-таки замужняя
женщина!
В песне было шесть куплетов, один забористее другого, и последнюю
строчку каждого куплета должен был подхватить весь зал. Позже Абигайль
думала, что если и сделала той ночью что-то не так, так это исполнила эту
песню, песню, которую белая публика ожидала услышать от негритянки.
Когда она закончила, раздались новые овации и крики "Бис!" Тогда она
поклонилась публике и сказала:
- Большое спасибо всем вам! Надеюсь, вы не сочтете меня нахалкой за
то, что я исполнила песню, которую не собиралась петь здесь. Меня
оправдывает только то, что сейчас я спою вам самую лучшую американскую
песню, которая появилась задолго до моего рождения. Я пою ее в
благодарность президенту Линкольну и моей стране за то, что они сделали
для меня.
В зале стало очень тихо. Зрители внимательно слушали ее. Замерла ее
семья, стоящая у правой колонны. В руке мамы белел носовой платок.
- Благодаря тому, что Гражданская война была выиграна, - добавила
Аби, - моя семья получила возможность приехать сюда и жить среди таких
прекрасных соседей, какими вы все являетесь для нас.
И она заиграла и запела "Знаменосца", и зал встал и слушал, и многие
достали из карманов носовые платки. И когда она закончила, четверть часа
не стихали аплодисменты.
Это был самый триумфальный день в ее жизни.
Все забыли о ней. В прошлом году только Молли и Джим проведали ее.
Остальные забыли о ней. Но она понимала их. Она уже зажилась на свете. Она
напоминала сама себе скелет динозавра, хранящийся в музее. Она понимала,
что кто-то может не хотеть видеть ее, но никак не могла понять, почему им
не хочется повидать землю. Она ведь по-прежнему принадлежит им, земля. Это
все еще их земля. Но, похоже, чернокожие больше не интересуются землей.
Они презирают ее. Стыдятся ее. Они ищут свою судьбу в городах, и многие из
них, подобно Джиму, находят то, что ищут... Но при мысли о том, что
негритянские парни бегут с земли, у Абигайль начинало ныть сердце.
В позапрошлом году Молли и Джим хотели устроить для нее туалет прямо
в доме и были очень огорчены, когда она отказалась. Она попыталась
объяснить им так, чтобы они поняли, но все, что могла сказать в ответ
Молли, было: "Матушка Абигайль, вам сто шесть лет. Как, по-вашему, я
должна себя чувствовать, зная, что вам приходиться выходить по нужде на
улицу даже в тридцатиградусный мороз? Разве вы не знаете, что от холода
ваше сердце может остановиться?"
- Когда Господь решит, что настал час, он призовет меня к себе, -
ответила она, не заметив (или сделав вид, что не заметила), как они
переглянулись за ее спиной.
"Прошу тебя, мой Бог, возьми мою жизнь, если можешь. Я стара и
устала, и хочу лежать здесь, в родной земле. Если нужно, я готова хоть
сейчас уйти в мир иной. Ты можешь сделать это, мой Бог, ведь Аби - всего
лишь старая беспомощная негритянка. Ты можешь сделать это".
Вокруг ни звука, только скрипнуло какое-то старое дерево, да из
пшеницы вспорхнула птица. Тяжело встав, Абигайль подошла к старой яблоне,
посаженной ее отцом, и прижалась лбом к шершавому стволу.
Этой ночью ей снилось, что она вновь всходит на сцену концертного
зала, милая юная Абигайль, беременная на третьем месяце, в своем белом
платье напоминающая эфиопскую царевну, с гитарой в руках и со звенящей в
голове мыслью: "Я - Абигайль Фримантл Троттс, и я хорошо пою и играю. Мне
это отлично известно".
Во сне она медленно повернулась лицом к виднеющимся в зале белым
лицам, еле-еле освещенным лампами, а за ее спиной тяжелыми складками
свисал пурпурный, шитый золотом занавес.
Она поклонилась и начала играть "Смену времен". Она играла, и ее
голос, звучный и спокойный, заполнил зал, и она подумала: "Я намерена
победить их. С Божьей помощью я намерена победить их. Я смогу победить их,
и Давид будет гордиться мной, и мама с папой тоже будут гордиться мной, и
сама я тоже буду гордиться собой, и моя музыка заполнит весь мир..."
И тут она впервые увидела его. Он стоял в дальнем углу, позади
кресел, обхватив руками собственную шею. На нем были джинсы и потрепанный
свитер. На ногах были башмаки, такие грязные, словно он прошел в них
тысячи миль по грязи и пыли. Голова была совершенно седой, щеки алели,
будто испачканные в крови, глаза сверкали, как два голубых бриллианта.
Губы он растянул в улыбке, обнажающей белоснежные ровные зубы.
Он поднял руки вверх; улыбка стала гримасой, а с пальцев к плечам
побежали струйки крови.
Слова замерли в горле Абигайль. Пальцы забыли, что нужно играть;
раздался дребезжащий звук отпущенной струны - и наступила тишина.
"Боже! Боже!" - воскликнула она, но Бог отвернулся от нее.
И тут встал Бен Конвей, с красным лицом, на котором поблескивали
поросячьи глазки. "Негритянская сука! - выкрикнул он. - Что делает на этой
сцене негритянская сука? Негритянская сука не должна похабить нашу
музыку!"
Раздались возгласы одобрения. Люди подались вперед. Аби увидела, что
ее муж пытается загородить собой вход на сцену. Чья-то рука изо всех сил
ударила его по подбородку, отбрасывая назад.
"Выбросить эту грязную шлюху из зала!" - крикнул Билл Арнольд, и
кто-то отшвырнул Ребекку Фримантл к стене. Кто-то другой - Чет Дикон, как
ей показалось - сорвав занавес, принялся заматывать в него Ребекку,
приговаривая при этом: "Спеленаем деточку! Спеленаем деточку!"
Другие бросились к нему, пиная ногами тело сопротивляющейся женщины.
"Мама-а-а-а-а!" - завопила Абигайль.
Гитара выпала из ее обессиливших пальцев и, звеня струнами, упала на
пол.
Аби поискала взглядом темного человека, но не смогла сразу увидеть
его: повернувшись спиной к ней, он перемещался на другое место.
"Мама-а-а-а-а!" - снова закричала она, и затем чьи-то руки потащили
ее вниз со сцены. Руки лезли к ней под платье, щипали, лапали, добираясь
до самых сокровенных частей тела. Она пыталась вырываться, но безуспешно.
Прямо в ухо Бен Конвей выкрикнул: "Как тебе это понравится,
негритянская шлюха?"
Зал бушевал. Аби увидела отца, пытающегося освободить мать, увидела
занесенную над головой отца бутылку в белой руке, услышала грохот, увидела
исполненные болью глаза отца.
Вскрикнув, она высвободилась из держащих ее рук - и тут все
провалилось во тьму, и она вновь была Матушкой Абигайль, ста восьми лет от
роду, старой, слишком старой, и она гуляла среди пшеничных колосьев,
мистических и нереальных в лунном свете. В ушах ее шумел ночной ветерок, и
вокруг царили запахи, так хорошо знакомые ей за всю ее долгую жизнь (для
нее эти запахи олицетворяли саму жизнь, начало жизни. О, ей пришлось
трижды выйти замуж и похоронить трех мужей, Давида Троттса, Генри Гардести
и Ната Брукса, и она спала с тремя мужчинами, и привлекала их, как может
женщина привлекать мужчину, и в момент наивысшего наслаждения к ней всегда
приходила одна и та же мысль: "О, мой Бог, до чего же хорошо заниматься с
ним любовью и как прекрасно все, что он делает". И даже во время климакса
она частенько вспоминала пшеничное поле и лежащего посреди пшеницы рядом с
ней мужа, и запах секса в комнате, терпкий и теплый запах).
Но ей стало страшно, потому что она была не одна здесь. Он был рядом
с ней, будто одновременно и справа и слева. Темный человек был здесь, его
грязные башмаки топтали землю, и сквозь тьму сверкала, будто фонарь на
маяке, его улыбка.
Потом он заговорил, впервые за все время заговорил вслух, и она
увидела отбрасываемую им длинную гротескную тень. Его голос был похож на
шелест ночного октябрьского ветра. Тихий голос. Голос преисподней.
Голос произнес:
"На моих руках - твоя кровь, Матушка. Если ты можешь молиться, проси
Господа о скором конце прежде, чем мы встретимся с тобой, потому что на
моих руках - твоя кровь".
И тут она проснулась. Оставался час до рассвета. Беспомощное тело
Матушки Абигайль все еще дрожало от страха, и каждая клеточка его ныла и
болела. "Боже, мой Боже, возьми к себе рабу твою!"
Ее Бог не отвечал. Сквозь ставни проникла струйка тусклого света.
Пора вставать и готовить себе кофе.
Следующие несколько дней были у нее заполнены до отвала, потому что
она намеревалась найти себе компанию. Сны снами, а оставаться одной ей не
хотелось. Она намеревалась отправиться на поиски людей. Но она очень
медленно передвигалась, а также забывала все на свете, поэтому задача
несколько усложнялась.
Сперва нужно было добраться до курятника Эдди Ричардсона, до которого
было около пяти миль. Жаль, что Господь не может послать ей крылья, как
Илье. - Чепуха, - решительно сказала она себе. - Бог дает силу, а не
таксомотор к подъезду.
Вымыв после завтрака посуду, Абигайль обулась и взяла палочку,
которой даже сейчас редко пользовалась. Но сегодня палочка пригодится.
Пять миль туда, пять - обратно. Да, не те теперь силы, что в шестнадцать
лет!
Она вышла в восемь часов утра, надеясь к обеду добраться до фермы
Ричардсонов и поспать там, пока спадет жара. Потом она поймает пару цыплят
и вернется домой. К сожалению, к ее возвращению будет совсем темно,
подумала Абигайль, и это заставило ее вспомнить сон. Но темный человек был
сейчас далеко. Она намеревалась найти общество гораздо ближе.
Она шла очень медленно. Медленнее, чем позволяли силы, потому что
даже в половину девятого было уже достаточно жарко. Она никуда не спешила
и хотя не успела устать, присела отдохнуть возле магазина Гудделса. В тени
большой ели она съела плитку шоколада. Да, таксомотора не будет. Господь
помогает тем, кто помогает себе сам. Ноги начали болеть от непривычно
долгой ходьбы; к вечеру они совсем разболятся.
Она все тяжелее опиралась на свою палочку. Солнце начинало припекать
сильнее, а отбрасываемая Матушкой Абигайль тень становилась все короче и
короче. Ей встретились несколько диких животных: лиса, енот, барсук,
ондатра. Повсюду кружили вороны, оглашая криками окрестности. Если бы она
слышала спор Стью Редмена и Глена Бетмена о том, что эпидемия забрала
одних животных, пощадив других, она посмеялась бы. Болезнь убила домашних
животных, а дикие уцелели. Все очень просто. Конечно, некоторые домашние
животные выжили, но в целом эпидемия забрала людей и друзей людей. Собаки
умерли, а волки остались, потому что волки - дикие, а собаки - нет.
Боль сковала колени. Тяжело шаркая ногами и опираясь на палку,
Абигайль с трудом ковыляла к цели и про себя вела нескончаемый разговор с
Богом - иногда молча, иногда вслух, сама того не осознавая. И еще она
вспоминала прошлое. Да, 1902 год был самым лучшим в ее жизни. После него
время помчалось вскачь, переворачивая одну за другой странички календаря.
Жизнь тела так быстротечна... и тело быстро устает от прожитых лет.
От Давида Троттса у нее было пятеро детей; одна из них, Мэйбл, умерла
у нее на глазах, подавившись кусочком яблока. Аби развешивала белье, когда
увидела вдруг, что дочь повалилась на спину, посинела и задергалась в
судорогах. В конце концов Аби смогла извлечь злосчастный кусок, но Мэйбл
была уже мертва. Это была единственная девочка среди ее детей и
единственная из них, кто умер от несчастного случая.
Она снова присела отдохнуть в тени орешника.
Давид умер в 1913 году от воспаления легких, очень похожего на
нынешнюю эпидемию, забравшую так много жизней. В 1916 году, когда ей было
тридцать четыре года, она вышла замуж за Генри Гардести, чернокожего
фермера с севера. Он был вдовцом с семерыми детьми, двое из которых были
совсем взрослыми и жили отдельно. Он был на семь лет старше Абигайль. Он
подарил ей двух мальчиков до того, как на него летом 1925 года наехал его
собственный трактор.
Спустя год она вышла замуж за Ната Брукса, и это вызвало множество
сплетен и кривотолков - ох, уж эти люди, хлебом их не корми - дай о
ком-нибудь поговорить. Нат был родственником Генри Гардести - и он стал ей
хорошим мужем. Не таким ласковым, как Давид, и, конечно, не таким
хозяйственным, как Генри, а просто хорошим мужем, выполнявшим все ее
желания.
Ее шестеро сыновей произвели на свет тридцать двух внуков. Тридцать
два внука подарили ей девяносто одного правнука, а к моменту, когда
разыгралась эпидемия, у нее даже были праправнуки. Их было бы гораздо
больше, если бы не эта мода у девушек принимать таблетки.
Противозачаточные таблетки. Для них, молодых, секс - только игра. Абигайль
это не нравилось, но она никогда не заговаривала с ними об этом. Делом
Господа было судить, правильно они поступают или нет, но Абигайль была
уверена, что они ошибаются: мужчина и женщина созданы для того, чтобы
венцом их любовного экстаза становились дети.
Ах, эти старые добрые дни...
Ей хотелось пить, ей хотелось оказаться дома в своем кресле-качалке.
Ей хотелось остаться одной. Вдали показалась освещенная солнцем крыша
курятника. Осталось не больше мили. Без четверти десять - совсем не плохо
для такой старой калоши, как она. Она сможет отдохнуть до вечера и даже
поспать. В ее возрасте это просто необходимо. Она слегка распрямила плечи,
стараясь не волочить по земле ноги.
Что ж, она нарожала достаточно детей, чтобы было кому позаботиться о
ней на старости лет. Были среди них такие, как Линда с ее торговцем,
которые не появлялись никогда, но были и хорошие, как Молли и Джим, и
Давид, и Кэтти, и их было достаточно, чтобы забыть о Линде и ее глупом
торговце. Последний из ее братьев, Люк, умер в 1949 году, когда ему
перевалило далеко за восемьдесят, а последний из ее детей, Сэмюэль - в
1974 году, в возрасте пятидесяти пяти лет. Она пережила всех своих детей,
и казалось, что Господь готовит для нее какую-то особую миссию.
В 1982 году, когда она праздновала столетие, ее фотографию поместили
в газете Омахи, и приезжал телерепортер, чтобы снять о ней передачу.
- Кому вы посвящаете вашу славную жизнь? - спросил он, и был
совершенно сбит с толку ее неожиданным ответом:
- Господу.
Репортера интересовало все: и как она ест, и как готовит, и как
кладет ноги, когда спит. Ей не хотелось рассказывать об этом. На все воля
Божья, и он, рассердившись, может вмиг забрать все, что прежде щедро дал.
Кэтти и Давид подарили ей телевизор, и она смогла увидеть себя в
вечерних известиях, и еще она получила письмо от президента Рейгана с
поздравлениями по случаю "почтенного юбилея" и еще с тем, что она никогда
не меняла своих убеждений, оставаясь республиканкой. Что ж, кем она еще
могла оставаться? Рузвельт и его шайка все были коммунистами.
Она получила удостоверение старейшего жителя Небраски, и ее
освободили от уплаты налогов. Особенно радовало, что больше не придется
платить налог на земельную собственность, хотя этой самой собственности
осталось всего четыре акра. Остальное было продано... или ушло за долги, о
чем она стеснялась сказать своим сыновьям.
В прошлом году она получила из Нью-Йорка письмо, в котором
говорилось, что она шестая в списке старейших жителей США и третья из
самых старых женщин. Самым старым был парень из Санта-Розы в Калифорнии.
Ему стукнуло сто двадцать два года. Именно когда пришло это письмо,
вспомнила Абигайль, она в последний раз видела Джима и Молли.
Она дошла до фермы Ричардсона. Остановившись у калитки, долгим
взглядом окинула дом. Она засыпала на ходу от усталости. И все же, прежде
чем уснуть, ей предстояло кое-что сделать. Эпидемия унесла множество
животных - лошадей, собак, крыс, - и ей хотелось знать, постигла ли та же
участь цыплят. Было бы смешно, если бы после утомительного пути ей удалось
найти только мертвого цыпленка.
Она приблизилась к курятнику и остановилась, услышав внутри
квохтание. Мгновением позже кукарекнул петух.
- Отлично, - прошептала она. - Просто замечательно.
Увидев посреди двора труп Билла Ричардсона, двоюродного брата Эдди,
она отвернулась.
- Бедняга, - пробормотала она. - Бедняга. Мир праху твоему, Билли
Ричардсон.
Она вошла в дом, едва держась на ногах от усталости.
- Не покидай меня, Господь! - сказала она и, пристроившись в уголке
дивана, мгновенно уснула.
Солнце светило прямо в окно гостиной, когда Абигайль проснулась.
Сперва она никак не могла понять, почему свет так ярок; то же самое было с
Ларри Андервудом, когда он проснулся у подножья скалы в Нью-Хэмпшире.
Она села, ощущая как ноют все мышцы и кости.
- Боже! Мыслимо ли это - проспать весь день и затем всю ночь?
Сон не помог. Она чувствовала усталость. Ей понадобилось почти десять
минут, чтобы встать с постели и добраться до ванной; еще десять - чтобы
натянуть на отекшие ноги старенькие туфли. Ходьба казалась пыткой, но
Абигайль знала, что должна идти. Если она останется здесь, будет только
хуже.
Постанывая, она заковыляла к курятнику и вошла в него; в нос ей
ударил запах теплого помета. Вода подавалась сюда автоматически,
подведенная с помощью насоса из артезианской скважины, но вокруг лежали
тушки птиц, умерших от жары. Они валялись вокруг кормушек и поилок,
покрывая пол своим поблекшим оперением.
Несколько цыплят сидели кружком и сонно смотрели на нее
бессмысленными глазами. На свете существует немало болезней, убивающих
цыплят, но с этими как будто все было в порядке. Господь милостив.
Она взяла сразу троих и заставила их засунуть голову под крыло.
Цыплята немедленно начали засыпать. Тогда она посадила их в заранее
принесенную корзинку.
Остальные цыплята внимательно следили за ее действиями. Потом,
утратив интерес к старой женщине, заковыляли к полупустой кормушке.
Было около девяти часов утра. Абигайль села на скамейку у калитки,
чтобы спокойно все обдумать. Мысль отнести домой всех цыплят понравилась
ей. Она потеряет целый день, но ожидаемое ею общество все еще не прибыло.
Она сможет использовать этот день, чтобы получше устроить цыплят.
Мускулы болели несколько меньше, и еще она поняла, что ужасно
проголодалась. Сегодня она, хвала Господу, действительно была голодна,
тогда как все предшествующие дни скорее заставляла себя есть, нежели
руководствовалась чувством голода. Наскоро перекусив ветчиной из найденной
в доме банки, она взвалила на спину корзину и задумчиво глядя в небо,
обратилась к Господу.
- Итак, Боже, ты дал мне силы прийти сюда, и я верю, что Ты дашь мне
силы на обратную дорогу. Твой пророк Исайя сказал, что Господь дает крылья
тем, кто верит в него. Крылья орла. Я мало знаю насчет орлов, мой Бог,
кроме того, что эти птицы парят высоко в небе, но в корзине у меня сидят
три бройлера, и мне хотелось бы, чтобы не моя рука свернула им шею. Но мы
не вольны в своих поступках. Аминь.
С этими словами Абигайль поставила корзину на землю и быстрым
движением поочередно свернула цыплятам шеи. Три отличных цыпленка, которых
можно теперь нести домой.
Положив мертвых птиц в корзину, она медленно двинулась в направлении
дома.
Пройдя половину пути, Матушка Абигайль присела передохнуть. Вокруг
царила тишина, изредка нарушаемая пением птиц. В такие минуты человек
начинает прислушиваться к биению собственного сердца, ощущая себя частью
Вселенной. Кажется, что ты снова молод и...
"На моих руках - твоя кровь".
В корзине вдруг что-то громко зашуршало, и сердце старой женщины
учащенно забилось.
- Эй! - вскрикнула она дребезжащим старческим голосом. Перед ней
внезапно вырос волк. Один, затем другой, третий... Звери не сводили с нее
красноватых горящих глаз.
Это он послал их - темный человек.
Ужас охватил Абигайль. Вокруг были сотни волков-черных, серых, белых,
и всех их, очевидно, привлек запах цыплят. Они выстроились в ряд по обе
стороны дороги, готовые в любой момент броситься на нее.
"Я должна отдать им цыплят. Иначе они разорвут меня на куски. Лучше
это, чем ничего".
В ее сознании возникла улыбка темного человека и его воздетые к небу
руки с окровавленными пальцами.
В корзине что-то зашуршало еще раз. И еще раз.
Находящийся к ней ближе других волк сделал шаг вперед, тихонько
завывая при этом.
Внезапно Абигайль поняла, что должна делать. Страх отступил.
- Прочь! - закричала она. - Да, это цыплята, вы угадали, но это для
моих гостей! Пошли вон, твари!
Волки начали пятиться назад. Их маленькие глазки выдавали их
нежелание упустить добычу. И тут вдруг они исчезли, рассеялись, как дым.
Мираж, подумала Абигайль и вознесла благодарственную молитву Господу. И
внезапно похолодела.
Где-то на западе, скрываясь за линией горизонта, она почувствовала,
что за ней наблюдает глаз - гигантский Глаз. И она явственно услышала
слова того, кому принадлежал этот глаз:
- Кто здесь? Это ты, старая женщина?
- Он знает, что я здесь, - в ужасе прошептала Абигайль. - Боже,
помоги мне! Помоги мне, помоги всем нам!
Подхватив корзину, она заковыляла к дому.
Они показались только через два дня, 24 июля. Она дремала, и ей
снился ужасный Глаз, смотрящий на нее сквозь тьму. Это был он, и он
смотрел на нее.
Проснувшись, она снова вознесла к небу молитву защитить ее или, на
худой конец, указать правильный путь.
"Скажи, куда, Боже - на север, на юг или на восток - и я не
колеблясь, отправлюсь туда. Но только не на запад, только не к этому
темному человеку. Никакие горы не спасут нас от него. Тут не помогут даже
Анды".
Но все это не имело смысла. Раньше или позже, когда человек чувствует
себя достаточно сильным, он встает против того, кто противостоит ему. Не в
этом году, так в следующем. Собаки умерли, но остались волки, готовые
служить дьяволу.
Дьяволы были готовы служить не только волки.
Утро того дня, когда, наконец, прибыли ее гости, началось у Абигайль
в семь часов. Господь послал обычный, прохладный день, первый на этой
неделе. К ночи мог даже пойти дождь. Это подсказывал ее приобретенный в
1958 году ревматизм.
Сперва она сходила в сад и нарвала малины. Малина, хвала Господу, как
раз подоспела, и это показалось очень кстати. Она собиралась что-нибудь
приготовить. Кухня была ее жизнью, и Абигайль тихо радовалась, что теперь
кому-то понадобятся ее кулинарные таланты. Смородиновый пирог, малиновый
бисквит и яблочный мусс. Эти запахи заполнили кухню. Приготовив все эти
блюда, Абигайль поставила их на подоконник, как поступала всегда.
Она испекла лучший в своей жизни пирог, хотя это оказалось нелегко
сделать без яиц. А ведь она была в курятнике и не догадалась захватить ни
одного! Что ж, пришлось обойтись без них. Покончив с выпечкой, Абигайль
ощипала цыплят и принялась обжаривать их. Снаружи они выглядели вполне
аппетитно - никто не смог бы отказаться от удовольствия попробовать их.
Осталось сварить рисовую кашу на гарнир.
И вот цыплята готовы. Переложив их на бумажное полотенце, Абигайль
вышла с гитарой на крыльцо, села и начала играть. Она спела все свои
любимые псалмы, и ее дребезжащий голос оживлял застывший воздух.
Музыка доставила ей столько удовольствия (даже когда ее ухо начинало
сравнивать то, как она пела раньше, с тем, что получалось теперь), что она
пела псалом за псалмом, не в силах остановиться.
Она допевала "Мы маршируем в Сион", когда на дороге послышался рев
мотора. Прекратив петь, она привстала и прислушалась. Едут, слава Богу,
они сумели найти к ней дорогу. Вот перед ее глазами возникло облако пыли,
и во двор въехал грязный грузовичок. Преисполненная восторга, Абигайль
встала навстречу гостям. Потом, передумав, села, зажала между коленями
гитару и смежила веки, хотя солнце сегодня не могло ослепить ее - его
попросту не было.
Грузовичок, старенький "Шевроле". В кабине полно людей - как минимум,
четверо, на первый взгляд (несмотря на возраст, зрение ее не подводило), и
еще трое в кузове. Она разглядела высокого белокурого мужчину, рыжеволосую
девушку и между ними... да, это был он, мальчик, вот-вот превратящийся в
мужчину. Темные волосы, правильные черты лица, высокий лоб. Он увидел
сидящую Абигайль и принялся махать ей рукой. Мгновением позже этот же жест
повторил блондин. Девушка только смотрела. Матушка Абигайль подняла в
ответ руку и взмахнула ею.
- Благодарю Тебя, Господи, за то, что ты услышал меня, - прошептала
она. Слезы текли по морщинистым щекам. - Благодарю Тебя, Господи.
Из-за руля выскочил мужчина в шляпе с большими полями и закричал,
размахивая руками:
- Ээээээээй! Эй, матушка! Ник сказал, что вы окажетесь здесь, и он
был прав! Эээээээй!
Стоя на подножке грузовика, он несколько раз нажал на клаксон.
Сидящие рядом с ним в кабине мужчина лет пятидесяти и женщина того же
возраста смотрели на Матушку Абигайль. С краю примостилась маленькая
девочка, весело размахивающая одной ручкой, не выпуская при этом изо рта
пальцы другой.
Темноволосый молодой человек - Ник - спрыгнул с подножки грузовика,
даже не дожидаясь, пока мотор заглохнет. Восстановив равновесие, он
медленно направился к Абигайль. Его глаза лучились от счастья. Он ступил
на порог, удивленно огляделся вокруг... посмотрел на дом, двор, старую ель
у крыльца. И на нее, Абигайль.
- Привет, Ник, - сказала она. - Рада видеть тебя. Добро пожаловать.
Он улыбнулся, пытаясь скрыть выступившие на глазах слезы. Затем
поднялся по ступенькам, подошел к старухе и взял ее за руки. Она
повернулась к нему щекой, и юноша нежно поцеловал ее. Все пассажиры
покинули грузовик. Шофер держал на руках девочку в красном джемпере,
которая крепко обхватила мужчину за шею. Рядом стояла пятидесятилетняя
женщина, потом рыжеволосая и блондин. Нет, он не дитя, подумала Абигайль.
Просто хилый и хрупкий. Последним стоял пожилой мужчина, с трудом вылезший
из кабины. Он растерянно протирал линзы стареньких очков.
Ник вопросительно посмотрел на нее, и Абигайль кивнула.
- Ты сделал все верно, - сказала она. - Господь привел тебя сюда, а
Матушка Абигайль намерена вас всех накормить. Добро пожаловать всем! Мы не
сможем оставаться здесь долго, - она постепенно возвышала голос, - но
перед тем, как тронуться в путь, мы успеем отдохнуть и набраться сил, и
разделить между собой хлеб, и дождаться остальных.
Чувствуя себя на шее шофера в полной безопасности, маленькая девочка
спросила:
- Вы, наверное, самая старая леди в мире?
Пятидесятилетняя женщина прошептала:
- Тс-с, Джина!
Но Матушка Абигайль только добродушно рассмеялась:
- Наверное, детка. Наверное.
Абигайль расстелила нарядную скатерть в саду, под старой яблоней, и
две женщины, Оливия и Джун, помогли сервировать стол, пока мужчины
собирали дрова. Единственное, чего не хватало на этом столе - это масло,
но его с успехом заменило подсолнечное масло с солью.
Во время еды говорили мало - в основном раздавались возгласы
удовольствия. Абигайль было радостно смотреть на аппетитно жующих людей.
Это компенсировало трудности, связанные с походом к Ричардсону за
бройлерами. Гости вовсе не были голодны, нет - просто они соскучились по
свежеприготовленной домашней пище. Сама Абигайль тоже с неожиданным для
себя аппетитом съела три кусочка дымящегося мяса и ломтик пирога. И,
доедая последний, почувствовала, что сыта, как никогда в жизни.
За кофе шофер, которого звали Ральф Бретнер, приятный человек с
открытым лицом, обратился к Абигайль:
- Великолепно приготовлено, мэм. Никогда не ел ничего подобного.
Миллион благодарностей.
Остальные наперебой заговорили, поддерживая его. Ник улыбнулся и
кивнул. Маленькая девочка пропищала:
- Можно мне сесть рядом с вами, леди из сказки?
- Конечно, милая, - ласково ответила Абигайль.
- Не будет ли вам слишком тяжело? - забеспокоилась пожилая женщина,
Оливия Уокер.
- Ерунда. День, когда не держишь на руках ребенка - это выброшенный
из жизни день. Иди ко мне, Джина.
Ральф поднял ребенка и посадил на колени к Абигайль.
- Если станет тяжело, - сказал он, - сразу же позовите меня.
Он ласково пощекотал девочку, и та радостно заверещала:
- Не трогай меня, Ральф! Не трогай меня!
- Успокойся, - погладил ее по голове Ральф. - Я слишком сыт, чтобы
трогать кого бы то ни было.
И он сел на место.
Абигайль заметила, что нога девочки содержится в лубке.
- Что произошло с твоей ногой, Джина?
- Сломала, когда перелазила через забор, - ответила Джина. - Дик
перебинтовал ее и наложил шину. Ральф говорит, что Дик спас мне жизнь.
И девочка послала мужчине в очках воздушный поцелуй, отчего тот
смутился и закашлялся.
Ник, Том Каллен и Ральф повстречали Дика Эллиса, когда пересекали
Канзас. Он шел по дороге, сгибаясь под тяжестью рюкзака и тяжело опираясь
на посох. На следующий день в маленьком городишке Линдсборг, где они
остановились, чтобы перекусить, они услышали слабый крик, доносящийся с
южной окраины города. Если бы ветер дул в другую сторону, они никогда бы
ничего не услыхали.
- Бог милостив, - сказала на это Абигайль, гладя волосы девочки.
Джина вот уже три недели жила сама. За день до описываемых событий
она играла в саду за домом и, перелезая через изгородь, упала с высоты
сорок футов и сломала себе ногу. Сперва Дик Эллис весьма пессимистично
оценивал ее состояние. Он сделал ей местное обезболивание и зафиксировал
ногу. Кроме того, девочка потеряла треть своего веса и была так слаба, что
Дик и вовсе опасался за ее жизнь (все это было рассказано в то время, как
Джина Мак-Коун увлеченно играла пуговицами платья Матушки Абигайль).
Но Джина быстро пошла на поправку. Встреча с людьми, готовыми
заботиться о ней, действовала лучше любых лекарств.
- Конечно, - заметила Абигайль. - Если бы вы не нашли ее, девочки
давно не было бы в живых.
Джина зевнула. Ее глаза были большими и прозрачными.
- Сейчас я уложу ее, - сказала Оливия Уокер.
- Положите ее на кровать в маленькой угловой комнате, - посоветовала
Аби. - Вы сможете, если захотите, спать вместе с ней. Другая девушка...
Как вы сказали, ее зовут? Мне кажется, вы говорили, но я забыла.
- Джун Бринкмейер, - представилась рыжеволосая.
- Да, так Джун сможет спать со мной, если ничего не имеет против.
Кровать, конечно, не слишком широка, и, возможно, ты не захочешь спать со
старой калошей, но у меня еще есть матрасы, и можно лечь на них.
Кто-нибудь из мужчин достанет их из чулана.
- Конечно, - с готовностью вскочил Ральф.
Оливия взяла на руки засыпающую Джину и понесла в постель. Гости
помогли Абигайль отнести грязную посуду в кухню. На дворе постепенно
сгущались сумерки.
- Нет ничего лучше покоя, - потянулся Дик, и все оглянулись на него.
Он зевнул, прикрывая рукой рот.
Вернулась Оливия.
- Быстро уснула, - сообщила она. - Девочка очень устала.
- Вы сами печете хлеб? - поинтересовался у Абигайль Дик.
- Конечно, сама, - ответила та. - И всегда делала это сама. Может
быть, это и не самый лучший хлеб, но мне он нравится.
- Я сам пекарь, - просто сказал Дик. - Хален... моя жена... просила
меня печь хлеб два раза в неделю. Я люблю хлеб. Несколько кусочков хлеба с
клубничным вареньем - и я могу счастливо и спокойно умереть. - Том Каллен
устал, - провозгласил вдруг Том. - О-Ч-Е-Н-Ь устал, - и он громко зевнул.
- Ты можешь постелить себе в сарае, - продолжила Абигайль. - Там
тепло и сухо.
За окном шумел недавно начавшийся дождь. Если в такой момент ты
одинок, дождь навевает тоску. Но в обществе шорох дождя был приятен; он
будто объединял людей вместе. Вдалеке, со стороны Айовы, гремел гром.
- У вас есть с собой спальные мешки? - спросила Аби мужчин.
- Сколько угодно, - ответил Ральф. - Мы отлично экипированы. Пойдем,
Том.
- Мне бы хотелось, - медленно произнесла Абигайль, - чтобы вы и Ник
еще немного задержались.
Все это время Ник сидел за столом в противоположном углу от ее
кресла-качалки. Он напряженно следил за разговором, поворачивая каждый раз
лицо к говорящему. Лицо его было открытым и интеллигентным, хотя и
достаточно юным. Несколько раз за время разговора Абигайль замечала, что
люди поглядывают в сторону Ника, будто ожидая, что он что-нибудь скажет,
или рассчитывая на поддержку. Они доверяли ему. И еще она заметила, что
когда Ник смотрит в окно, его лицо приобретает встревоженное выражение.
- Кто-нибудь снимет мне матрас? - сонно поинтересовалась Джун.
- Сейчас мы с Ником сделаем это, - ответил, вставая, Ральф.
- Я не хочу сам идти в этот паршивый сарай, - закапризничал Том. -
Право слово, нет!
- Я пойду вместе с тобой, бедняга, - сказал Дик. - Мы постелим себе
постель и тут же уснем, - он встал. - Спасибо вам, мэм. Не могу выразить
словами, как все это здорово.
Остальные согласно закивали. Ник и Ральф отправились за матрасами.
Том и Дик пошли в сарай, освещая себе путь керосиновой лампой. Вскоре Ник,
Ральф и Матушка Абигайль остались в кухне одни.
- Можно мне закурить, мэм? - спросил Ральф.
- Конечно. Сзади тебя стоит пепельница.
Пока Ральф вставал, Абигайль рассматривала Ника. На нем были рубашка
хаки и джинсы. Что-то в его облике заставляло Абигайль думать, что она
знала его раньше, знала всегда. Она ощущала какую-то фатальность момента.
Будто с одного края ее жизни стоял ее отец, Джон Фримантл, высокий,
темнокожий, гордый, а с другого - этот парень, юный, белокожий и немой.
Она увидела, что из сарая появилась струйка света, слегка освещающего
двор, и подумала, не пахнет ли в сарае по-прежнему коровами - она не
заглядывала в сарай не меньше трех лет. Не было необходимости. Ее
последняя корова, Дайси, пала в 1975 году, но еще в 1987 году сарай
продолжал пахнуть коровой. Ну, да ничего, если даже и пахнет. Бывают
запахи и похуже.
- Мэм?
Абигайль оглянулась. Ральф сидел теперь рядом с Ником, прикуривая
сигарету. Ник достал из кармана блокнот и ручку и положил на колени. Он
внимательно смотрел на Абигайль.
- Ник говорит... - Ральф прокашлялся.
- Продолжай.
- Он написал, что ему трудно читать по вашим губам, потому что...
- Мне кажется, я знаю почему, - перебила Аби. - Не страшно.
Она подошла к старенькому шкафчику и извлекла оттуда давно
невостребованную вставную челюсть. Вставив ее в рот, Абигайль налила себе
стакан воды и вернулась на место.
- Теперь можно и поговорить, - сказала она. - Вы двое главные в этой
компании, и нам нужно кое-что обсудить.
- Ошибаетесь, - улыбнулся Ральф. - Только не я. Я всего лишь простой
рабочий и еще немного фермер. Старший здесь, скорее, Ник. Я только
исполнитель.
- Это верно? - Абигайль взглянула на Ника.
Ник начал быстро писать, а Ральф тут же прочитал это вслух:
- Да, найти это место было моей идеей. Но я не знаю, главный ли я.
- Мы встретили Джун и Оливию в девяноста милях к югу отсюда, -
добавил Ральф. - Это было два дня назад, верно, Ник?
Ник кивнул.
- Все время мы направлялись к вам, мэм. Женщины тоже шли на север. И
Дик. Поэтому мы объединились.
- Вы встретили еще кого-нибудь? - спросила Абигайль.
- Нет, - написал Ник. - Но у меня было ощущение, у Ральфа тоже, что
есть и другие люди, и они следят за нами. Наверное, боятся. Никак не могут
прийти в себя после того, что произошло.
Аби кивнула.
- Дик сказал, что за день до того, как встретил нас, он слышал звук
мотоцикла где-то в южном направлении. Значит, вокруг есть другие люди. Мне
кажется, еще их могла напугать большая группа людей.
- Почему вы пришли сюда? - ее глаза будто пытались прощупать Ника
изнутри.
Ник написал:
- Вы снились мне. Дик Эллис сказал, что и ему тоже. И малышка, Джина,
называла вас "леди из сказки" задолго до того, как мы встретили вас. Она
описывала место, где вы живете. Ваше пение.
- Милая детка, - отсутствующе сказала Матушка Абигайль. Потом
взглянула на Ральфа:
- А ты?
- Мне вы тоже снились, мэм, раз или два, - сказал Ральф. Он облизнул
губы. - Но большей частью мне снился... снился другой парень.
Ник начал писать, перечеркивать написанное. Закончив, протянул ей
лист. И хотя ее глаза отвыкли от прописных букв, она смогла прочесть
написанное. Два слова, написанные большими буквами. Она вспомнила волков
на дороге, буравящих ее взглядом и скалящих зубы. Вспомнила открытый
красный глаз, сверкающий из темноты и наблюдающий не только за старухой,
но и за всеми этими мужчинами и женщинами... и одной маленькой девочкой.
На листе было всего два слова: "Темный человек".
- Мне было сказано, - начала Аби, комкая и вновь распрямляя листок
бумаги, - что мы должны идти на восток. Это сказал мне во сне Господь Бог.
Я не хотела слушать. Я только старая женщина, и я хочу умереть здесь, на
этом клочке земли - больше, чем желал провести детей Израилевых через
Ханаанскую пустыню пророк Моисей.
Она остановилась. При свете керосиновой лампы двое мужчин слушали ее,
затаив дыхание, а за окном, не прекращаясь, лил дождь. Грома больше не
было слышно. Боже, подумала Абигайль, эти челюсти скоро разорвут пополам
мой рот. Нужно поскорее снять их.
- Сны начали приходить ко мне за два года до этой страшной эпидемии,
и иногда они становились вещими. Предвидение - это дар Божий, и каждый
может обладать им. Моя бабушка называла это озарением Господним. Так вот,
мне снилось, что я иду на запад. Сперва с несколькими спутниками, но
постепенно их становится больше.
На запад, только на запад, пока не упрусь в подножие Скалистых Гор.
Туда добирается целый караван людей, больше двухсот человек. И там нас
ждет знак... нет, не знак Божий, а обычный дорожный знак - что-то вроде
"БУЛДЕР, КОЛОРАДО, 609 МИЛЬ" или "609 МИЛЬ ДО БУЛДЕРА".
Она снова помолчала.
- Эти сны, они пугали меня. Но даже сама себе в душе я не
признавалась, насколько. Но в какой-то момент я почувствовала, что Господь
определил мою Миссию. Он сказал старой Аби: "Таков твой путь", - и я
почувствовала, что время пришло.
Она посмотрела на них - напряженно следящего за движением ее губ Ника
и нервно делающего затяжку за затяжкой Ральфа.
- Я знала, когда увижу вас, - сказала она. - На тебя, Ник, Господь
тоже указал своим перстом. Но у него гораздо больше пальцев, чем один, и
потому здесь остальные, и на них Он тоже указал перстом. Еще мне снился
он, следящий за нами, и Господь укрепил мой слабый дух.
В горле у Аби пересохло, и она сделала большой глоток. Ник принялся
что-то писать. Закончив, он подал листок Ральфу.
- Я ничего не знаю о Божьем предназначении, но знаю, что во всем этом
что-то есть. Все, кого мы встретили, направлялись на север. Как будто вы
знаете ответ на все вопросы. А вы - вам снились остальные? Дик? Джун или
Оливия? Или малышка?
- Из пришедших с тобой - никто. Только человек, который не любит
болтать попусту. Женщина с ребенком. Парень с гитарой. И ты, Ник.
- И вы считаете, что будет правильным отправиться в Булдер?
- Да, именно этого от нас ждут.
Ник на мгновение задумался и потом написал:
- Что вам известно о темном человеке? Знаете вы, кто он?
- Я знаю, что он, а не кто он. Он - самый несчастный дьявол из всех.
Самый маленький дьявол. Но он тоже собирает свою команду. Он уже начал
свое черное дело, и ему удастся объединить их гораздо быстрее, чем
объединимся мы. Хотя ему еще многое придется сделать. Он соберет слабых...
одиноких... тех, кто утратил Бога в своем сердце.
- Может быть, он не настоящий, - написал Ник. Может быть, он
только... - он задумался, покусывая карандаш. Потом, решившись, дописал -
...только наши страхи. Может быть, во сне к нам приходит то, чего мы
боимся.
Прочитав это, Ральф побагровел, но Абигайль хорошо поняла, что имеет
в виду Ник. Его слова мало отличались от речей новомодных проповедников,
посещающих эти места последние двадцать лет. Сатана не существует - он
есть только в наших душах. Но он существует в каждом из нас - в мужчине и
женщине, старике и ребенке. Что ж, звучит довольно современно, вся беда
лишь в том, что тезис изначально ошибочен. Если Ник действительно думает
то, что написал, темный человек обязательно съест его за обедом.
Она сказала:
- Но ведь я тоже снилась тебе. Разве я не настоящая?
Ник кивнул.
- Настоящая - и снилась тебе. А ты снился мне. Разве ты не настоящий?
Хвала Господу, ты сидишь рядом со мной, держа на коленях листок бумаги.
Этот, другой человек, Ник, он такой же настоящий, как и ты. Да, он вполне
настоящий.
Аби вспомнила волков и этот ужасный красный глаз, сверкающий в
темноте. И когда она вновь заговорила, в ее голосе зазвучал металл.
- Он, конечно, не Сатана, но близко знаком с Сатаной. Они старые
приятели. В Библии не сказано, что случилось с Ноем и его семьей, когда
схлынул потоп. Но я бы не удивилась, если бы души спасшихся изменились -
их души, их тела, их мысли. Я не удивлюсь и в том случае, если он окажется
одним из нас. Сейчас он находится к западу от Скалистых Гор. Рано или
поздно он пойдет на восток. Возможно, даже не в этом году, нет - когда он
будет полностью готов. Нам предстоит сражаться с ним.
Ник встревоженно покачал головой.
- Да, - твердо сказала Абигайль, - ...
