Александр Щелоков. День джихада
страница №5
...дул на запястье, которое обжимал металл.— А ты тяни свободной рукой за цепь, чтобы не давило. Только не
кряхти. Раз-два!
Снова дернули цепь. И опять... и опять...
Оба взмокли. Руки, державшие цепь, саднило. Чигирик, отдышавшись, уже
хотел после очередной попытки сказать: "Отбой!", когда бревно хрустнуло
изнутри, и стержень со звоном вылетел из гнезда.
Оба пленника рухнули на землю. Перепуганный Крепаков вскочить, но
Чигирик удержал его.
— Лежи! И тихо. Замри!
Они застыли в неудобных позах, чутко прислушиваясь. Вокруг все было
по-прежнему тихо.
— Встаем. Без шума.
Они поднялись с земли. Штырь болтался на цепи, негромко позвякивая.
— Зараза! — Чигирик выругался сквозь зубы и взял штырь в руку. --
Пошли. Только тихо.
Караульный сидел у костра, протянув руки к огню. Автомат он положил
рядом с собой на землю. Здесь, в горах, он ничего не боялся — чувствовал
себя в безопасности. Пленные на железной цепи — зубами не пережуешь.
Федералы по ночам воевать не умеют, в горы не суются.
— Бить будешь ты. — Чигирик передвинул кольцо стержня по цепи и
вложил железо в руку Крепакова. — С левой руки у меня не получится. И бей
ему по кумполу. По макушке. Резко и сильно.
— Может, все же вы? — Шепот солдата прозвучал плаксиво.
— Был бы левша, не просил.
Стараясь двигаться бесшумно, они выбрались из-за сарая в тень вдоль
стены. Чеченец грустно и монотонно тянул песню.
Двое шли рядом, в танце. Чигирик то и дело подталкивал солдата локтем в
бок. Последний шаг у них был самым широким.
Крепаков размахнулся, насколько ему позволяла длина цепи. Вместе с ним
приподнял руку и Чигирик, чтобы не мешать удару. Железный стержень,
опускаясь, звякнул цепью. Караульный, пытался обернуться, но металл уже
ударил его по голове с тупым, чмокающим звуком. Чигирик наподдал чеченцу по
спине ногой, и тот ткнулся лицом в костер.
Чигирик быстро нагнулся, схватил автомат. Отщелкнул рычаг
предохранителя.
— Возьми подсумки, — приказал он Крепакову. Бронежилет, снятый с явно
российского солдата, с двумя дополнительными рожками в кармашках, лежал
рядом.
Из-за леса поднималась луна. Голубоватый свет заметно разжижал ночную
темень. Задрав голову, Чигирик отыскал Большую Медведицу, затем нашел
Полярную звезду. Определил направление на запад.
— Будем идти туда. А пока давай пошуруем в домике.
— Надо скорее уходить, — возразил Крепаков. — Смываться.
— Слушай, друг. — Чигирик дернул цепь, подтянув солдата к себе
вплотную. — Ты рассуждаешь, будто нас обоих еще не клюнул в зад жареный
петух. Мы что с тобой, потопаем по горам, как медведи на одной цепи?
— А что в доме? — Крепаков боялся входить под незнакомую крышу: --
Вдруг там кто-нибудь окажется.
— Поищем гаечные ключи. А может, найдем молоток.
Крепаков промолчал. Да и что он мог сказать? События последних дней
обрушились на него, недавнего школьника, с такой злой силой, что после
пережитого он все еще находился в полуобморочном состоянии: ноги казались
ватными, постоянно хотелось лечь и заснуть.
Все, что его заставлял делать капитан, выглядело ненужным и
бесполезным. Мысль о том, что от смерти во второй раз не убежишь, лишала
желания сопротивляться. В памяти, стоило на миг прикрыть глаза, возникало
лицо лейтенанта Головина, превращенное башмаками боевиков в кровавое месиво.
В доме пастухов стояла духота. Пахло овечьей шерстью, бараньим салом и
кислым молоком. На столе они заметили керосиновую лампу. Рядом лежал коробок
спичек. Через минуту помещение осветил зыбкий желтый свет.
Гаечные ключи нашли без труда: те лежали на подоконнике рядом с другими
нехитрыми инструментами — молотком, отверткой и стамеской. Раскрутить гайки
удалось не сразу. Чеченец завернул их на совесть. Но когда кандалы сняли с
рук, оба пленника окончательно почувствовали, что свободны.
Избавленный от цепи, Крепаков стал шарить по чабанским сусекам: надеясь
раздобыть съестное. Скоро в дальнем углу на полке он обнаружил два круга
свежего овечьего сыра. Тут же впился в один зубами. Из множества заветов,
которые ему дал дед, Володя верно следовал главному: не оставлять на завтра
то, что можно слопать сегодня.
Ночью в горах даже жарким летом пронзительно холодно. После того, как
уходит солнце, нагретый за день воздух стекает с хребтов, как вода,
подгоняемый ледяным дыханием вершин.
Снизу из долины доносились удивительно чистые звуки. Вот далеко в
невидимом ауле залаяла собака. Потом в другой стороне бахнул выстрел. Эхо
прокатилось вверх до самого водораздела.
— Пошли, — жуя сыр, Чигирик подал наконец солдату решительный знак
рукой...
12.
К рассвету Чигирик и Крепаков поднялись в горы достаточно высоко.
Настоящий широколистный и вольный лес, уже кончился. На этой высоте
постоянные ветры, ранние холода, отсутствие крепкого слоя почвы заставляют
растения вести постоянную жестокую борьбу за выживание. Стихия уродует
стволы, гнет и их, понуждая жаться к камням. Листва теряет пышность. Тем не
менее растения цепляются за все, что им удается схватить корнями, и
держатся, противостоя суровой природе.
Узкое, похожее на овраг ущелье открылось внезапно. От одного взгляда
вниз становилось не по себе. Здесь в давние времена с гор сползали и
катились огромные камни. Возможно, их нес на своей спине ледник, возможно,
волокла бешеная вода. Но сейчас серые валуны забивали ущелье доверху. Между
камнями там и здесь проросли деревья: каменный поток умер давным-давно, и
жизнь продолжала искать себе место в каждой щели.
Чигирик видел, что Крепаков за ночь вымотался до полного изнеможения.
Нервный импульс, который заставлял его преодолевать усталость на первом
этапе их приключений, иссяк. Адреналин перестал поступать в кровь, и воля
солдата к сопротивлению падала на глазах. Оставался лишь один способ
восстановить силы Крепакова, но этот способ был крайне жесток. И все же
Чигирик решил к нему прибегнуть. Надо было выйти хотя бы за перевал, чтобы
погоня, если ее снарядят, потеряла их след.
Чигирик вскинул автомат, направил его на солдата. Заорал бешено, кипя
нешуточной яростью:
— К дереву! Ну!
Крепаков увидел глаза капитана — ледяные, полные ярости. И понял: этот
сейчас убьет. Непонятно, какая муха его укусила, но что конец близок, это
точно. Да, он его убьет. Точно, убьет. И никто никогда не подумает, что
такое могло случиться. Спишут на чеченцев. Кто же еще сотворит такое
злодеяние здесь в горах?!
Новая волна страха, который за последнее время вроде бы приутих,
заставила сердце дрогнуть.
— За что, товарищ капитан?! За что?!
— Ты будешь идти, как надо и сколько надо, или останешься здесь!
— Я пойду, товарищ капитан. Пойду.
— Хорошо, поверю. Только учти, это последнее предупреждение. Мне
удобнее шлепнуть тебя сейчас, чтобы ты больше не мучился. Зачем умирать от
страха по десять раз на дню? В таком состоянии ты не вояка и не помощник.
Одна обуза. А без тебя я знаешь, где уже был бы? На границе с Осетией! А ты
никакой не мужчина! Так что, хлопнуть тебя сразу или ты хочешь еще
помучиться?
Чигирик, снял затвор с предохранителя.
— Я пойду, — повторил Крепаков увереннее.
— Пошли! И без стонов.
— Так точно!
— Пошли. Шагай след в след.
Чигирик прекрасно понимал состояние солдата и представлял, сколько еще
придется хлебнуть, таская за собой этого деморализованного парня. Но бросить
Крепакова на произвол судьбы, и уйти в одиночку Чигирик не мог. Случайная
встреча и совместный плен сделали их товарищами, не боевыми, как принято
говорить, а скорее товарищами по несчастью. И бросить солдата не позволяла
совесть.
Чигирик знал — парня поймают в два счета. Поймают и на этот раз точно
не пощадят. А в Рязани или Саратове — где именно, Чигирик не знал --
появиться еще одна похоронка, и горю, которое придет в семью Крепаковых, уже
никто и никогда не поможет.
А сейчас им надо было максимально быстро уходить от проклятого места,
где их держали на цепи. Но и бездумно спешить Чигирик позволить себе не мог.
На тропе приходилось постоянно остерегаться мин-растяжек, которыми боевики
обычно прикрывали подходы к своим логовищам со всех сторон.
После каждого шага приходилось задерживаться и убеждаться, что впереди
нет поводка ни на уровне груди, ни ниже — перед поясом, а затем оглядывать
землю.
Они прошли только полкилометра, по тропе однако на этом коротком
отрезке Чигирик обнаружил три мины-ловушки. В одном месте граната Ф-1 была
приторочена к дереву, а тонкий проволочный поводок растяжки провис ниже
колен. В двух других случаях натянутые над землей струны вели к взрывателям
противопехотных мин.
Гранату Ф-1 Чигирик снял, законтрил чеку и сунул "лимонку" в карман.
Одну растяжку они переступили, оставив ее на всякий случай на месте. Вторую
противопехотку Чигирик обезоружил и передал Крепакову — неси.
Наконец вышли на край леса. Впереди расстилался зеленый луг с сочной
высокой, в пояс, травой. Чтобы продолжить путь, предстояло пересечь метров
триста открытой местности.
Дабы не искушать судьбу, Чигирик приказал Крепакову сесть. Сам вернулся
к тропе и приладил растяжку в новом, ничем не помеченном месте. Прикрутил
проволочкой "лимонку" к корню дуба, присыпал ее листвой. Продернул в кольцо
чеки леску, завязал двумя глухими узлами. Леску натянул поперек тропы и
втугую закрепил на самой толстой ветке орешника. Потом вернулся к гранате,
разогнул усики предохранительной проволоки. Встал с колен. Огляделся.
— Ладно, ребята, Аллах велик! До встречи с ним!..
13.
Внешне Нарбика была уменьшенной копией Деши — стройность южной
красавицы, точеные черты лица, глубокие карие глаза, черные брови вразлет,
живые пышные волосы, волной ниспадавшие на плечи и заплетенные в тугую косу,
— все повторяло прелести сестры и приковывало к ней взгляды мужчин.
Еще два года назад Нарбика готовилась стать врачом. Но окончила только
два курса медицинского института. Вернувшись домой на каникулы, уже не
смогла уехать в город и вынуждена была остаться в ауле. Салах с
удовольствием взял на себя обязанность помочь сестренке Деши миновать
блокпосты и заставы и по горным тропам вдоль склонов хребта Аджук уйти
подальше от злой и непонятной войны.
Они расстались у реки Фаэтонка. Салах прощально взмахнул рукой. Дальше
девушка двинулась в горы одна. Дорога, к недалекому ингушскому селу Аршты,
была знакома ей, федералов поблизости не было, а своих девушка не боялась. У
чеченцев к женщинам особое отношение — нельзя обидеть!
Однако выйти на дорогу, указанную Салахом, Нарбике не удалось. Когда
она приблизилась к месту, где лес кончался и начиналось открытое
пространство, усыпанное камнями, над головой послышался протяжный стон.
Человек, хоть раз в жизни побывавший под артиллерийским или минометным
обстрелом, ни с чем не спутает звук летящего снаряда.
Трудно сказать, что высмотрел стреляющий на пустом поле, но снаряды
перепахивали его с удивительной методичностью.
Взрывы гремели один за другим. Огонь, земля и камни вздымались над
полем темно-огненным смерчем, пыль и дым плыли в воздухе горячими зловонными
волнами.
Нарбика кинулась на землюи попыталась отползти обратно в лес. Сердце ее
бешено колотилось. Она заплакала. Жизнь учила ее — слезами делу не
поможешь, ничего не изменишь, но они текли сами собой. И рыдания сотрясали
ее вопреки здравому смыслу. Что поделаешь?
Когда обстрел наконец закончился Нарбика осторожно продолжала свой путь
на юг.
Тропа теперь тянулась над обрывом, внизу бурлила река. Сперва путь был
довольно широким, но постепенно становился все уже и уже. Нарбика шла
уверенно и спокойно. Она нисколько не страшилась высоты.
В одном месте, где карниз сузился так, что по нему можно было двигаться
только боком, Нарбика левой ногой ступила на плоский серый камень. Вся тропа
была щедро усеяна ими. Но этот оказался с норовом. Он неожиданно скользнул
по глине. А Нарбика потеряла равновесие и упала на левый бок. Тяжелая сумка
потянула ее в пропасть.
Нарбика совершила сразу два правильных действия: она выпустила из рук
сумку — как ни дорога была ей поклажа! — и ухватилась за прутья росшего
над тропой куста.
Камни, стронутые с места, грохоча, покатились с кручи, исчезая в
пропасти. Туда же полетела и сумка.
Нарбика видела, как куст, отрывая большой ком земли, отделялся от
грунта и медленно сползал вместе с ней к обрыву.
Она не закричала. Острое сознание непоправимости происходившего
перехватило горло болезненным спазмом. Она закрыла глаза, отдавая себя
неизбежному.
Но на откосе, за кустом кизила, стоял Чигирик. И он видел все, что
произошло на карнизе.
Когда ноги женщины уже повисли над пустотой, он, опершись рукой о
грунт, спрыгнул на карниз.
Нарбика на миг открыла глаза, услышав непонятный шум, и увидела
мужчину. Тот стоял над ней, широко расставив ноги.
— Давай!
Чигирик схватил ее руку, судорожно сжимавшую прутья ставшего уже
ненужным куста, и рванул на себя. Поймал и вторую руку, которая искала опоры
в воздухе. Один миг — и Нарбика, ударившись коленями о камни, оказалась на
карнизе. Чигирик помог ей встать на ноги.
— Испугалась?
Не отвечая, Нарбика обхватила его за талию, прижалась головой к груди и
заплакала. Волосы, выбившиеся из-под косынки, щекотали Чигирику лицо, но он
терпеливо улыбался: как-никак девчонка спаслась от верной гибели. Было от
чего пореветь.
Причина едва не случившейся трагедии лежала на поверхности. Из-под
серого камня на тропу сочилась вода. Глина, на которой он лежал, сработала
как смазка. Винить в случившемся Нарбика никого бы не могла: есть глаза,
значит, человек обязан ими видеть. Не увидел — жаловаться некому.
Оставалось лишь воздать хвалу Аллаху зато, что он позволил кусту расти
именно на этом месте рос, а русскому оказаться рядом.
Поток, унесший сумку, буйствовал на дне провала, выплескивая энергию и
зло на каменные стены, которые сжимали его с обеих сторон. Вода бурлила и
рычала, чтобы где-то в долине, среди зеленых полей, затихнуть и смирить свой
норов.
К действительности Нарбику вернул вопрос, который неожиданно задал
спасший ее мужчина:
— Куда ж ты в одном платье направилась?
Чигирик смотрел на нее не сочувствующе, а как бы осуждающе. Она ничего
не ответила, только сверкнула глазами из-под черных бровей, сложила руки на
груди, будто прикрывалась от чужого взгляда, и зябко передернула плечами.
Зачем объяснять чужому мужчине, что ее теплая одежда тоже улетела в той
сумке?..
Встретив двоих русских, да еще военных, Нарбика приготовилась было
самому худшему. Что можно ожидать от мужиков, которые скорее всего убежали
из плена и теперь бродят по горам, как волки, в поисках дороги. Для таких
все — и чужой баран, которого можно отбить от стада, и женщина — в равной
мере добыча, трофей войны, с которыми можно не церимониться.
Чувство близкой беды заставило похолодеть. Колени задрожали. Пальцы
предательски подрагивали. Мужчина в кожаной куртке понял это по-своему.
— Ах, так ты замерзла?
Он раздернул "молнию", снял куртку и накинул ее Нарбике на плечи.
Куртка была тяжелой, теплой, пахла мужским потом и дымом.
— Есть хочешь? — Чигирик засмеялся своему же вопросу. — А у нас уже
ничего и нет.
Они вскоре выбрались на откос и пошли дальше не по карнизу, а по лесу.
Крепаков потянул Чигирика за рукав, показывая, чтобы тот отстал.
— Что тебе?
— Не надо было ее вытаскивать, — Крепаков сурово поджал губы.
— Это почему? — Чигирик снисходительно усмехнулся.
— Не надо, и все. Кто она, мы не знаем. Наведет беду, вот увидите.
— Оракул хренов. Выходит, пусть бы девка летела с кручи к чертовой
матери? Так?
— Не знаю, но не надо было...
— А сам чего же? Спрыгнул бы прежде меня, да и подтолкнул вниз.
— Подталкивать незачем. Сама бы сверзилась.
— Крутой ты! — Чигирик пристально посмотрел солдату в глаза. — А
может, и тебя не стоило тащить за собой? Шлепнул бы там, в кустиках! А?
Крепаков недовольно надулся. Надо же, капитан сравнил с ним эту бабу.
Чеченку. Случись из-за нее что, отдуваться обоим.
Нарбика шла впереди. Шла и с удивлением думала, зачем и почему этот
русский, скорее всего офицер, подал ей руку, и еще: почему она не испытывает
к нему ни ненависти, ни подозрения?
Чигирик, отмахнувшись от Крепакова, догнал Нарбику.
— Ты что — испугалась?
— Да, — она опустила голову, чтобы не встречаться с ним взглядом.
Высоко над головами воздух пропорол протяжный свист. Чигирик схватил
Нарбику за плечи и опрокинул на землю. Она еще ничего не поняла, попыталась
вырваться, но он прижал ее голову к земле.
— Лежи!
Впереди гулко взорвался артиллерийский снаряд. Зашуршали ветки,
срезанные осколками. Посыпались листья.
— Ползи!
Чигирик приказывал ей тем же тоном, которым разговаривал с Крепаковым,
с молодыми солдатами: властно и жестко. Нарбика, испуганная взрывом,
поползла к лесу.
— Убери это! — Чигирик резко шлепнул ее рукой по попке. --Не задирай
ее! Ниже!
Нарбику шлепок возмутил. Она чуть было не вскочила, не закричала
обиженно что-нибудь вроде "Дурак!" или "Нахал!". Такого еще не позволял себе
с ней ни один парень! Но в это время позади в полусотне метрах от них с
грохотом и воем рванул новый снаряд. Осколки пронеслись над самыми головами
и с треском врубились в зеленую чашу леса.
— Быстрей! Быстрей!
И снова рука Чигирика подтолкнула ее вперед.
Они добрались до подлеска, нырнули в ореховые заросли. Между двух буков
увидели свежее дымящееся жерло воронки. Кора деревьев вокруг была посечена и
светилась белыми рваными ранами.
— Залезай!
Чигирик резким движением руки направил Нарбику к яме.
Над ними вновь протяжно и уныло простонало небо, вспоротое снарядом.
Нарбика сползла в воронку. И тут же сверху на нее рухнул Чигирик. Всем
своим весом он придавил девушку к земле, остро вонявшей едким дымом. Ее губы
коснулись корней травы, вывороченных наружу.
Третий взрыв оглушающие долбанул по ушам. Снаряд упал совсем рядом.
Потом все стихло, хотя в ушах звенело.
— Ты в порядке? — Чигирик выбрался из ямы и протянул Нарбике руку. --
Вставай.
Девушка поднялась на колени, закрыла лицо ладонями и снова заплакала.
Испуг выходил из нее слезами.
— Будет, — сказал Чигирик. — Ты цела! — И вдруг дернулся,
болезненно сморщился. — Что за дьявол?
Он прогнул поясницу, не понимая, почему под правой лопаткой такая
колющая боль.
— Посмотри-ка, что там?
Чигирик повернулся к Нарбике спиной. Та, взглянув, прижала ладошку ко
рту.
— Оф-фай! Тебя ранило.
Ранение оказалось не опасным. Острый осколок полоснул, словно бритвой,
по рубахе, пропорол ее и оставил на теле узкий, кровоточивший порез.
— Жив буду?
Неожиданно для себя Нарбика улыбнулась.
— Будешь, будешь.
Только теперь она поняла, что его прикосновения к ее телу не несли в
себе ничего мужского. Это были движения брата или отца, который думал лишь о
том, чтобы ее не зацепило осколком. И когда он упал на нее, он сделал это
лишь инстинктивно, подставляя себя под удар.
Чигирик стянул с себя рубаху через голову. Нарбика увидела хорошо
развитые мышцы груди, упругие мускулы живота. Она опустила глаза, но он
подал ей рубаху.
— Будь добра, наложи повязку.
Осторожно, стараясь не касаться пальцами его тела, она скатала рубаху в
узкую полоску и прижала к ране. Чигирик перебросил один рукав через плечо,
другой пропустил под мышкой и стянул концы на груди.
Нарбика, подала ему куртку.
Он сунул в рукава руки, не поморщившись. Куртка оттопырилась на спине
маленьким горбом.
Чигирик обернулся к Нарбике — она опять плакала.
— Ты что? Все уже кончилось. Смотри, больше не стреляют.
— Могли убить... — Она захлебывалась слезами.
— Ну, ну... Не убили ведь. Ты осталась цела. Теперь не бойся.
— Тебя могли убить...
Чигирик смутился. Такое искреннее выражение сочувствия было для него
неожиданным.
— Я же сказал: не убили! И хватит об этом. Пошли.
И тут почти рядом жахнул одиночный выстрел.
Чигирик быстро отстранил Нарбику.
— Не высовывайся!
— Товарищ капитан! — Крепаков орал, забыв всякую осторожность. --
Барана убил!
Чигирик не сразу понял, о чем это он.
— Какого барана?!
Жестом победителя Крепаков поднял над головой автомат.
— Жратва! Огромный баран.
Чигирик повернулся к Нарбике:
— Пошли посмотрим, что он там натворил.
Девушка уже давно чувствовала голод, и причин отказываться от
предложения у нее вроде бы не имелось. И она уже не боялась этих русских.
--Идем.
Крупный тур с большой бородой лежал на боку, откинув горбоносую голову,
насколько это позволяла его короткая шея.
Чигирик присел перед тушей, тронул рога животного. Они были длинные,
массивные, согнутые крутым полукругом. Каждый рог сперва загибался кверху и
наружу, затем полукругом шел вниз к спине. Кончики рогов смотрели вверх.
Коричневый мех на боках животного и беловатый под брюхом лоснился сочным
блеском.
— Здоровый, зараза! — Крепаков сиял от гордости. — Я его одним
патроном.
Чигирик снисходительно хмыкнул.
— Мог бы и поменьше выбрать. Нам этого много.
— Он только один и был. Его взрывы вспугнули с лежки.
--Лежка... Хренежка... Ладно, солдат, прощаю.
Нарбика прикрыла рот ладошкой, чтобы не засмеяться.
— Смеется, девушка, тот, кто сыт. А я хочу есть, — подмигнул Нарбике
Чигирик.
Свежевание тура и приготовление шашлыка заняло по меньшей мере часа
четыре. Потом они сидели вокруг костра. Дымок от догоравших углей, запах
жареного мяса — все уводило от мыслей о войне.
Нарбика посмотрела на Чигирика и вдруг сказала:
— Вы хороший человек.
Чигирик мотнул головой, как конь, отгонявший мух.
— Все мы поодиночке неплохие. Верно, Крепаков?
— Ага, — солдат не собирался спорить. Он все еще был поглощен едой.
— Мы такие с товарищем капитаном.
Нарбика еще раз посмотрела на Чигирика и увидела, что глаза у него
добрые, голубые, словно в них отражалась синь горного озера. А из уголков
разбегались тонкие лучики веселых морщинок.
После еды настроение у всех заметно улучшилось. Бродить по горам на
пустой желудок — занятие не из легких.
И уходить на вечер глядя с облюбованного, согретого места Чигирик не
решился. Он сказал, что лучше двинуть в путь пораньше с утречка, а перед
дорогой еще раз можно будет подкрепиться мясцом.
На ночь Чигирик устроил для Нарбики ложе на кострище, предварительно
разбросав тлевшие угли. Сам лег метрах в пяти от нее у корней дуба. Крепаков
расположился ближе к опушке, положив автомат под руку.
Заснули все мгновенно. Усталость и сытость валят людей с ног с
одинаковой силой.
14.
Ночью Чигирик проснулся и открыл глаза от неожиданно возникшего
беспокойства. Над головой мерцали холодные звезды. За лесом стояла луна.
Рядом с ним сидела Нарбика, подогнув под себя ноги и перехлестнув руки на
груди так, что ладошки лежали на плечах. Было видно — она озябла. И руки и
плечи подрагивали.
— Почему не спишь? — спросил Чигирик шепотом.
— Холодно, — прошептала Нарбика. — Возьми меня к себе.
Чигирик не сразу понял, чего она хочет. Задал дурацкий вопрос:
— Как?
— Можно, я с тобой лягу?
Чигирик, не отвечая, подвинулся. Нарбика осторожно, будто опасаясь
уколоться, улеглась рядом с ним..
— Укрой меня.
Он потянул из-под себя полу куртки и набросил на нее. Они оказались
рядом. Ее волосы коснулись его щеки. Дыхание, теплое, щекочущее, как
дуновение ветерка, тронуло его лицо. Чигирик растерялся — что делать?
Отвернуться? Но это могло обидеть девушку. Разрешила вопрос Нарбика.
— Обними меня и погрей.
— Ты понимаешь, что просишь? — Чигирик отодвинулся от нее, насколько
позволяла куртка.--Я мужчина... я...
— Знаю, — она отвечала все тем же шепотом. — Погрей мне руки.
— Ну, даешь! --буркнул под нос Чигирик и взял ее ледяные пальцы в свои
большие, не потерявшие тепла ладони.
Внезапно глухим, сразу севшим голосом он сказал:
— Ты лежи. Спи. Я встану.
Нарбика неожиданно обняла его рукой за шею, не позволяя двинуться.
— Перестань. Отпусти! — Чигирик начал злиться не только на нее, но и
на себя. Он ощутил, как в нем Горячей волной заплескалось желание, которое
так трудно бывает преодолеть. — Ты что, не понимаешь?
— Понимаю, — шепот Нарбики стал еще тише. — Ты мужчина. — Она
плотнее прижалась к Чигирику. — А я девушка. Все нормально, разве не так?
Он хотел ее оттолкнуть, однако Нарбика уже коснулась его губ своими.
— Сделай меня женщиной.
Чигирик дернулся.
— Ты что, девка, сдурела?
— Да, сдурела. — Она согласилась с ним безропотно. Потом заговорила
горячо и быстро, словно старалась обогнать сама себя: — Нас, может быть,
завтра... уже сегодня всех убьют. Это будет. Я чувствую. Ты умрешь мужчиной.
А я даже не узнаю, что чувствует женщина. Помоги мне! Помоги!
Чигирик снял руку Нарбики с шеи и, превозмогая себя, отодвинулся.
— Ты чокнутая? Что на тебя нашло? — Он приподнялся, намереваясь
встать. — Ты подумай, скоро утро. Как я буду потом на тебя смотреть?
— Уходи! — Нарбика толкнула его в грудь ладошками. — Я думала, ты
мужчина. Ты меня обидел! Дурак!
— Я не хочу тебя обижать. Пойми...
Нарбика торопливо стала расстегивать блузку. Тугие петли не пропускали
пуговиц. Она дергала их, что-то шепча.
— Вот я! Дурак! Я тебя убью! Положи на меня руки. Положи...
— Да, я дурак. Ты знаешь, кто вот так предлагает себя мужчинам?
Нравятся они тебе или нет...
— Ты мне нравишься!
— Дура!
— Я не дура, — она жалобно всхлипнула. — Я нормальная. Мне жить
хочется. Ты не боишься умереть? А боюсь. Мне все время страшно. Все время...
днем... ночью... Ты большой, сильный. Научи меня не бояться.
Нарбика плотно прижалась к Чигирику. Его окутал с головы до ног
дурманящий запах жаркого женского тела. Он вздохнул глубоко, обреченно,
понимая, что уже не в силах противостоять ей.
Их губы встретились. Мир качнулся и опрокинулся в борении вечных сил --
мужской и женской. Соприкосновение двух противоположных начал взорвалось
радужной вспышкой...
Нарбика на мгновение застыла, напряглась, мучительно застонала и вдруг
заплакала.
Отходя от пережитого, Чигирик откинулся, лег на спину.
Нарбика приподнялась, обеими ладонями сжала его щеки и, роняя на него
слезы, коснулась его губ.
— Милый, ты не доволен?
— Я зол на себя! — сердито ответил Чигирик. — Не надо было этого
делать.
— Нет, мы это сделали вместе. Теперь я женщина. И знаю, что это
такое...
Нарбика говорила торопливо, будто боялась, что он ее прервет,
остановит. И слова ее — жаркие, страстные, как огонь, поднесенный к пороху,
— вновь заставили их вспыхнуть и отгореть ярким бушующим пламенем...
Они двинулись в путь с рассветом. Чигирик шел рядом с Нарбикой. То и
дело они встречались взглядами и улыбались друг другу. Жаркие волны,
поднимаясь в груди, заставляли их сердца биться сильнее.
— Как по-чеченски гора?
— Лам.
— А это? — Чигирик ногой примял густую траву.
— Бу7ц.
— Нет, не ботинок. Трава?
— Я сказала: буц.
— Понял. А как вода?
— Хи.
— Хи-хи. Вода-вода. Запомнил. А как сказать "женщина"?
— Зуда.
Чигирик даже приостановился от удивления. Посмотрел Нарбике в глаза.
— Шутишь?
— Правда, зуда.
— Зуда! Лучше не скажешь.
— Ты не любишь женщин?
— Сейчас или вообще?..
В тот же день они добрались до Комгарона — поселка на востоке Осетии.
Отсюда до Владикавказа оставалось километров тридцать. Тридцать километров
— и конец войне. Там уже начиналась другая жизнь.
— Сперва мы поедем ко мне, — Чигирик смотрел просяще. — В Ковыльную.
— Зачем?
— У меня есть деньги. Пятьсот тысяч...
— Ты хочешь мне заплатить?!
Чигирик схватил ее за плечи. Зло встряхнул.
— Дура! Тебя никогда за глупость не били?
Она улыбнулась широко и открыто.
— Не били. И ты не посмеешь.
— Посмею. Если еще раз скажешь глупость.
— Не скажу.
--Так вот, у меня есть пятьсот тысяч...
— Ты богатый?
— Кончай меня дразнить!
Она весело рассмеялась.
— Ты не ответил на мой вопрос.
— Нет, я бедный. Я не ворую и не граблю. Это грабят меня, когда платят
зарплату с отставанием на три месяца...
— А ведь у меня в сумке было три миллиона, — с печалью в голосе
сказала вдруг Нарбика. — Они утонули...
15
Казбек Цокаев готовил диверсионную операцию в глубине России. О ней
знали только три человека — начальник штаба сепаратистов Аслан Масхадов,
советник президента мулла Дага Берсаев и сам Казбек.
Место операции — станица Ковыльная. Цель — захватить заложников и
принудить российское правительство вступить в переговоры. В пропагандистском
плане диверсия должна еще раз подчеркнуть полную неспособность российских
силовых структур обеспечивать безопасность своего народа.
Стратегическую маскировку операции обеспечивал штаб Масхадова. Оттуда
регулярно "утекали" сведения о подготовке диверсий в местах, где проводить
их боевики и не собирались. Эти слухи вылавливала агентура федеральной
службы безопасности и военной разведки и доносила их тем, кто стоял у
кормила власти. Название реального объекта нападения — Ковыльная — нигде
не называлось.
Казбек Цокаев провел рекогносцировку на месте, лично побывав в
Ковыльной.
В станицу он приехал с севера — из Ставрополя, не вызвав своим
появлением никаких подозрений. В документах, которыми его снабдили,
значилось, что он житель Махачкалы, дагестанец Гаджи-Гусейн Джабиров.
Казбек пешком обошел станицу из края в край.
Осмотрел все планомерно, заходя во все тупички, проходя насквозь
переулки, запоминая их названия и расположение. Хорошо тренированная память
бывшего шоферюги — почище компьютера раскладывала информацию по полочкам,
постепенно рождая план операции.
Казбек зашел на почту, купил за пятьсот рублей конверт, еще тысячу
заплатил за почтовую марку. Заглянули в сберкассу. Подошел к окошечку
контролера. Спросил, можно ли приобрести облигации сберегательного займа.
Получив ответ, еще немного походил по помещению. Перечитал все
информационные объявления. Постоял у окна, на глаз определил толщину решетки
и надежность ее крепления в проеме стены.
Третьим пунктом в его плане был райотдел милиции. Нужное строение
Казбек нашел без труда.
Несколько парней беспечно болтали у новенького мотоцикла с коляской.
Владелец его прикатил в ГАИ на регистрацию.
Казбек постоял, прислушиваясь к разговорам и внимательно разглядывая
двухэтажный дом, который трудно было назвать неприступной крепостью. Обычная
хата, разве что в два этажа. Никаких средств наружного наблюдения и защиты.
Ни стальных дверей, ни металлических жалюзи. Все это умникам из внутренних
дел казалось ненужным — в милиции всегда толкутся люди, есть дежурный
наряд, а преступники сюда сами никогда не полезут — не дураки. Разнести
убогий домишко не составит труда. Хватит пары гранатометов. Не больше.
С озабоченным видом Казбек вошел в помещение вслед за высоким худым
мужиком, который держал в руках чехол с охотничьим ружьем. Скорее всего,
принес на регистрацию.
За стеклянной перегородкой сразу у входа сидел дежурный. На стенах
висели разного рода объявления — извещения о сроках очередного техосмотра
машин, о штрафных санкциях и тарифах за административные нарушения и
проступки, за несоблюдение правил движения. Здесь было душно и дымно, как в
пивной, хотя на стене красовалось грозное предупреждение: "КУРИТЬ СТРОГО
ВОСПРЕЩАЕТСЯ". Но кто при нынешних ценах на табачные изделия бросит
сигарету, не докурив? Тем более, что сидевший в мутном аквариуме дежурный
сержант сам нещадно смолил.
Из милиции Казбек направился к местной больнице — объекту захвата и
содержания заложников.
Стандартное двухэтажное здание ему понравилось. Если ворваться в него,
то любому, кто попытается атаковать боевиков снаружи, придется туго. Перед
фасадом больницы размещался сквер с фонтаном и лужайкой, а с тыловой стороны
— пустырь, превращенный ребятами в футбольное поле.
Операция, видимо, не будет представлять особой сложности. Первая группа
боевиков просачивается в Ковыльную поодиночке с севера. Без оружия, без
чего-либо компрометирующего — обычные мирные граждане России при паспортах
и всех необходимых регистрационных справках. В станице живут десять
чеченских семей. Каждая в состоянии принять троих гостей. Ставить хозяев в
известность о целях приезда не только не обязательно, но даже вредно. Люди,
обзаведшиеся хозяйством, пускают корни в земле, их принявшей. Пусть
обращение гостей в воинов Аллаха будет для них такой же неожиданностью, как
и для всех прочих.
Оружие в станицу в количестве, достаточном, чтобы вооружить тридцать
человек, доставит Орцхо Шавлахов, единственный житель Ковыльной, которому
здесь можно было полностью доверять. Шавлахов промышлял торговлей шмотками,
не брезговал срывать куш, перевозя через пикеты грузы наркоты. Он знаком с
милицией, повсюду имеет дружков и приятелей. Кому от Орцхо ящик водки, кому
еще что-то, и все тип-топ, на мази!
В условленный день главная ударная группа приедет в станицу на
трейлере, который приспособлен для тайной перевозки людей, хотя по
документам он будет под завязку нагружен капустой.
Самым упрямым среди местных чеченцев был Султан Идрисов. Он содержал
собственную овцеводческую ферму, процветал, жирел пузом и задницей, которая
уже не умещалась в самых широких брюках. Идрисов считал, что война никому не
нужна, никакой от нее пользы и выгоды, и осуждал тех, кто ее затеял.
Казбек, ставший на войне человеком влиятельным, искренне не понимал,
как может чеченец думать такое. И он решил взяться за Идрисова всерьез.
— Такими рассуждениями ты, друг, испортишь себе жизнь, — Казбек не
скрывал, что угрожает упрямцу.
— Не больше, чем портит ее война всем остальным.
— Не знаю, Султан, не знаю. Меня это не касается. Ты — чеченец.
Мужчина, а сидишь здесь, греешь задницу на диване. Знаешь, где сейчас твое
место? В ущелье Аргуна. И не в домашнем халате на плечах, а в камуфляже.
Идрисов затравленно огляделся. У двери наружу стояли двое крепких
парней из местных — известные "патриоты" Ичкерии. Войдя в дом, они
демонстративно натянули на лбы зеленые повязки с вышитыми на них черными
арабскими буквами. Идрисов по-арабски читать не умел, но знал, что это
молитва "Аллах акбар".
— Казбек, — Идрисов утер ладонью пот со лба и щек. — Я не сбежал
сюда от войны. Я здесь живу давно. Десять лет.
Казбек бросил на Султана взгляд, полный нескрываемого презрения.
— Думаешь, тебя это извиняет? Учти, наш народ не прощает таких, как
ты!
Отказаться наотрез от помощи боевикам Идрисов побоялся.
Когда он наконец дал согласие, оба парня сняли со лбов зеленые повязки
и поодиночке ушли. Последним покинул дом Казбек Цокаев.
День "Д". Время "Ч" — понятия из военного лексикона.
День "Д" — день начала крупной военной операции.
Время "Ч" — час начала атаки.
День джихада. Это день нападения на Ковыльную.
"Джихад" по-арабски буквально — усердие, рвение. В широком нынешнем
понимании — священная война мусульман за веру в Аллаха.
Ислам предписывает вести ее против безбожников и неверных всем
мусульманам, способным носить оружие.
Джихад и газават — одно и то же. Но "джихад" сегодня звучит
современней и более понятней всему миру ислама.
Шахадат — самопожертвование бойцов ислама в джихаде. А тот, кто готов
отдать жизнь во имя Аллаха, носит звание шахида.
Перед престолом Аллаха шахиды встают в венце святости. Перед людьми их
имена восстают из небытия в ореоле геройства.
Аллах велик! Он побуждает шахидов к сражению, поднимает их на джихад.
Да будет так!
Это сказал подчиненным Казбек Цокаев. Значит, все так и свершится.
Время "Ч" — предрешено. Через час об этом узнает Москва. А еще через
два — премьер-министр России признает очередной позор и на всю страну, на
весь мир произнесет слова:
— Добрый день, товарищ Цокаев...
16
Полуян был постоянно занят, налаживая порядок и быт людей на своем
блокпосту. Освобождался поздно.
Однажды, когда он возвращался домой, его догнал человек. Положив руку
сзади на плечо, спросил:
— Полковник, неужели ты? — Голос показался знакомым.
— Вадуд? — Полуян назвал это имя еще до того, как обернулся.
Они крепко обнялись, хотя по всем законам — и уголовным, и ментовским
— находились по разные стороны баррикады. Ну так есть законы, а есть живая
жизнь...
— А ты, гляжу, стражем порядка заделался? — Вадуд посмотрел на
милицейские нашивки на куртке Полуяна.
— Видишь ли, дорогой, другому ремеслу не обучен. Умею стрелять,
хватать, прыгать — оттуда, — он показал пальцем в небо. — Это у меня --
всегда пожалуйста. А ты, конечно, по-прежнему... — Полуян подумал, выбирая
слово, которое не обидело бы Вадуда. — Промышляешь потихоньку?
— Э-э, обижаешь, Полковник. Я теперь честный бизняк, предприниматель,
стало быть — средний класс общества. Торговля там, всякое другое разное...
— Наркотики? — подсказал Полуян.
— Э, кунак! Ты что, мне не веришь? Если бы что не так, я бы тебе
всегда сказал.
--Ой ли?
— Чего мне тебя-то бояться? А даже если и скажу — доказать не
сумеешь. Я ж не совсем дурак, верно? — И Вадуд сменил тему. — Слух прошел,
ты жениться собрался? Может, тебе деньги нужны? Ты человек неустроенный,
тебя правительство вон как обмануло! Кто поможет, если не друзья? Могу дать
два миллиона. Хочешь — пять? У меня хороший представительский фонд.
— Какой? — Полуян не понял, о каком фонде речь.
— Фонд для взяток, проще говоря, --уточнил Вадуд без смущения. --
"Черный нал". Тебе это что-то говорит?
— Нет, — Полуян спокойно признался в своем невежестве.
— Ну, наличность. Тити-мити. В купюрах разных достоинств. Мелкие,
крупные, доллары, рубли, тугрики...
— А почему "черный"?
— Потому что все это я увел от налогов.
— Ну, даешь! Это же преступление.
— Конечно. Сегодня в нашем государстве все преступление. Даже сама
жизнь. Всем на каждом шагу надо давать. Всем! На таможне, на железной
дороге. Каждому чиновнику за каждую справку. Потом — ГАИ, МАИ, ВАИ...
— А если не давать?
— Можно, — согласился Вадуд, — но тогда мне придет крышка. Товар
будут держать на таможне, пока я не дозрею до мысли: надо дать на лапу.
Потом товар положат в пакгауз на станции и не повезут: вагонов нет, всякое
там такое. Справку в администрации дадут не сегодня, а через неделю, потом
печать поставить забудут. Ты же сам знаешь, как сделать человека букашкой!
Тебя, Полковник, самого в этой мельнице крутили. Одним словом, если тебе
надо денег, бери, по дружбе. Разбогатеешь — вернешь.
Полуян сжал локоть Вадуда, не зная, как иначе выразить признательность.
— Спасибо, кунак, но — не надо.
— Хорошо. Денег не хочешь, тогда я тебе просто взятку дам.
— Да ты что?! — Возмущение Полуяна было столь искренним, что Вадуд
засмеялся.
— Не бойся, не деньгами. Только информация. Пойдет?
— Выкладывай, --смягчился Полуян.
— Не скажу точно, Полковник, может, завтра, может, через два дня, сам
не знаю, — Вадуд стал серьезным, — здесь надо ждать боевиков. На станицу
будет налет...
— Разыгрываешь? — Полуян пристально посмотрел Вадуду в глаза.
— Э-э-э, зачем так спросил? Разве я тебя обманывал?
— Спросил потому, что известие — сам понимаешь. И принес его именно
ты...
— Не веришь?
— Тебе верю. Просто удивлен, откуда знаешь.
— Конечно, такие новости на базаре не порхают. Но вот что известно
точно: оружие сюда привезет Орцхо Шавлахов. Здешний водила. Он сшибает
куски, где только может. Груз примет Султан Идрисов. Таких сведений тебе
достаточно, чтобы что-то предпринять заранее?
— Вполне. И все же: почему ты сообщил об этом мне?
— Полковник, я тебя уважаю, а ты меня за кого держишь.
— Чего это ты?
— Ты же иначе спросить хотел: "Почему ты, чеченец, решил сообщить в
милицию о планах своих же чеченцев?" Ведь так? Но побоялся меня обидеть?
— Сдаюсь. — Полуян засмеялся. — Уел.
— А вот теперь отвечу. Все очень просто, Полковник. Я предприниматель.
Чтобы вести бизнес и не попасть в задницу, надо иметь обо всем точную
информацию. У меня в Ковыльной свои коммерческие интересы, если и дальше
дело пойдет так, мой доход вырастет вдвое. Теперь представим, что будет
налет. Кто налетит? Чеченцы. Кто я? Чеченец. Кто избран целью налета?
Русские. Кто мои клиенты? Русские. Так на кой хрен мне этот налет нужен?
Если они тут даже один день пробудут, мое дело разрушится на десять лет
вперед. А мне что, сто лет дано?
— Ты прав, спорить с этим трудно.
— Тогда одно условие, Полковник. Я тебе честно сказал, что знаю. Делай
с информацией, что хочешь. Но мое имя нигде не должно произноситься. Ты меня
не видел, я тебя не знаю...
Полуян поднял руку, согнутую в локте, на уровень плеча раскрытой
ладонью вперед. Вадуд сделал то же самое. Оба разом двинули руки вперед. Их
ладони встретились, закрепив договор.
— Может, зайдем ко мне домой? — предложил Полуян. — Чаю выпьем?
— Извини, спешу. Время теперь — деньги. Ясно?
— Откуда ты узнал, что я здесь? Или эта встреча была случайной?
— Зачем случайной? Обижаешь. Я тебе сказал: информация — это все...
Вадуд обернулся и махнул рукой. "Вольво", медленно двигавшееся по
улице, подхватило его и быстро набрало ход.
Полуян протянул руку на прощанье и задержал ладонь Вадуда в своей.
Это сообщение встревожило Полуяна. Поначалу он собирался поставить в
известность обо всем Резванова, но потом от этой идеи отказался.
Контрразведчик обязательно подготовит и пошлет по команде донесение.
Начнутся расспросы, откуда, мол, у него, у Полуяна, такая информация. Будут
давить, трепать нервы. Да ну их всех подальше!
Надо действовать самому.
17
Орцхо Шавлахов подъезжал к блокпосту. Он сидел в черном "Мерседесе", а
за ним следовал серебристый рефрижератор с надписью на бортах "Холодтранс".
Шавлахов отсутствовал в Ковыльной всего несколько дней, но то, что он
увидел на въезде в станицу, неприятно удивило его. Пикет ГАИ превратился в
блокпост. И само, сооружение стояло теперь на новом месте, а от старого
пикета не осталось и следа.
От одного этого настроение Шавлахова упало. Перемены такого рода сулят
неприятности. Говорят же, что даже крысы покидают дома, где часто
передвигают мебель. Хитрым тварям не нравятся перестановки.
Сержант Тараненко взмахнул полосатым жезлом, указывая машинам, где им
следует остановиться.
Шавлахов выскочил на дорогу, не ожидая полной остановки.
С обволакивающей любезной улыбкой, он по старой привычке и
установившемуся здесь обычаю, вытащил наружу корзину отборных краснобоких
яблок и поставил на крышку багажника.
— Угощайтесь!
Подошел Полуян. Бросил взгляд на яблоки, прошел мимо.
— Документы?
— Все в порядке, товарищ начальник. Техпаспорт, техосмотр — все как
надо! Я люблю порядок.
— Я тоже, — Полуян не повышал голоса. — А порядок требует все
проверить. Разве не так? Откройте багажник.
— Начальник! — Шавлахов картинно воздел руки, словно апеллировал к
Аллаху. — Все сделаем. Все! Сперва угоститесь. Я от всей души. Скажите
только, достану и чачу... Очень хорошая чача! Домашняя! Не хотите?
Полуян взглянул в удостоверение водителя.
— Господин Шавлахов, мы не у вас в гостях. Верно? У нас служба.
Откройте багажник.
— Ваттай! — Фразу, обозначавшую крайнее недоумение, Шавлахов произнес
совершенно искренне. --Ну и ну!
Он выглядел расстроенным: его угощение отвергли. Как можно жить в таких
условиях на этом свете?! Люди должны радоваться, когда их угощают. Разве не
так? Ну и ну!
Шавлахов был человеком тертым. По дорогам от Грозного до Моздока, от
Моздока до Ростова и аж до самой Москвы ездил много раз. Ездил с толком,
поскольку каждый рейс давал солидный навар, такой, за который тому же менту,
вроде этого, надо вкалывать, не разгибаясь, год, а может, и два.
Шавлахов перевозил через территорию центральных областей России в Чечню
оружие и боеприпасы. Случалось, что в обратном направлении, в сторону
Эстонии, тащил с собой груз наркоты. Дело, конечно, опасное, поскольку, даже
по его мнению, еще не все менты скурвились, и кое-кто из них еще побаивался
служить своему карману. Но таких становилось все меньше и меньше.
Впрочем, и сам Шавлахов перешел с милицией на "вась-вась" не сразу. На
обкатанных маршрутах новичков прищучивают бывает со всей строгостью, но
сразу откупаться не позволяют. В основном у ГАИ имеются уже постоянные
клиенты, и начинать новую игру с незнакомцами инспекторы не спешат. И для
них это рискованно: неровен час, напорешься на очередную операцию "Чистые
руки".
"Может, и здесь, на знакомом пикете, — размышлял Шавлахов, — сего дня
проводится очередной фестиваль борьбы с поборами? И надо же так влипнуть! Да
и в будущем опять же худо: кончится месячник "Чистых рук", гаишники тоже
озвереют и поднимут таксу..."
Багажник все же пришлось открыть. Сделал это Шавлахов с большой
неохотой. В ящике под свежими огурцами у него лежали гранаты Ф-1. Оставалось
надеяться, что их не обнаружат. Не станут же менты высыпать овощи на землю.
Все было сделано проще. Сержант вынул ящик из багажника, поставил его
рядом с машиной. Потом провел над огурцами какой-то черной коробкой.
Раздался протяжный писк.
Металлоискатель! Вот собаки, что учудили!
Два десятка гранат без взрывателей легли рядком на землю.
— Ваши? — Полуян был предельно вежлив.
— Черт меня попутал, гражданин начальник! — Шавлахов умел и каяться,
и даже слезу пускать при нужде: все надо уметь, когда с ментами дело
имеешь... — Нашел и забрал. Думал, в милицию сдать.
— Ну и что, сдали?
Наручники появились неожиданно, и самое неприятное — впервые в жизни
Шавлахову пришлось их примерить на себя.
— Придется проверить и трейлер.
Обыск фургона с грузом капусты дал куда больший эффект. В деревянных
ящиках обнаружили тридцать автоматов АКС-74У.
Стальные оковы перехватили и запястья водителя трейлера. Машины загнали
на штрафную площадку. Шавлахова провели в помещение блокпосты.
— Пусть он выйдет, — Шавлахов кивнул в сторону Тараненко.
Полуян понял, о чем собирается вести разговор бизнесмен, и отрицательно
мотнул головой.
— Он останется. Мы с сержантом в доле.
— Хорошо, начальник. — Шавлахов понял, что в его положении скупиться
нельзя. — Пять кусков.
— Чего? — как о чем-то неприличном протянул Полуян.
— Пять тысяч долларов, — объяснил явным дуракам Шавлахов. — Каждому.
Полуян засмеялся. Посмотрел на Тараненко. Он знал, что все схватывает
на лету.
— Слыхал, сержант, а ведь он хочет нас с тобой купить! И купить за
какие-то копейки. Там у него одних автоматов...
— Э, начальник! Автоматы оставьте себе. Меня отпустите. Я сейчас
развернусь и уеду...
— Ты что, дурак в самом деле? — теперь уже Тараненко посмотрел на
Шавлахова с изумлением. — Ты где живешь, дорогой? Зачем нам тебя отпускать?
Слыхал, что такое свободное предпринимательство? Да я уже через час продам и
твоего "мерена" и трейлер, и все автоматы. Ты нам нужен, да, скажи?
Шавлахов сообразил, что попал совсем не в "чистые руки". Те, кто прежде
брали здесь с водителей взятки, были щенками против этих — волков, не
иначе.
— Ладно. Пусть будет по десять. Каждому. Я найду. Постараюсь... Так
договоримся?
— Кому вез оружие?
— Не знаю, начальник. Видит бог, не вру.
Вопросы становились совсем плохими — опасными, и Шавлахов испугался
по-настоящему. По лицу струйками потек пот. Дрожали сдвинутые вместе колени.
— Нужен он нам? — Полуян с сомнением посмотрел на сержанта.
— А зачем? Обойдемся и без него, — махнул рукой тот..
— Вообще-то лучше бы конечно узнать, кому он вез амуницию, сказал
Полуян. — С них можно за автоматы получить по таксе.
— Зачем? Сами найдем, куда деть.
— Тогда кликни Ярцева.
Тараненко, не выходя из помещения, высунул голову наружу.
— Ярцев! Борис! К начальнику!
Минуту спустя в домик ввалился Ярцев — меднолицый парень из степной
глубинки, прошедший в милицию после армии.
— Ярцев, тащи веревку!
Голос Полуяна не оставлял места для сомнений. Приказы, отданные таким
тоном, в армии исполняются только бегом. Иное дело в милиции, вокруг ничего
не горит, с неба не каплет, можно и попросить разъяснения: зачем и почему.
Вдруг командир все же передумает, и никуда бежать не придется.
— Зачем?
Вид у Ярцева был не столько удивленный, сколько озабоченный: где найти
веревку, которую сам никуда не клал?
Полуян хорошо знал всех, с кем имел дело, и ждал именно этого вопроса.
Ярцев, даже отслужив действительную армейскую службу, не расстался с бывшими
колхозными привычками: прежде чем пойти куда-то, начать выяснять, так ли уж
необходимо отрывать задницу от табуретки.
Полуян ответил спокойно и слова его прозвучали обдуманным и неколебимым
решением командира:
— Мы этого индюка сейчас вешать будем.
— На кой черт, командир? — теперь голос подал Тараненко. Возможность
и этого вопроса Полуян также предвидел. Все разыгрывалось именно так, как
ему было ...
