Александр Щелоков. День джихада
страница №2
...ьно честный, Антонов в какой-то момент понял, что его силы наизлете, и слишком мало существует должностей, на которые он мог бы
претендовать, но теперь для задницы, давно "обросшей ракушками", надо искать
гавань с теплой водой. И поэтому он не шел на обострение отношений с теми,
кто имел хоть какую-то подпору в высоких государственных сферах. Тихая
гавань для корабля, который не гудит при каждом маневре и не старается
привлекать к себе внимание, обозначилась довольно ясно: Москва, Главный штаб
флота. Дом и служба в столице гарантировали удобный отстой у пирса, до
которого еще предстояло добраться, не сев на мель и не получив пробоины в
днище.
И вот, на тебе! Придурок из морпехоты. Не моряк, а какое-то
беспозвоночное. Сапог, приписанный к морю, ставит его, Антонова, судьбу в
зависимость от своих закидонов.
Сколько ни вспоминал адмирал, так и не мог припомнить случая, когда бы
кадровый офицер, всей жизнью и службой подготовленный к войне, отказался
идти в бой и вести за собой подчиненных. А эти два сухопутных сапога --
Мохнач и Дымов — не могут принудить строптивого недоноска выполнить приказ,
отданный Москвой.
И адмирал принял решение:
— Судить! По всей строгости!
Полуяна арестовали прямо в приемной командующего флотом.
Чувство опасности возникло сразу — едва Полуян в назначенный час
появился в адмиральском "предбаннике". Обычно здесь можно было встретить по
меньшей мере двух контр-адмиралов и нескольких чинов пониже, дожидавшихся
аудиенции. Теперь же не было никого, кроме капитан-лейтенанта, помощника
Антонова. И в коридоре, которым Полуян прошел к кабинету, никто ему не
попался навстречу. Даже в курилке на лестничной площадке между этажами,
отмеченной табличкой "Курить здесь", не толклись любители табака.
Когда Полуян вошел, капитан-лейтенант лишь на мгновение оторвался от
бумаг. Жестом сигнальщика, семафорившего флажками, махнул рукой в сторону
стульев у стены.
Сесть Полуян так и не успел. В приемную вошли трое — низенький и
худенький флотский майор с прокурорскими щитами в петлицах мундира и два
рослых морских офицера — капитан 3-го ранга и капитан-лейтенант. О
служебном предназначении этих двоих красноречиво говорили их крепкие
дубленые шеи и широкие плечи. Капитан-лейтенант — несмотря на то, что было
тепло, — держал в руке темный матросский бушлат.
— Подполковник Полуян? — спросил майор, задирая вверх острый чисто
выбритый подбородок. — Игорь Васильевич?
— Да. — Полуян уже понял, к чему надо быть готовым и что сейчас
произойдет.
— Вы арестованы.
— Есть постановление прокурора? — Полуян задал вопрос таким тоном,
будто уже имел солидный опыт подобных задержаний.
— Есть разрешение командующего, — майор держался уверенно,
высокомерно — так говорят милиционеры с задержанными карманниками, — а
прокурор я сам.
— Сдайте оружие. — Капитан 3-го ранга старался не глядеть Полуяну в
глаза.
— Съездить за ним в гарнизон? — У Полуяна достало выдержки пошутить.
Но никто даже не улыбнулся. Неужели ждали, что подполковник кинется в
рукопашную?
— Руки перед собой!
Полуян выполнил требование. Щелкнули браслеты наручников.
Капитан-лейтенант набросил на оковы бушлат. Так они и шли по коридору к
выходу: впереди майор, за ним Полуян с бушлатом на руках, позади два морских
офицера — словно авианосец в сопровождении эскадры охранения...
10
В высоко в бледно-сером небе над аэропортом плавилось, истекая яростным
жаром, белое солнце. С востока, со стороны калмыцких степей дул иссушающий
суховей.
Автобус, захваченный террористами, в одиночестве стоял посреди летного
поля.
Мацепуро огляделся.
— Что ж, неплохо.
— Что? — Заместитель Мацепуро майор Глущак не сразу понял мысль
командира.
— Хорошо стоит, говорю. На самом пекле. Это полезно.
— Бронежилет? — Глущак хорошо знал привычки командира, но не спросить
его, как всегда, не мог.
— Нет, перебьюсь. — Мацепуро понимал, что боевое облачение неизбежно
вызовет у террористов ненужные подозрения, усилит и без того их повышенную
нервозность. — Все, я пошел. — Он глубоко вздохнул и протянул Глущаку руку
— ладонью вверх. Тот звонко шлепнул по ней пятерней.
На переговоры Мацепуро шел, надев белую тенниску и широкие вольного
покроя брюки. Ни оружия, ни защиты. Лишь вместо пуговки в ширинке --
жучок-микрофон.
Подходя к автобусу, Мацепуро вытащил из кармана брюк носовой платок,
обтер потный лоб и помахал рукой. Потом стянул с себя тенниску.
Из открытой двери автобуса донесся гортанный крик:
— Заходи, гостем будешь! — Террористы шутили, демонстрируя свою
решительность и твердость духа.
Мацепуро вошел в салон и словно оказался в духовке. Металл накалился,
воздух стал сухим и горячим. Подумал с удовлетворением: "Это ладно. Жара
быстро измотает боевиков, и говорить с ними будет проще".
— Оружие есть? — На полковника в упор наставили ствол автомата.
Мацепуро уже успел разглядеть террориста. Относительно молодой — лет
тридцати-тридцати пяти, крутые плечи, на левой щеке узкий белый шрам, черные
волосы, крупный с горбинкой нос. Глаза карие, белки красноватые от
бессонницы. Серо-зеленая куртка-ветровка топорщилась на груди. Вероятно там
у него запасные рожки к автомату. И судя по всему, он старший у террористов.
Автоматы же — "борз", дерьмо полукустарного производства. Часто дают
перекосы, "жуют" гильзы.
— Можно, я надену рубаху? — Мацепуро потряс тенниской, показывая, что
в ней ничего нет.
— Зачем снимал? — с подозрением спросил боевик.
— Чтобы ты видел: у меня нет оружия.
--Я вижу.
— Ты нервничаешь? Успокойся.
Боевик сверкнул глазами.
— Не нервничаю. — Он вытянул перед собой руку. Пальцы чуть
подрагивали. — Видишь? Совсем спокоен.
— Отлично. Может, присядем? В ногах, говорят, правды нет.
Стоя беседовать с террористом, который не убирает пальца со спускового
крючка, — дело малопродуктивное.
Боевик колебался. В каждом движении, в любом предложении парламентера
он пытался угадать опасность и старался ее избежать.
— Боишься? — громко спросил Мацепуро — так, чтобы слышали остальные
террористы. — Я пришел с миром. Один. Вас много...
— Садись.
Террорист кивнул на заднее сиденье. Девочек, недавно игравших там, он
успел пересадить вперед, поближе к старухе.
Мацепуро протиснулся к окну. Боевик сел у прохода и приставил ствол
автомата к боку полковника — все же чего-то опасался.
— Удобно? — спросил он, неожиданно улыбнувшись. При этом больно ткнул
Мацепуро стволом под ребра.
— Спасибо, — ответил тот невозмутимо. — Как тебя зовут?
— Хватит, начальник. Давай по делу! — Имеешь полномочия?
— Имею. Говори, чего требуете?
— Я уже говорил. Мальчик к вам ушел.
— Ты должен все сказать сам. Кто такой мальчик? Он пришел и наложил в
штаны. Вот чего ты добился.
— Требуем совсем немного. — Боевик обнажил в улыбке белые зубы. --
Требуем миллион долларов. Вертолет.
— Разумно, — Мацепуро не собирался на этом этапе торговаться. --
Сейчас я пойду и передам твои предложения.
— Требования, — поправил боевик.
— Да-да, требования. — Мацепуро охотно согласился.
— Сообщай отсюда.
— Ты шутишь? — улыбнулся полковник. — Я к тебе почти без штанов
пришел.
— Почему рацию не взял?
— Не мог, — ответил Мацепуро спокойно и твердо. — Мы с тобой не были
знакомы. Теперь пойду возьму. — Он поднялся. — Убери автомат.
Протиснувшись боком в узкий проход, Мацепуро направился к выходу. Когда
подошел к двери, боевик сильными пальцами взял его за плечо.
— Еще хочу телевидение. Это тоже требование.
— Хорошо. — Мацепуро обернулся к террористу. — Баш на баш. Отпусти
вон того глухонемого. Он сидит и ни хрена не понимает, что мы тут затеяли. И
вон ту девочку с мамой. Девочка совсем больная. Разве не видно?
— Зачем отпускать? — боевик снова насторожился.
— Слушай, ты когда-нибудь заложников брал? — Мацепуро притворно
возмутился. — Ты требуешь миллион. Тебе его готовы дать. Требуешь вертолет.
Тебе обещают. Думаешь — задаром? Не было бы у тебя заложников и сидел бы ты
со своими молодцами в пустом автобусе, знаешь, что с вами сделал бы ОМОН?
— Знаю.
— Значит, все переговоры ведутся только из-за людей, которых ты
захватил. Каждая наша уступка тебе — это свобода людям, сидящим здесь.
— Э, Дудар! — боевик махнул рукой одному из сообщников. — Отдай
глухого. И бабу с ребенком.
11
Полковник Кутин изображал перед Кагарлицкой гостеприимного хозяина,
открытого для гостей, а сам сидел как на иголках. Рассказывал подробности
захвата торговцев оружием, а мысль крутилась в другом направлении: что там у
Мацепуро? Нет ли жертв? Что требуют террористы? Сколько их?
Наконец, взглянув на часы, Кутин решил закругляться.
— Вот так и работаем, Галина Яковлевна. Стараемся. Как говорят, стоим
на страже...
Полковник думал, что ставит точку в беседе. Вышло, однако, иначе.
— Ради бога, не надо рекламы, Валерий Борисович. — Кагарлицкая
шутливого тона не приняла. — От рекламы мы уже все опухли. Я прекрасно знаю
цену вашей конторе. Это раньше КГБ называли Госстрахом. После кизлярских
событий и побед генерала Барсукова над террористами вашу контору иначе, чем
Госсмех, уже и не зовут.
— Госсмех, значит? Ха! И над чем смеетесь?
— Над чем? Хотя бы над тем, что чеченские боевики ходят по городу и
никого здесь не опасаются, наверное, считают, что служба безопасности ими
занимается только во время захвата заложников.
Кутин с трудом сохранил на лице доброжелательную улыбку. Неужели эта
баба, пройдоха в юбке, уже что-то пронюхала о террористах и теперь выложит
на стол свои козыри? А он-то, дурак, метал перед ней бисер, надеясь, что
случившееся до поры до времени удастся скрыть.
Стараясь замаскировать свое замешательство, Кутин достал пачку сигарет
"Кэмел" и предложил гостье:
— Закурите?
— Спасибо.
— Как угодно, Галина Яковлевна. Так что же вы имели в виду, когда
говорили о террористах?
— Задело? Я так и думала. А все очень просто. Позавчера Вера
Чайкина... Надеюсь, вам известна эта фамилия?
— Телевидение?
— Боже мой! — Кагарлицкая всплеснула руками. — Даже это вы знаете!
Кутин не обратил внимания на откровенную язвительность реплики.
Сказанное Кагарлицкой заинтересовало его по иным причинам.
— Так что Чайкина?
— Позавчера, — Кагарлицкая не скрывала торжества, — Верочка
встретила в городе Рахмана Мадуева. Он шел по проспекту Победы с приятелями.
— Кто такой Рахман Мадуев?
— Не знаете? Впрочем, естественно. Откуда вам? Мадуев между тем боевик
из отряда Басаева. О Шамиле-то слыхали?
Кагарлицкая явно старалась "достать" Кутина, но тот терпел, не подавал
виду, что готов взорваться.
— Верочка в последней командировке встречалась с Мадуевым. Даже
снимала его и вела запись.
— Почему же, встретив бандита в городе, она не сообщила об этом в
милицию?
— Валерий Борисович, дорогой, вы же умный человек. Пора перестать
надеяться, что журналисты станут добровольными осведомителями вашей конторы.
Те времена безвозвратно ушли. Верочке еще придется ехать в Чечню. Зачем ей
портить отношения с боевиками? Этим вы уж занимайтесь сами.
— И она говорила с Мадуевым?
— Боже мой! Как я с вами. Разве вы прошли бы мимо знакомого, не
поговорив с ним?
— Когда Чайкина рассказала вам об этой встрече?
Что-то в тоне вопроса насторожило Кагарлицкую. В чем-чем, а в интуиции
ей нельзя было отказать.
— Почему это вас так заинтересовало?
Кутин грустно улыбнулся. Пригладил редеющие волосы.
— Скажу. Только ответьте на мой вопрос.
— Верочка позвонила ко мне в редакцию позавчера днем, после встречи.
Сразу. Ей хотелось с кем-то поделиться новостью. А что?
Кутин встал, прошелся по кабинету. Кагарлицкая следила за ним
настороженным взглядом.
— Что все-таки случилось?
— Случилось самое плохое, Галина Яковлевна. Вчера днем труп Чайкиной
обнаружили в городском парке. Ее убили выстрелом в затылок.
— Боже мой! — Испуг Кагарлицкой был искренним. — Как же так?! За
что?!
— За что? У нас имелось две версии. Но вы подсказали третью. И
наиболее вероятную.
Кутин остановился возле стола, вызвал по внутренней связи дежурного по
управлению.
— Иван Игнатьевич, передайте Соколову. Пусть срочно мчится на
телевидение. Надо изъять материалы, с которыми в последнее время работала
корреспондент Чайкина. Подчеркиваю — все и срочно! Пленки. Записи.
Диктофон. Срочно. И еще... Рыбкина пошлите в "Трансперелет". Надо
просмотреть журнал регистрации пассажиров, приобретавших билеты. Всех
чеченцев — на карандаш. За последние четверо суток.
Отдав распоряжение, Кутин обернулся к гостье.
— Галина Яковлевна, милая, вы можете считать меня хамом, долдоном, кем
угодно, но я не могу продолжать беседу. Даю слово принять вас в любое другое
время. А сейчас... Увы! И все это, учтите, во многом из-за того, что ваши
коллеги стараются скрыть информацию о знакомствах с террористами...
— Я понимаю...
12
К аэропорту, к машинам своей группы, которые стояли под навесом для
рейсовых автобусов, Мацепуро шел не спеша. В затылок ему дул жаркий
калмыцкий суховей, но это был живой, движущийся воздух, не тот, что
застоялся в раскаленном автобусе, и потому он казался освежающим.
Глущак протянул начальнику руку. Мацепуро сжал ее с силой, будто они не
встречались по меньшей мере месяц.
— Вы мои разговоры "пишете"? — Именно это в первую очередь
интересовало полковника.
— Пишем. Микрофончик — во! — Глущак дал оценку качества записи,
подняв вверх большой палец.
— Отлично. Теперь о других делах. — Деньги.
— Слышал. Ни хрена себе аппетит!. Они что, сдурели? Миллион долларов
им!
— Они сдурели, когда замыслили само дело. Твоя забота — достать этот
миллион.
— А где его искать?
— Кончай стонать. Пусть наши "бугры" подумают. Им это не менее важно,
чем нам с тобой.
--Все?
— Нет. Передай Балясину: пусть подготовит прессу.
— Через Балясина долго. Я сам позвоню Маторину, он напрямую свяжется с
редакциями.
— Я те свяжусь! Прессы здесь быть вообще не должно. Пусть Балясин
пришлет своих. Мужчину и женщину. С видеокамерами. Хорошо, если кто-то из
них будет "заворачивать" по-заграничному. Вроде "шпрехен зи дойч, майне
херрен, их бин фак ю, диар френдс". Только все должно выглядеть натурально.
Никакой фальши. Чтобы не вздумали присылать кого-то в форме. Они это могут
учудить.
— Сделаем.
— Не торопись. Это — первоочередное. Дальше — не менее важное. В
Ковыльной стоит вертолетный полк. Звони Кутину. Пусть свяжется с
командованием. Нужен вертолет. Нужен срочно. Пусть вышлют самый лучший
экипаж. Дело легким не будет, нужны надежные мужики. С вертолета вооружение
снять. Чтобы у террористов не возникало соблазнов...
— Понял. — Глущак кивнул. — "Крылышки" сделаем. Все?
— Пока — да.
— Тогда кое-что скажу я. Кутин для нас уже расстарался. В агентстве
"Трансперелет" он узнал имена чеченцев, которые покупали билет на Питер.
Сколько у тебя в автобусе героев? Трое или четверо?
— Четверо.
— Тогда совпадает. Один — Дудар Индербиев. 1956 года рождения. Из
аула Аллерой Ножай-Юртовского района. Возможно, активный член одной из
вооруженных групп, действующих на востоке.
— Почему именно на востоке?
— Банды формируются по территориальному принципу и по родственным
связям. Ножай-Юрт — это крайний восток Чечни. Горный район. Дальше --
Дагестан.
— Помню его, видел. Следующий?
— Язид Шахабов. 1975 года. Из аула Саясан. Это примерно в трех
километрах западнее Аллероя. Короче, земляк, а возможно, и родственник
Индербиева.
Мацепуро уже прикидывал в уме, кто есть кто из знакомых ему лиц. Дудару
Индербиеву отдал команду главный из боевиков. Отпустить троих заложников. А
вот круглолицый с тупым мертвым взглядом — это наверняка Язид.
— Дальше?
— Рахман Мадуев. 1964 года. Родился в ауле Шалажи Урус-Мартановского
района. С 1993 года проживал в Ташкале. Территориально это городская зона
Грозного.
— И четвертый?
— Пацан. Юсуп Гехаев. Или, как у них говорят, Юпа. Восьмидесятого
года. Из аула Гехи. Тоже Урус-Мартановский район, как и Мадуев. От Шалажей
на северо-восток. Километрах в двадцати. Опять два земляка.
Теперь Мацепуро знал всех четверых по именам и в лицо. Неплохо.
Когда известно, с кем ведешь переговоры, работать легче.
13
Получив в руки по указанию командующего флотом живой "рабочий материал"
в лице подполковника Полуяна, следователь майор Трескун погнал дело "на
вороных". Он глубоко понимал свое предназначение. Поскольку он уже давно
разочаровался в жизни и службе, ему необходим был хороший процесс. Время
шло, годы летели, а карьера, о которой мечталось с юности, не давалась в
руки. Не был Трескун особо умен (только кто в этом даже себе признается?),
удача упорно обходила его стороной. Что ему не везет, Трескун ни от кого не
скрывал. Он жаждал отличиться и быть замеченным. А ему, как назло, дела
попадались удручающе банальные и бесцветные. "О промотании мичманом Пупкиным
трех казенных бушлатов". "О пьяной драке лейтенантов Петрова и Иванова"...
Так, может, на этот раз фортуна заметила Трескуна и подбросила
настоящий подарок?
Подследственный вошел в комнату для допросов, слегка сутулясь.
Необходимость держать руки за спиной, а также давление казенных потолков на
плечи, хотя эти потолки могут быть и высокими, заставляют людей опускать
головы, сутулиться. А Трескун чувствовал себя на высоте: солиден, серьезен,
строг.
— Садись, Полуян.
Главное — сразу же дать понять вошедшему, что он — всего лишь
таракан, попавший под сапог закона.
Но Полуян оказался не из тех, кто позволял вытирать о себя ноги.
— Слушай, майор, и запомни. Есть устав, который даже для прокуратуры
никто не отменял. И тебе, — Полуян сделал ударение на этом слове, — тебе
никто не давал права обращаться ко мне на "ты".
Трескун скривил губы в презрительной усмешке: дурак он, что ли, Полуян?
Это там, в полку, на плацу, он, Трескун, должен был бы стукнуть копытами и
спросить у подполковника разрешения обратиться. Здесь, где окошки в
клеточку, все иначе. Только дурак такое понять не в состоянии.
— Что предлагаете? — Трескун старался говорить язвительно, но от
обращения на "ты" все же отошел.
— Я не предлагаю, а требую обращаться ко мне, как записано в уставе:
"Товарищ подполковник".
— Вы не маленький, — Трескун начинал злиться, — и понимаете:
подполковником вам ходить недолго.
— Когда покажете мне приказ о разжаловании или изгнании из армии,
тогда называйте Игорем Васильевичем и на "вы". А пока, даже здесь, я для вас
подполковник.
— Здесь вы подследственный. Вот так!
— Да пошел ты! Либо обращайся ко мне как положено, либо беседуй с
кем-нибудь другим!
— Хорошо, товарищ подполковник. Вы знаете, какого рода преступление
совершили?
— Слушайте, майор, здесь не место играть в шарады. Установить, какого
рода преступление я совершил и совершал ли его вообще, — ваше дело, а не
мое. Даже если я что-то и сделал не так, на себя клепать не стану.
Трескун скорчил недовольную гримасу.
— Хорошо, объясняю. Мы имеем дело с неповиновением. — Майор
пододвинул к себе Уголовный кодекс в замусоленной обложке. Открыл страницу,
отмеченную закладкой. — Неповиновение, то есть открытый отказ от выполнения
приказа командира, а равно иное умышленное неисполнение приказа, совершенное
в военное время или в боевой обстановке, карается смертной казнью...
— Вы, законник, — вспылил Полуян, — покажите мне документ, в котором
сказано, что в стране объявлено военное положение, что Россия ведет войну.
Майор смутился. Захлопнул книжку.
--А как вы назовете то, что происходит в Чечне?
— А что там происходит?
— Не делайте вид, что ничего не понимаете. Вы же знаете, что там и
как.
— Знаю. Но предоставьте мне документ, в котором зафиксировано, что в
России введено военное положение, и я нахожусь в боевой обстановке. Вы
можете это сделать?
— Ладно, прекратим дискуссию. — Трескун спасовал. — Давайте по сути
дела.
— Нет уж, позвольте. Запишите в протокол, что подследственный
потребовал показать ему документ об объявлении Россией войны республике
Чечне. Ведь о смертной казни вы заговорили не случайно... Пытаетесь меня
запугать?
— Что вы еще потребуете? — Трескун не собирался сдаваться, хотя и
вынужден был признать: подполковник сразу нащупал самое слабое звено в
возможной цепи обвинений.
— Пока ничего. А дальше — посмотрим.
— Подполковник Полуян, вы женаты?
— Какое это имеет отношение к делу?
— Самое прямое. Обязанность следователя не просто доказать факт
преступления, но и создать психологический портрет преступника. — Трескуну
явно нравилось рассуждать, и он изрекал свои мысли с апломбом, хотел
казаться человеком проницательным, способным все понять, во всем
разобраться.
— Ах, вот как? — Полуян усмехнулся. — А мне раньше почему-то
казалось, что следователь должен беспристрастно изучить факты и установить,
виновен или не виновен человек. А вы заранее решили, что я преступник, и
составляете мой психологический портрет. Славно...
— Не выступайте, не надо. — Трескун заершился. — Повторяю вопрос: вы
женаты?
— Был.
— Разведены?
— Нет, но разведусь.
— В чем причина вашего нежелания жить с женой?
— У меня таких причин нет. Зато они есть у нее. И весьма веские.
— Какие именно?
— Может быть, вам лучше спросить у нее?
— Но вы тоже их знаете?
— Вот именно, тоже. Одна из таких причин заключается в том, что я,
подполковник, командир батальона, живу в доме барачного типа в одной
комнате. С сортиром в конце длинного коридора. С умывальником в другом
конце. Жене это не нравится. Она очень избалована. Ей хочется иметь
собственный умывальник и ванну в придачу. Она говорит, что всегда найдет
себе коммерсанта, который купит ей не только квартиру, но и целый дом.
— Все ясно.
— А еще вы можете к чертам моего портрета записать следующее. Служу
двадцать лет. А купить жилья не могу. Может быть, я пропиваю деньги? Вроде
не с чего, зарплату мне выдают раз в два-три месяца.
Полуян понимал: Трескун пытается вырыть для него яму, а землю подгрести
под себя, себе под ноги. Построив надежный пьедестал, он надеется
возвыситься, полагает, что имя его верняком прогремит во всех отчетах,
которые дойдут до Москвы. Зря, что ли, таких учат на юридических
факультетах?
Полуян действительно не знал, где сейчас Валентина Ивановна Зеркалова,
в замужестве носившая его фамилию. После очередной размолвки она собрала
чемодан, оставила записку: "Не ищи" — и уехала, не сообщив, куда направляет
свои стопы.
14
Мацепуро неторопливо пересек летное поле и вернулся в автобус. На него
вопросительно уставились глаза террористов и заложников. Главарь встретил у
входа.
— Заждался, Рахман? — Мацепуро пристально посмотрел на чеченца.
Глаза боевика хищно сузились. Он не ожидал, что его раскроют так
быстро, и эта оперативность изрядно его напугала.
— Хватит! Когда будут деньги? Когда вертолет?
— Рахман, ты когда-нибудь видел миллион долларов? Мне кажется — нет.
— Кто не видел?! — Рахман брызгал слюной. Да, он не видел миллиона
долларов. Он никогда не держал в руках даже тысячи. Что из того? Это разве
дает право русскому насмехаться над ним? Нет, не дает. Теперь у него будет
миллион. Сами ему принесут. И он увидит его. Увидит и пощупает.
— Не обижайся, Рахман, — сказал Мацепуро примирительно. — Я тоже не
видел миллиона долларов. Можешь смеяться. — Мацепуро развел руками. — Но я
подсчитал: если тебе привезут сумму в банкнотах по доллару, чемодан потянет
на сто килограммов.
Рахман никогда не задумывался над такими пустяками, как вес добычи.
Сообщение Мацепуро его ошеломило: что, если и в самом деле ему припрут
стокилограммовый ящик?
— Ты говоришь правду? Почему русский миллион не много, а американский
— много?
Мацепуро пожал плечами.
— Потому, что у американцев нет бумажек по сто тысяч. Хочешь, давай
считать вес?
— Не надо. Я не возьму такой большой миллион. Пусть будет поменьше. Не
сто кило.
— Тогда придется долго ждать. Пока соберут банкноты по сто долларов.
— Э! — Рахман замахал руками. — и по сто не надо. Их американцы
будут менять на новые. Давай по пятьдесят.
--Хорошо-хорошо. Только доллары у нас не печатают. Придется ждать.
— Где вертолет?
— Слушай, ты в какой стране живешь? Думаешь, я суну руку в карман, а
там миллион баксов, суну в другой — там вертолет? Вот запросили
"Трансперелет", они обещали прислать машину. Снимут с сельхозработ.
— В Ковыльной у вас стоит вертолетный полк.
--Смотри, Рахман, ты все знаешь! Только военного вертолетчика я тебе не
дам.
— Почему? — Рахман закусил губу.
— Военного ты убьешь. Разве не так?
— Слушай, ты умный, да? — Рахман иронизировал.
— До этого ты считал умным только себя?
— Ага, только себя. Понимаешь, триста километров проехал, и на каждом
шагу — дерьмо: трусы, дураки, продажные души. Все рот открывают: баксы,
баксы. А ты сильный, умный. С тобой опасно.
— Давай кончим об этом. С тобой не менее опасно. Поэтому получишь
вертолетчика из сельхозгруппы. Скажу честно: парень вас боится. Молодой, не
воевал. Но я его уговорю хорошо лететь. Будет проще, если ты дашь слово не
причинять ему вреда.
— Ха! — Рахман всплеснул руками. — Ты меня удивляешь, командир. Как
ты можешь доверять слову бандита. Ты же таким меня считаешь?
— Не обижайся, Рахман, но вопрос твой глупый. Я предложил переговоры.
Ты согласился. Я пришел сюда. Вот, — Мацепуро уже в который раз показал
раскрытые ладони, — без оружия, с голыми руками. Пришел не из-за тебя, а
из-за детей и женщин, которых ты захватил. Теперь подумай, какой смысл нам
вести переговоры, если ты не веришь мне, а я не буду верить тебе? Ты от
кого-то слыхал, чтобы я действовал обманом?
— Э... — Рахман поморщился. — Сейчас никому нельзя доверять. Где
твоя рация? Говори с ними. Пусть торопятся.
— Не могу. — Мацепуро развел руками. — Рацию мне не привезли. Надо
опять идти самому.
— Ты хочешь меня разозлить?
— Не сердись. Я говорю правду. Сейчас пойду — будет. Обещали
привезти. Ты же не предупредил, когда будешь делать захват — я не
приготовился. — Мацепуро вывернул карманы брюк и оттянул их в стороны. --
Видишь, я пустой.
Над летным полем с тяжелым грохотом пролетел вертолет. Темная тень
скользнула по земле и умчалась в сторону аэропорта.
— Пойду, — сказал Мацепуро. — Надо с вертолетчиком поговорить. И
деньги потороплю.
Русский вел себя так странно, что Рахман не успевал соображать. С одной
стороны, тот не повышал голоса, не выдвигал никаких требований, принимая
все, что требовал Рахман. С другой — поражало его поведение: ни тени страха
в глазах, ни попытки заискивать. Рахман ожидал другого. Прикидывая в уме
операцию, он готовился ветретить человека, который будет постоянно прижимать
его ультиматумами, и поэтому заранее обдумал, как держаться, что отвечать.
Теперь вся продуманная схема не срабатывала, а перестраиваться на ходу
Рахман не умел. Единственное, что его успокаивало, — заложники у него под
надзором, и любая попытка не выполнить требования обернется кровью.
--Иди,-- Рахман махнул рукой, обозначая путь к выходу.
— Девочки, пошли, — Мацепуро поманил пальцем девчушек, одна из
которых судорожно прижимала к груди куклу.
— Э-э! — подал возмущенный голос лупоглазый Язид. — Куда?!
— Шахабов, ты сиди! — Мацепуро повысил голос. — Твое дело телячье.
— Постой, девочек я не пущу! — Рахман всем своим видом выражал
непреклонность. — Моим людям это не нравится.
— Кто здесь командир, ты или они? — Мацепуро вернулся в глубь салона.
— Если они, мне всех вас жаль. Без командира даже сто человек с оружием --
не отряд. Пропадете. Бойцы воюют, командир думает. Здесь думать обязан ты.
Не хочешь сам думать, давай я помогу.
— Забирай! — Что-то в рассуждениях Мацепуро задело Рахмана. --
Забирай две девочки и мальчик. Иди!
Возле машин спецназа Мацепуро встретил Глущак. Посмотрел на командира,
на детей, которых тот привел с собой.
— Все в порядке?
Глущак видел: командир жив, невредим, но он прекрасно знал: во время
таких переговоров надломы образуются не снаружи — внутри. Поэтому хотелось
услышать, как себя чувствует полковник. Мацепуро улыбнулся.
— Все путем. Давай мне вертолетчика. А сам сходи к машине. У меня в
кейсе есть Коран. Достань и принеси.
Пилот вертолета капитан Чигирик без труда угадал офицера в высоком
мужчине, к которому его подвели. Тот не сутулился, держал спину ровно,
широко расправлял плечи, ступал, вынося ногу легко, и главное, ставил ступню
прямо, словно шел строевым шагом.
— Слушаю вас.
Чигирик мог бы, не опасаясь промашки, назвать собеседника
"полковником", но тот счел необходимым представиться сам.
— Полковник Мацепуро. Григорий Александрович.
Чигирик по привычке отдал честь — как-никак сам он был при погонах, но
Мацепуро удержал его руку.
— Не надо, обойдемся без церемоний. Вам уже объяснили задачу? Хреновая
она, если честно. Постараемся обойтись без стрельбы.
— Это уж как у вас выйдет. — Чигирик не собирался кривить душой.
Дело ему не нравилось, и он не скрывал этого.
— Обойдемся, если вы поможете.
— Как?
— Вам передадут две бутылки "пепси". Одну початую, вторую — закрытую
пробкой. Поставьте их на видном месте в кабине. Из открытой пейте. В
присутствии террористов как можно чаще.
Чигирик догадался, в чем дело.
— Вы их отравите?
Мацепуро посмотрел ему прямо в глаза.
— Я похож на отравителя?
— Нет. — Чигирик смутился.-- Однако как угадаешь?
— Не надо угадывать, капитан. Травить я никого не буду. И главное,
держитесь с ними спокойно. Погоны снимите. В случае чего — скажете, что
старший лейтенант...
— Это нужно?
— Да. И помните, о вашей безопасности я договорюсь. По обычаям гор.
Обязательства они не нарушат.
Взяв у Глущака Коран, Мацепуро обнял майора за плечи.
— Спасибо, Федор. Мне пора возвращаться. К своим чайникам. Там жара --
как бы не закипели...
Рахман нервничал. Он стоял у окна, прикрытого занавеской, и жадно
курил. Теперь уже он не смог бы продемонстрировать свое спокойствие,
вытягивая перед собой руки: пальцы, державшие сигарету, дрожали. Пребывание
в духоте и томительное ожидание измотали боевиков.
Мацепуро подумал: если этих людей сейчас отпустить с миром, они уже
вряд ли согласятся повторить подобную авантюру. Это только кажется, что
стрессы изматывают тех, кто борется с террористами. Сами бандиты нервничают
не меньше. Разница в том, что трясущийся от ярости, брызжущий слюной и
размахивающий автоматом террорист — это нормально, а вот представитель
закона не может позволить себе такую роскошь — "завестись".
— Скоро? — Этот вопрос уже не волновал, а прямо-таки изводил, терзал
боевиков.
— Скоро. Уже есть вертолет. Военный. Сельхозный не дали. Но я должен
обеспечить безопасность летчика.
— Хорошо, обещаю. Вертолетчика не трону. Согласен?
— Нет, Рахман. Скажи так: вертолетчика не трону ни я, ни мои люди.
— Ты что, юрист, так формулируешь?
— Нет, просто хочу, чтобы ты соблюдал договор.
— Ни я, ни мои люди вертолетчика не тронем.
— Хорошо. Вот Коран. Он на русском, но Книга Аллаха на любом языке его
Книга. Или ты считаешь по-другому?
Мацепуро вытащил из кармана книгу размером в ладонь.
— Коран — всегда Коран, — согласился Рахман.
— Тогда смотри сюда. Видишь эти строки? Читай за мной. "Во имя Аллаха
милостивого, милосердного! Клянусь солнцем и его сиянием, и месяцем, когда
он следует за ним, и днем, когда он его обнаруживает, ночью, когда она за
ним следует, и небом, и тем, что его построило, и землей, и тем, что ее
распростерло, и всякой душой, и тем, что ее устроило и внушило ей
распущенность и богобоязненность, что мы не причиним вреда вертолетчику."
Рахман с торжественным видом повторил клятву. Снял руку с Корана.
Улыбнулся.
— Ты защитил вертолетчика лучше, чем мулла.
— Верю.
— Теперь я хочу, чтобы ты нас не преследовал.
— Мы договорились говорить друг другу правду. Так?
Рахман посмотрел на Мацепуро удивленно: какая правда возможна, если
имеешь дело с врагами? Однако ответил утвердительно:
--Договорились.
— Тогда скажу. От тебя, Рахман Мадуев, я не отстану. Так что готовься
к худшему. С вертолетом все будет честно: куда скажешь, туда тебя доставят.
В воздухе огня открывать не станем. Но там, где ты окажешься, я тебя найду и
буду преследовать. Если, конечно, ты снова кого-то не купишь и мне не
прикажут свернуть операцию.
Рахман засмеялся нервным смешком. Он понял всю серьезность
предупреждения, но виду подавать не хотел.
— Не веришь, командир, что куплю? Да? А я куплю. Все вокруг --
сволочи. У меня будет миллион баксов. Кому покажу тысячу — рот раскроют.
Как крокодилы... Они тут у вас все жадные, как собаки.
15
В тюрьмах все устроено так, чтобы человек, переступивший порог узилища,
сразу же почувствовал себя скотиной, попавшей в загон.
Полуян, заложив руки за спину, шагал по длинному коридору с зелеными,
облупившимися стенами, с полом, выложенным красно-белой кафельной плиткой.
На полу зияли проплешины, залитые цементом, — плитки повыпадали, и никто не
счел нужным уложить их на свои места. Проще было заляпать дыры.
Позади заключенного, весело поигрывая резиновыми дубинками, шагали два
коренастых краснолицых прапорщика, в которых, как думалось Полуяну, даже на
пляже в голом виде можно было угадать тюремщиков.
Один из них, благоухая запахами лука, то и дело подавал команды:
"Прямо. Направо. Лицом к стене".
Пока прапорщик гремел связкой ключей, выбирая нужный, Полуян успел
заметить, что у стража — обвислые щеки, седые виски и узловатые пальцы,
пораженные какой-то кожной болезнью.
Дверные петли давно не смазывались. Когда старший конвоя потянул ручку
двери на себя, металл противно завизжал. Полуян вошел в камеру, воздух
оказался еще более густым, чем в коридоре, — воняло острым мужицким потом и
газами. Букет тюремных ароматов включал в себя и запахи параши — тяжелой
железной бадьи, служившей для маленьких нужд больших преступников.
Полуян был уверен: как в любом загоне, где собраны звери разных пород,
ему сразу же постараются определить подчиненную роль, чтобы он привык к
своему положению и не рыпался. К такому приему Полуян был готов. Много раз
он видел проявления тюремных нравов в кинофильмах, читал о них в книгах и
никогда не воспринимал это как нечто "опереточное". Тюрьма — темный лес, в
котором сохранить свою честь и порядочность трудно, если подчиняешься
сильным.
Едва дверь за ним закрылась, с верхних нар сполз небритый тип с круглой
мордой и сопливым носом. Он приблизился к Полуяну, выставив вперед два
пальца "козой", как бы пугая новичка.
— Ты кто такой?
Из его рта потянуло гнилым запахом. Полуян понял, что перед ним далеко
не самый большой "авторитет" криминальной компании. Паханы обычно не
опускаются до мелкого шантажа и запугивания. Перед ним обычный "шестерка",
придурок, играющий роль привратника в этой клоаке.
— Слушай ты, Сопля! Со мной у тебя, как в кино, не получится. Там
ногой десять раз по башке врезают, а драка продолжается. Мне одного раза
хватит. Не веришь? — Он говорил это не столько для типа, которого назвал
Соплей, сколько для сведения тех, кто наблюдал за происходившим с нар.
В следующее мгновение Полуян схватил Соплю за лацканы куртки, притянул
к себе. Затем едва заметным движением руки толкнул его от себя. Сопля кулем
осел на пол и опрокинулся на спину.
С нар легко соскочил высокий черноусый красавец с типичным лицом абрека
Кавказских гор. Подошел к Сопле, ткнул его носком ботинка в бок. Тот был в
полной отключке.
— Ай, молодец! — Абрек протянул руку. Полуян подал свою, на всякий
случай приготовившись к неожиданному рывку.
Абрек пожал его руку, но агрессивных намерений не проявлял.
— Люблю, когда работают чисто. Клянусь, без обмана. Ты десантник?
— Морская пехота.
— Значит, полковник.
— Нет, подполковник. — Полуян не любил такого рода закидоны: звание
есть звание, и он не новоявленный казак, чтобы лепить себе звездочки на
погоны по собственному желанию.
— Не спорь. Там, — абрек махнул рукой в сторону окна, — ты можешь
быть кем угодно. Здесь будешь полковник.
Полуян понял: его приняли в этот изолированный мирок и по неписаному
закону пометили кличкой. Спорить — что дуть против ветра.
Черноусый ухмыльнулся.
— Какая статья?
Полуян махнул рукой.
— Все равно ты не знаешь.
— Скажи.
— Двести тридцать восьмая.
— Э, Тэтэ, иди сюда. Ты слыхал, двести тридцать восемь?
Что-то в голосе абрека не понравилось Полуяну. Он сделал полшага назад,
прижался спиной к сырой склизкой стене. На всякий случай. Показная
доброжелательность кавказца его не обманывала.
Он знал: при любых обстоятельствах надо быть готовым отразить
нападение. На него могли налететь с одной лишь корыстью — "обломать новичку
рога", научить уважать "авторитетов", отбить охоту к сопротивлению.
С нар спрыгнул и вразвалочку подошел к беседовавшим второй абрек,
ростом пониже первого и, похоже, пониже его рангом. Он был раздет до пояса.
Демонстративно поигрывал мускулатурой.
Если начнется драка, решил Полуян, надо первым ударом выключать именно
этого — Тэтэ. Он покрепче, значит, опасней первого. Коли его "выбить",
дальше все пойдет проще.
— Двести тридцат восем? Я такой не слыхал, Вадуд.
— Я же говорил, — с усмешкой заметил Полуян. — С такой здесь не
сидят.
— Мы узнаем, — сказал первый абрек, которого, как понял Полуян, звали
Вадудом. — Сейчас узнаем. — Абрек повернулся к нарам. — Эй, Юрист! Иди
сюда.
С нижней полки сполз пузатенький лысый мужичок с бегающими мышиными
глазками.
— Юрист, что такое двести тридцать восьмая? — Вадуд приставил к груди
лысого палец. — Объясни толково.
— Неповиновение. Отказ выполнять военный приказ.
— Ты какой приказ не выполнил?
— Военный, — улыбнулся Полуян. — Не все ли равно, какой именно?
— Ладно, мы все узнаем. Теперь пошли, покажу тебе место. Хорошее, как
у меня.
Лопасти винта медленно раскручивались. Легкая зыбь бежала по щетине
сухой травы.
Рахман захлопнул дверь.
Несущий винт, сверкая клинками лопастей, со звоном рубил горячий
воздух.
— Все, поехали! — Рахман хлопнул вертолетчика по плечу.
Боевики загоготали, довольные своим уменьем шутить, довольные добычей.
Первая — самая трудная — часть их плана прошла успешно. Даже с плюсом.
Рахман взял двухлитровую бутылку "пепси".
— Это что?
— Поставь на место! — сказал Чигирик отрывисто, будто команду
подавал.
Рахман засмеялся.
— Частная собственность, да? Уважаю.
— Да, частная собственность. Сыну купил, не тебе.
Рахман поставил бутылку на место и сходил к чемодану с деньгами.
Открыл, небрежно выдернул из пачки сотенную бумажку. Вернулся к пилоту.
Потянул купюру.
— Возьми. Купишь сыну сто бутылок. Эту я забираю.
Он крутанул пробку. Жидкость зашипела, обостряя жажду. Рахман приложил
горлышко ко рту. Сделал несколько жадных глотков. Вытер губы ладонью. Вышел
к своим.
— Кто хочет пить?
Пить хотели все. Один за другим боевики прикладывались к бутылке.
Чигирик сосредоточенно держал курс на северо-восток Чечни, к озеру
Будары. В какой-то момент он обернулся и увидел, что боевики, успокоились,
застыв в нелепых позах.
Чигирик утопил кнопку на ручке управления. Вышел на радиообмен с
вертолетами сопровождения.
— "Рапира", "Рапира", я "Щит". Как слышите?
— "Щит", я "Рапира". Слышу отлично. Что у вас?
— "Рапира", не могу сказать точно. Но веселые ребята успокоились.
— "Щит", срочное приземление. Срочное! Мы тут же подсядем к вам.
"Щит", как понял? Иди на приземление.
Ровно три минуты ушло на то, чтобы возле севшего в степи вертолета
опустились два других винтокрыла.
Крепкие мужики в круглых шлемах-"глобусах", в тяжелых бронежилетах, с
автоматами "вал", удобными и скорострельными, выскакивали на землю и бежали
к "Мишке" Чигирика.
Последним, высадившимся вместе с группой захвата, был полковник
Мацепуро.
Рахман открыл глаза и увидел склонившегося над ним человека, то и дело
терявшего четкость очертаний. Лицо его показалось знакомым. Мадуев облизал
сухие губы. Вздохнул горестно.
— Ты нехороший человек, переговорщик. Нехороший. Ты меня обманул.
Мацепуро встряхнул боевика за плечи, помогая ему вернуться к жизни.
— Нет, Мадуев, я тебя не обманывал. Перехитрил — другое дело.
Мацепуро отошел от террориста. Приблизился к Глущаку.
— Федя, у тебя есть "горючее"? Надо "растормозиться".
— "Смирновская", "Жириновка", "Брынцаловка". Что тебе?
— Только не политическое. Лучше уж самопальной, что твой батя гонит.
Глущак принес заветный чемоданчик, достал алюминиевую фляжку и налил до
краев граненый стакан. Мацепуро осторожно принял его и выпил легко, точно
воду. Глубоко выдохнул и вернул стакан майору.
— Все, ребята! По коням. Поскакали!
Три вертолета разом взлетели в воздух.
17
— Дайте грешнику в юность обратный билет, я сполна заплатил за
дорогу...
Тяжеловес, лежавший на верхних нарах у окна, вполголоса тянул
незатейливую песню. Но даже от этого полузвука по камере плыл гул, будто
барабан ухал в бочке.
— Топтыгин! — взмолился кто-то с нижнего яруса, обращаясь к певцу. --
Будь другом, дай поспать.
"А ведь и в тюрьме можно жить, — подумал Полуян. — И потолковать есть
с кем. И суждения у людей здесь по всем вопросам прямые, честные. Кто что
думает, так и глаголет. Баланда — говно. Законы российские — погань. Менты
— шкуры. Прокуроры — цепные псы. И тому, кто говорит такое, ртов не
заткнешь, срок не прибавишь. Это просто чудо. Вольница за решетками!
Вольница потому, что люди уже от всего избавлены и терять им нечего".
В камере разговоры велись без перерывов. Неторопливые, философские. И
люди проявлялись в своих словах, в суждениях интересно и полно. Чаще всего
Полуян беседовал с чеченцем Вадудом. Однажды Полуян задал дурацкий вопрос,
который его всерьез интриговал.
— Вадуд, ты вор в законе?
Чеченец весело засмеялся. Вытер слезу, накатившую на глаза.
— Ты веришь, что здесь есть такие? Не обманывай себя. Сегодня воры в
законе — члены правительства, чиновники всякие. Им воровать позволяет
закон. А я просто честный вор.
— За что же ты сидишь?
— По ошибке. Когда меня сажали, то думали, я не знаю, что такое закон.
А я знаю. Закон — бумажка. Он слов не понимает. Понимают слова люди. Они
могут посадить и выпустить, а закон будет молчать.
— Почему тогда сидишь?
— Хороший вопрос, дорогой. Моя беда — попался плохой прокурор. Дурак.
Ему предлагали деньги — не взял. Разве умный? Очень глупый. Я скоро выхожу,
а он уже не работает. Заменили умным.
— Считаешь, умный тебе поможет?
— Почему считаю? Уже помог. Он умеет считать лимоны. — Вадуд
засмеялся, довольный своим остроумием. — Мы ему привезли целый ящик. Он
взял. Теперь сам придет дверь открывать.
Скрипучая дверь камеры, открываясь, каждый раз возвещала сидельцам о
начале нового действия в их унылой однообразной жизни. Полуян от этого
скрипа не ждал для себя ничего особенного: неутомимый Трескун уже завершил
следствие и составил психологический портрет преступника. Оставалось ждать
суда и гадать, сколько тебе припаяют от щедрой души закона.
Тем не менее один из скрипов, царапнувший по нервам, как ножом по
стеклу, поверг Полковника в удивление.
— Полуян, на свидание!
Мысль мгновенно просчитывала возможные варианты. Пришли сослуживцы?
Кто-то из командиров? Жена?
Полуян тут же отвергал предположения.
Для сослуживцев, даже если кто-то из них понимал его правоту, общение с
человеком, который помечен клеймом уголовника — дело небезопасное. Такая
встреча будет расценена начальниками как вызов, как бунт со всеми
вытекающими последствиями. Нет, к нему они не придут.
Командиры, которые уже сказали свое слово о нем, как о возмутителе
законных порядков, приносить ему сочувствия не будут.
Жена? Такое вообще невероятно.
В комнате для свиданий, такой же унылой, как и все остальное в казенном
доме, Полуян увидел Клавдию Ивановну Рудину, свою соседку по офицерскому
бараку. Она поселилась там за год до приезда четы Полуянов вместе с мужем --
майором, командиром роты морской разведки. Майор погиб при катастрофе
флотского вертолета, а Клавдия Ивановна, прекрасный врач-терапевт, осталась
в поселке и приняла на свои плечи фельдшерско-акушерский пункт.
— Клавдия Ивановна! Милая! Какими судьбами?!
Рудина поняла, что в данном случае "милая" не несло в себе особого
смысла, но все равно испытала приятное чувство.
— Вот, решила вас навестить.
— Как вам удалось добиться свидания?
— Все очень просто. Попросила разрешение в прокуратуре. Я вам напекла
пирожков. С капустой. — Клавдия Ивановна улыбнулась. — Вы здесь газеты
читаете?
Полуян усмехнулся.
— Не запрещают, но и не дают.
— Я пирожки и снедь завернула в газеты. Почитайте.
— Обязательно.
— Как вы себя чувствуете?
— Словно ребенок, которого бросили родители. — Он виновато улыбнулся.
Рудина протянула через стол руку.
— Дайте вашу. Надеюсь, это не нарушит порядков острога?
Прапорщик, сидевший у двери, отвернулся.
Предложение показалось Полуяну слишком сентиментальным, опереточным, но
он выполнил просьбу. Его пальцы ощутили мягкое теплое пожатие. Внезапно для
самого себя он понял: в него жаркой волной потекла живая, трепетная сила.
Это оказалось столь неожиданным, что он замер в удивлении. Возникло желание
закрыть глаза, раствориться в неизъяснимом блаженстве. Клавдия Ивановна
спокойно улыбалась.
— Вам лучше? Вы успокоились?
Полуян вздрогнул. Оказывается, он уже успел закрыть глаза и на какой-то
миг выпал из реальности.
— У нас совсем немного времени, Игорь Васильевич. Поэтому я
телеграфно. В газетах, которые принесла, материалы о вашей истории. О вашем
поступке и аресте сообщило также московское радио. Комитет солдатских
матерей проводит в Москве пикетирование Белого дома. Женщины требуют вашего
освобождения и прекращения войны. У меня скопилось уже более двухсот писем в
ваш адрес.
Полуяна известие ошеломило. Он и представить не мог, что кто-то помнит
о нем и заботится.
— Почему вы не сказали об этом сразу?
Клавдия Ивановна дружески улыбнулась.
— Мне приятно было помолчать с вами. И потом — хотелось, чтобы вы
успокоились, пришли в себя.
— А что в гарнизоне?
— Все хорошо. Приезжала московская комиссия. Отправку батальона в
Чечню задержали. Организована боевая учеба...
— Откуда обо мне стало известно прессе?
— Какая разница, Игорь Васильевич? Нашлись люди, сообщили в газеты.
Полуян посмотрел на Рудину и вдруг понял все, о чем она не собиралась
ему говорить.
— Клавдия Ивановна! Милая! Это вы!
Теперь слово "милая" прозвучало иначе, чем в начале их беседы.
Прапорщик, сидевший в стороне, поднялся.
— Свидание окончено.
Клавдия Ивановна протянула руку.
— До встречи, Игорь Васильевич. Главное для вас сейчас — выдержать
экзекуцию. И еще. Учтите, что во время суда трибунал будут пикетировать.
Солдатские матери. Семьи погибших в Чечне...
Прапорщик, провожавший Полуяна в камеру, загремел у двери ключами. И
вдруг глухо проговорил:
— Вы хороший человек, товарищ подполковник. Вот у меня сына забрили.
Боюсь, на убой погонят...
В камере пирожки и газеты пошли нарасхват.
С интересом принялся за газеты Вадуд. Он читал вслух то, что привлекало
его внимание, и тут же комментировал. Начал с "Правды". Эта газета в
застенки не попадала и потому оказалась самой интересной.
— Э, Тэтэ, послушай. "Группа террористов во главе с ранее судимым
Рахманом Мадуевым захватила автобус, объявив пассажиров заложниками.
Благодаря умелым действиям антитеррористических подразделений заложники
освобождены, террористы задержаны. Против террористов возбуждено уголовное
дело".
— Мадуев? — Тэтэ оживился. — Рахман? Так мы его знаем, Вадуд.
Помнишь?
— Потому и прочитал тебе. В школе его звали Маду...
Полуян, окунувшись в полудрему, к чужому разговору не прислушивался. Но
слово "Маду" он услыхал. И оно разбудило неожиданное воспоминание.
Маду — так в военном училище звали его друга.
18
Маду... Рослый, крепко сложенный курсант-чеченец Салах Мадуев был
прекрасным гимнастом, крутил на перекладине "солнышко", пробегал за
одиннадцать секунд стометровку, вверх прыгал на метр девяносто, вниз — с
двенадцати тысяч метров. Железный мужик. "Десантура", одним словом.
Кровати Полуяна и Салаха в казарме стояли рядом, но друзьями они стали
не сразу. По-настоящему их побратала кровь, которая не пролилась.
Шли учебные прыжки на точность приземления на летном поле училища.
Полуян в порядке, о...
