Александр Щелоков. День джихада
страница №13
...рошоусвоил тактику диверсионных подразделений. Он знал, что группа, перестав
двигаться или позволив себе длительный отдых на одном месте, потеряет все
преимущества, которые удалось сохранить благодаря перенапряжению сил.
Моральный дух — материя трудно уловимая, но он у всех уже на исходе.
Поставь вопрос о прекращении операции на тайное голосование, большинство
подали бы голоса "за". Однако никто из офицеров своих сомнений не
высказывал.
Но в тот вечер когда захватили "Урал", они пировали. Печеная картошка с
подогретой на костре тушенкой, луч, нарезанный кружками, казались всем
лучшим из того, что могла предложить суровым усталым мужикам самая
изысканная кухня.
Ночью над ними, невидимые во тьме, без аэронавигационных огней
пролетели двадцать пятые "сушки". После их пролета издалека то с севера, то
с юга доносились тяжелые удары взрывов. Шла плановая бомбежка горных баз
боевиков.
Они еще сидели у костра, допивая чай, когда из кустов с автоматом,
вольно висевшим на шее, вышел человек и подошел к костру.
— Салам!
Полуян поднял голову, стараясь понять, как мог Бритвин, несший караул,
не заметить неожиданного гостя. Но тут же успокоился. За спиной чеченца в
двух шагах с пистолетом в руке стоял Таран.
— Салам! — за всех отозвался Резванов. Остальные напряглись, готовые
в любой момент пустить ход оружие.
Чеченец поднял обе руки вверх открытыми ладонями вперед. Сказал
по-русски:
— Здравствуйте, люди.
Ни по виду, ни по форме отличить от боевиков никого из сидевших у
костра было нельзя. Тем не менее, Полуян не стал темнить.
— Здравствуй, человек. Почему ты решил говорить с нами по-русски?
— Не удивляйтесь. Я за вами наблюдаю второй день.
Полуян сжал кулаки. Значит, на самом последнем этапе операции они
начали утрачивать настороженность. Конечно, чувство опасности, когда с ней
имеешь дело долгое время, неизбежно притупляется. Тем более, что в какой-то
момент они перестали чувствовать себя дичью и полностью освоились с ролью
охотников. Но даже это не извиняло утраты бдительности.
Чеченец должно быть понял, что думает командир и тут же постарался
смягчить удар:
— Вы работаете классно. Я держался от вас на большом расстоянии и
потому вы меня не смогли заметить.
— Хорошо, — сказал Полуян жестко. — Если тебе известно, кто мы, то
должен понимать, на какой риск шел, подходя к нам. Зачем?
— Пришел потому, что вам не враг. Я — абрек.
— Как это понять?
— Понять просто. Я ушел с оружием в горы из мест, где мне угрожает
опасность. Вы знаете, что такое "чир"?
— Кровная месть, — подсказал Резванов. — Может, есть другое
значение?
— Верно, — согласился чеченец. — Чтобы все было честно, скажу, я
Виса из рода Загаевых. И мой кровник — Шамиль Басаев. Этот гнилой мочевой
пузырь в горской папахе. Победитель стариков и больных, которые лежат на
больничных койках.
— Если вы родственник Амира Загаева, — сказал Резванов, — тогда я
знаю, в чем дело.
Действительно, он был осведомлен об этой истории достаточно полно.
Создав себе на крови Буденновска славу безжалостного и смелого борца с
русскими, Басаев стал добиваться реальной власти в Чечне. Роль
странствующего рыцаря ислама его не устраивала. Взгляд террориста упал на
родной Веденский район, где главой администрации был некто Амир Загаев. Для
передела полномочий Басаев избрал обычный для него кровавый метод. Однажды в
дом Загаева ворвалась группа боевиков, которые увезли Амира в другой аул.
Там состоялся военно-полевой суд, на котором Загаева обвинили в
пособничестве федеральным властям, приговорили к расстрелу и тут же публично
казнили. Обвинение было предельно абсурдным. Престарелый Загаев якобы
закладывал в нужных местах радиомаяки, чтобы наводить на чеченские военные
объекты российскую авиацию. Пост главы администрации Веденского района занял
родной брат Шамиля — Ширвани Басаев.
Трудно сказать, что подтолкнуло Басаева на столь очевидное нарушение
обычаев гор, но родственники казненного тут же этим воспользовались и
объявили Басаева своим кровником. Чтобы исполнить приговор и кровью смыть
позор оскорбления рода, им пришлось уйти в горы и вести жизнь абреков --
бродячих разбойников. Басаев обладал немалыми возможностями для того, чтобы
противостоять кровникам. Однако...
— Хорошо, Виса, — сказал Резванов, — постарайся коротко объяснить:
чем мы можем тебе помочь и почему должны тебе верить?
— За тем и пришел, но говорить коротко не буду. Чтобы вы поняли и
поверили.
— Говори, как хочешь — согласился Полуян.
— Совсем недавно я был рабочий. Нефтяник. Работал в Сургуте, получал
хорошие деньги. Потом меня послали в Арабские эмираты. Никто не спрашивал,
чеченец я или русский. Смотрели на то, как вкалывал и как дело знал. А я его
знал хорошо. Потом вдруг меня вызвали по телефону из Грозного. Виса,
приезжай. У нас, чеченцев, свобода. Свое государство. Нужны специалисты.
Зачем тебе пропадать на чужбине ради денег? Денег и здесь навалом.
— И ты соблазнился? — спросил Резванов.
— Что поделаешь, у слова "свобода" крепкие градусы. Как у водки. Когда
это слово слышишь, никто не догадывается спросить: от чего свобода? От
закона? От морали? От уважения человека человеком? От работы? Свобода
стрелять, грабить, умыкать людей? Я тоже этих вопросов тогда не задавал.
Прилетел, как на крыльях. А зачем, объясните, дураку крылья? Что получилось
на деле? Промысел, на который меня пригласили, уже принадлежал новому
владыке — Удугову. Если мой денежный интерес в эмиратах защищал договор, за
которым стоял советский авторитет, то на чеченском промысле за меня никто
заступиться не мог и не хотел. Кидали мне в месяц сотню долларов, как
собаке, и заставляли ишачить на Удугова день и ночь. Ему была нужна нефть.
Не хочешь, Виса? Уходи, держать не будем. Вернуться в эмираты я уже не мог.
Как это говорят? "Святое место пустым не бывает"?
— Именно так, — подсказал Резванов, не желая направлять рассказчика.
— Вот, вот. Нефть, которую мы качали, от господина чеченца Удугова шла
русским господам Резовскому и Бадришвили. Они получали денежки и богатели.
Так что же мне дала свобода и новая чеченская власть? Если на то пошло,
сколько помню, власть в Чечне всегда правили чеченцы. Председатель аулсовета
— вайнах, председатель исполкома в районе — тоже наш, секретарь райкома,
военком — наши. Были русские? Были. Геологи, учителя, врачи. Кого ни спроси
из специалистов, всех их выучили русские. А теперь оказалось — они враги...
Так я потерял честь своего рода, свое лицо, потерял все. И вот решил вернуть
хотя бы главное — честь.
— Я понял, — сказал Полуян. — Давай о деле.
— Дело простое. Мне нужны патроны и гранаты. У вас их много.
Поделитесь со мной. Мне они пригодятся, когда Басаев появится здесь. А он
появится обязательно...
— Добро, поделимся.
— Тогда и я вам помогу в вашем деле.
— В каком?
— Добраться до араба.
Полуян буквально опешил. Взглянул на Резванова. Тот удивленно вскинул
брови.
— Почему ты решил, что мы собираемся добраться до араба? И кто он?
— Командир, это несложно.
— Но все же объясни.
— Целый день вы наблюдали за аулом Керой. Военных объектов там нет.
Зато есть три дома, которые могли заинтересовать вас. Два принадлежат
полевым командирам, которые связаны с Басаевым. Один — богатому арабскому
шейху Абу Бакру. Полевых командиров я отбросил сразу...
— Почему?
— Они только актеры на сцене войны. Араб же по меньшей мере режиссер.
Скорее, даже главный. Чтобы сорвать спектакль, можно устранить актера. Но
чтобы погубить весь театр, лучше всего убрать известного режиссера. То, как
вы работаете, говорит, что на мелкое дело вас не послали бы. Значит главная
цель — араб...
Полуян не стал возражать. Смущало, правда, что уж больно грамотно
выражается этот абрек. Но опять же — не под пеньком рос, большой мир
видел...
— Ты считаешь, что араб — режиссер?
— Можно сказать, больше: продюсер. Кровавый спектакль здесь
разыгрывают на деньги, которые отсчитывают арабы.
— Допустим, ты прав, Виса. А насколько реальны наши шансы прикрыть
этот театр?
— Не буду гадать. Скажу только, что это трудно. Подходы к дому со
стороны фасада можно спокойно вычеркивать из всех планов. Здесь защита
мощная и даже танкам придется нести потери.
— Значит, по твоему, в дом прорваться нельзя?
— Этого я не сказал. У каждого дома четыре стороны, даже если он
круглый.
— Что посоветуешь?
— Бумага есть? Начерчу схему.
Полуян достал план, полученный от Бен Ари. Расправил на колене. Передал
Висе.
— Такая устроит?
Виса бросил на чертеж быстрый взгляд. Спросил с интересом:
— Космос? Классная работа. Вот, — он провел ногтем черту. — Если
начать здесь...
— Почему именно так?
— За тыл охрана шейха почти не опасается. Он прикрыт скалой. Между ней
и высоким забором очень узкое пространство. Оно хорошо простреливается.
Считается, что даже подойти сюда нельзя.
— А если отбросить слово "считается"?
— Тогда будет можно. На схеме не видно, но тут стоит мачта антенны.
Космическая связь...
— И что? — Резванов не сразу понял мысль Висы.
— А ничего, — ответил тот отрешенно. — Вспомнил детство. У нашего
соседа большой забор окружал сад, где были сладкие яблоки. Но рядом с
забором росло тутовое дерево. Ох, какие мы ели яблоки!
— Все же, что-то не вяжется, — сказал Полуян. — Мачта меня пока не
волнует. А вот откуда простреливается пространство между скалой и забором,
понять не могу.
— Вот здесь, — Виса ткнул палецем в схему, — расположен блокпост. Он
прикрывает ущелье реки Мешехи. Одновременно перекрывает огнем и
пространство, о котором мы говорим.
— Откуда ты все так хорошо знаешь? — подозрительно посмотрел на Вису
Столяров.
— Я долго ждал и был уверен, что здесь появится Басаев. Но — пока не
дождался.
— Хорошо, два цинка патронов ты заслужил, — Полуян разом отмел
подозрения Столярова.
— И два десятка ручных гранат, — добавил Виса смиренно и лукаво
посмотрел на небо.
— Над этим стоит подумать.
— Лучше, если не очень долго. А то мне же пора уходить.
20.
На подготовку завершающей операции Полуян отвел два дня.
Первый ушел на проверку наводок, которые дал кровник Басаева Виса
Загаев.
Шаг за шагом группа отрабатывала маршруты подхода к объекту. Полуян
убеждался, что абрек не лукавил, указывая слабые места в охране и обороне
усадьбы шейха.
Ночевали они в лесу. С утра уходили в горы на разведку.
Бомбы, сброшенные в ночное время "сушками" — одна к одной — легли на
дорогу, испортив и без того неровное полотно проезжей части. Чуть свет
чеченцы выгоняли для ремонта военнопленных. С лопатами в руках у каждой
воронки работало по одному солдату. Все трое были одеты в заношенную, рваную
на коленях и рукавах армейскую форму. Их стерегли трое охранников --
бородатых чеченцев, уверовавших, что благополучие и достаток в их жизнь
способно привнести только оружие. Они располагались на склоне, чтобы легче
контролировать труд пленных.
Пленный, работавший ближе других к месту, куда подобрался Полуян, был
рыжим. В лучах низкого солнца, которые еще задевали его шевелюру, волосы
казались сияющим нимбом, возложенным на голову христианского великомученика.
— Рыжий, — негромко произнес Полуян, — только не оборачивайся. Здесь
свои...
Рыжий с хрустом врубил лопату в щебенку и отпустил черенок. Потом
склонил голову и из-под мышки бросил взгляд в сторону, откуда послышался
голос.
— Че тебе? — спросил он и кашлянул, чтобы утопить вопрос в кашле.
— Сделай так, чтобы "чех" подошел к тебе. Я его сниму.
Рыжий снова взялся за лопату и повернулся к охраннику.
— Э, усатый, посмотри, что я нашел.
— Гиде? — спросил ближний стражник и лениво поднялся с камня, на
котором сидел. Неторопливо пошел к рыжему.
Когда он поравнялся с расселиной, в которой затаился Полуян, тот
выбросил руку вперед и ударил ножом под левую лопатку боевика.
В тот же момент Таран и Бритвин сделали по выстрелу из винтовок с
глушителем.
Еще два боевика свалились, сраженные пулями.
— Ребята! — крикнул рыжий товарищам. — Бросай работу! Здесь наши!
— Стоп! — перебивая его, подал команду Полуян. — Столяров! Заложи в
воронки по мине. И надо их засыпать по-быстрому!
Только после закладки фугасов команда, захватив с собой троих солдат,
отошла в гору.
— Откуда вы здесь? — задал вопрос Полуян, когда все убрались на
безопасное расстояние.
— Всех взяли в разных местах, — начал объяснение рыжий.
— Не надо, — перебил его Полуян. — Как и где вас взяли в плен,
расскажете дома. Меня интересует другое. Где вас содержат?
Худой парень лет двадцати с лицом, перемазанным сажей, сказал:
— Тут недалеко в ущелье блокпост. Рядом каменный сарай. В нем яма...
— Сколько вас там?
— Мы все здесь.
— Тебя как зовут?
— Леня.
— Хорошо, Леня. Сколько боевиков на блокпосту?
— Шестеро. Иногда приезжают еще двое. Сейчас их там нет.
— В усадьбе приходилось бывать?
— У шейха? Приходилось, ети его в бороду! Дрова пилили.
— Охрана там большая?
— Человек восемь.
— Вояки?
Леня понял вопрос правильно.
— Как из говна пуля. Одно слово — арабы, — он замолчал и вдруг
добавил, — Я им однажды гембель учинил.
— Что, что? — Полуян не понял, о чем собирался сказать солдат.
— Ну, шухер устроил. Они у меня до утра бегали, как ошпаренные.
— Ты скажи, что сделал?
— Пригнал в усадьбу баранов. У них тут же сработала сигнализация, и
арабы очумели. Хай аж до утра стоял!
— Ну, молоток!
Полуян сразу понял, сколько возможностей таит в себе сообщение Лени.
— Откуда взялись бараны?
— У шейха своя отара. Ночью она в кошаре. Овцы и три коня.
— Охрана есть?
— Один чабан. Мухаммад. Днем еще держится, а вечером ширяется. И до
утра — под кайфом.
— Спасибо, орлы. Теперь вы свободны. До границы с Грузией здесь не
более десятка километров. Их можно проползти даже на пузе. Так что ноги в
руки и — вперед! Оружие возьмите с собой. На границе сдайте его грузинам и
сразу, ничего не ожидая, заявите, что требуете убежища.
— Нет, — сказал Леня, — лучше уж мы с вами.
— Мы от вас не уйдем, — поддержал товарища рыжий.
Полуян понимал, что предложение сделано отнюдь не из вежливости или от
желания продемонстрировать вспыхнувший героизм. Плен влияет на людей двояко.
Слабых душой он ломает, закрепляет в их характерах потребность
беспрекословного подчинения победителям. У сильных укрепляет ненависть,
стремление сопротивляться, порождает нестерпимое желание рассчитаться за
перенесенные унижения, боль и лишения. Все трое, без сомнения, горели жаждой
мщения. Такие обычно дерутся яростно и в бою оказываются безрассудно
храбрыми: страх смерти в них бывает мертв..
Но принять на себя ответственность за судьбу троих ребят Полуян не мог.
— Нет, мужики. Я признателен вам за готовность помочь, но ваша помощь
нам теперь не нужна. Мы здесь свое дело сделаем и уходим в горы. А у вас ни
одежки, ни обуви...
Он протянул ребятам ладонь.
— Вот моя рука, и вперед!
21.
И вот настал момент решающих действий...
В полном составе они вышли на южные склоны горы Цузункорт. Боевики,
занимавшие блокпост, судя по всему, после взрыва базы были готовы к
появлению диверсионной группы, но никак не ожидали, что она подойдет к ним с
юга, Боевики знали, что федералы не любят карабкаться по горам. Они скорее
всего, должны были бы подойти с севера, спустившись с хребта Кюрелам где нет
таких отвесных круч. Поэтому позиция для их встречи была избрана и
подготовлена соответственно. Деревья, росшие на южных склонах за спинами
боевиков, не позволяли им видеть цели. Сектора обстрела оказались не
расчищенными.
Полуян махнул рукой, подавая команду группе рассредоточиться влево.
Пять минут спустя стрелки заняли прекрасную позицию, с которой
просматривались стрелковые ячейки боевиков, выложенные полукругом
брустверами из камней. С южной стороны, где расположилась группа, ячейки
были полностью открыты. В устье потока, впадавшего в речку Мешехи, виднелся
бетонный колпак. Его чеченцы даже и не пытались маскировать, поскольку
появление артиллерийских орудий в этих местах вряд ли стоило ожидать. Зато
под обстрелом пулеметчика или гранатометчика, находившегося в укрытии,
оказывалась вся узкая щель, по которой текла Мешехи до самого ее впадения в
Аргун.
У центральной ячейки на склоне собрались в кружок пятеро бородачей.
Шестой безвылазно сидел у пулемета в бетонном укрытии. Здесь, в глубоком
тылу, надежно прикрытые горами со всех сторон, никто из них не чувствовал
для себя опасности. Изредка прилетавшие сюда штурмовики и вертолеты
федеральных войск мелким оборонительным позициям боевиков не угрожали. Для
бомбежки они выбирали крупные объекты и дорогу, проложенную по ущелью Аргуна
в сторону дружественной Грузии.
Боевики о чем-то оживленно беседовали. Двое из них курили.
Стрелять в людей, спокойно сидевших и дымивших сигаретами, по канонам
рыцарства и гражданской морали неудобно. Однако война в двадцатом веке не
придерживалась добродетелей и не руководствовалась велениями чести и
совести. "Иду на Вы!" — это история. Более того, история весьма
сомнительная.
Все, кто взял на прицел беззаботно куривших боевиков, знали: промахнись
ты, они уже не промахнутся.
Все ждали одного: выстрела Тарана, которым тот должен был снять
боевика, укрывшегося в колпаке. Даже оставшись один, он мог сорвать хорошо
продуманную акцию.
Таран, заняв позицию, первым делом расчистил сектор обстрела. Он знал,
как нервируют стрелка, казалось бы, незначительные мелочи — сучья,
мотающиеся перед глазами, камни, оказавшиеся на линии прицеливания и
отвлекающие взгляд. Чистая линия визирования цели — одно из важных условий
меткого выстрела.
Таран напряженно всматривался в прицел. Пулеметчик был надежно прикрыт
толстым слоем железобетона, и в амбразуре лишь изредка появлялась его спина,
обтянутая бронежилетом. Конечно, лучше всего было бы подловить его, когда он
выглянет в амбразуру, но время шло, а этого не происходило.
Солнце близилось к полудню. Боевики, исправно соблюдая обряды, уже
дважды совершили намаз. Три раза в колпаке сменялись пулеметчики, но ни разу
при смене оба одновременно не выходили из укрытия.
Приходилось терпеливо ждать.
Наконец пулеметчик в бронеколпаке чуть нагнулся. Таран в прицел увидел
его горло, не прикрытое защитным жилетом.
Пятеро боевиков, коротавших время за разговорами, выстрела не услышали
и потому не поняли, что произошло. А возможности выяснить в чем дело, им уже
и не дали.
Бритвин попал точно в ложбинку на затылке араба, который направился к
бронеколпаку на смену пулеметчику. Моджахед умер раньше, чем успел взмахнуть
руками. Он рухнул, как подрубленный, на камни лицом.
Полуян срезал третьего моджахеда, который первым среагировал на падение
товарища. Тот вскочил, чтобы броситься на помощь упавшему, когда пуля
ударила ему в позвоночник.
По одному выстрелу затратили на свои цели Резванов и Столяров.
Только Ярощук сделал два выстрела. Его моджахед в момент первого
нагнулся за автоматом, и пуля прошла мимо. Вторая нашла цель.
Главное, чего добивался Полуян, было сделано: над ущельем не прозвучало
ни одного громкого выстрела. Оружие, которым пользовалась группа, имело
надежные, заводского производства, глушители. Догадайся хоть один из
моджахедов пальнуть хотя бы в воздух, звуки стрельбы долетели бы до усадьбы
шейха и там на них обязательно отреагировали бы.
Но никто не пальнул.
Над полем боя, над ущельем царила тишина, а в поднебесье, никем не
потревоженный, раскинув крылья, широкими кругами парил орел.
Убрав трупы, группа разделилась на две части.
Полуян, Столяров и Ярощук остались на блокпосту, чтобы к ночи выйти в
тыл усадьбы шейха. А Резванов, Таран и Бритвин кружным путем направились
через горы к кошаре, куда на ночь пастух Мухаммад пригонял отару.
22.
В сумерках чабан Мухаммад Рахим загнал овец в загон, а и сам сел на
плоский камень, чтобы растереть болевшую ногу. В последнее время судороги
все чаще сводили икры даже в состоянии покоя. Боль при этом случалась такая,
что темнело в глазах и хотелось выть по-волчьи, тоскливо, во весь голос.
Чтобы смягчить страдания, приходилось вскакивать с ложа и вставать, перенося
вес тела на болевшую ногу. Тогда судорога медленно уходила, но икра в том
месте, которое только что нестерпимо болело, еще некоторое время ныла,
словно потревоженный зуб.
Стараясь предупредить рецидивы болезни, Мухаммад, находясь на посту,
периодически присаживался и массировал икры, крепко сжимая, растирая и
поглаживая их.
Вот и сейчас он устроился у стены овечьего загона, положив на колени
автомат и накинув на плечи развернутый спальный мешок. Из-за зазубренных
скал, далеко на востоке, медленно поднималась луна. Небо, темное и холодное,
опоясывала серебристая лента Млечного пути. Внизу лежала тихая долина. Над
ней, выползала из щели, по которой протекала река, серая пелена тумана.
Мир, свободный от людей, от суеты, которая наполняет их жизнь, казался
удивительно спокойным и умиротворенным.
Внезапный шум за спиной, заставил чабана вздрогнуть. Но он не успел
даже привстать: крепкие руки повалили его, прижали к земле.
Чабан — пролетарий отгонного скотоводства — был единственным, кто
остался живым в этот день после встречи с группой Полуяна. Связав, его
оставили ночевать в кошаре. И он лежал до утра, мучаясь оттого, что не успел
принять дозу, ставшую для него необходимой...
Ровно в двадцать три пятьдесят обе части группы вышли на исходные
позиции. Полуян включил рацию.
— Мы готовы, — сообщил он и подал команду. — Первый, гони!
— Пошли! Пошли!
Таран ожег плетью гнедого коня, которого держал в поводу, затем стегнул
рыжего.
Кони помчались в сторону дома.
Проследив за ними несколько мгновений, Бритвин бросился вправо, добежал
до тутового дерева, упал за него и приготовился к стрельбе.
Со стороны дома послышался топот нескольких пар ног. Это к стрелковым
ячейкам устремилась охрана. Значит, сигнализация сработала четко.
— Второй, гони!
Резванов взмахнул палкой и начал лупить по спинам баранов, сбившихся в
тесную кучку. Бараны беспорядочно заметались, но Резванов, словно опытный
чабан быстро управился с ними, сгрудил и направил в сторону дома.
— Гэй, гэ-гэй! Пошли! Пошли!
Еще несколько взмахов палкой, и бараны поняли, что от них требуется.
Дробно стуча копытцами по каменистому грунту они гурьбой помчались к
усадьбе.
И опять из особняка выбежала группа охранников. Она спешила к ячейкам
северного сектора.
Резванов швырнул в их сторону гранату и укрылся за камнями развалин.
Полуян, Столяров и Ярощук уже были у забора, ограждавшего участок со
стороны гор.
Столяров осмотрел мачту антенны.
— Бетон, армированный сталью. Такую можно повалить бампером грузовика,
но мы это сделаем взрывом.
— Ой, Константин! — тяжело вздохнул Полуян. — Что если эта бандура
рухнет, да не в ту сторону? Тогда наше дело — труба!
— Мы эту заразу положим, как надо.
Столяров раскатал колбаску из пластида и старательно, что-то бурча себе
под нос, прилепил ее к столбу. Осмотрел работу и спросил:
— Даю?
— Давай!
Столяров поднес зажигалку к срезу шнура и выбил пламя. Пороховая
сердцевина вспыхнула. Огонек с треском рассыпал искры в сторону и побежал к
заряду.
Расчет Столярова оказался верным. Бухнул взрыв. Столб качнулся.
"Зараза, — подумал Полуян с тревогой, — сейчас по закону подлости..."
Но закон подлости и тут не выстоял.
Мачта, как сломленная ветка, с тугим стоном обрушилась в сторону
усадьбы. Ее макушка с тарелкой упали на хозяйственную пристройку. Громко
затрещала лопнувшая от удара черепица, но выстрелы, гремевшие со стороны
фасада, отвлекали внимание от непонятного хруста.
— Командир, так сойдет?
Столяров видел, что дело сделано ювелирно, но ему хотелось услышать
оценку.
— Круто! — Полуян поднял вверх большой палец. — Пошли!
Он первый лег грудью на мачту, оплел ее ногами и пополз вверх.
С пристройки Полуян дотянулся до нижнего края балкона. Ухватился за
деревянные резные балясины, отжался на руках и перемахнул через перила.
Дверь в комнату была закрыта изнутри. Подпрыгнув, Полуян выбросил
вперед правую ногу и, прицелившись чуть ниже дверной ручки, всем весом тела
впечатал ботинок в филенку.
Дверь распахнулась. Верхнее стекло, зазвенев, вылетело из гнезда и
рассыпалось осколками по полу. Полуян, стеганув очередью по потолку, прыгнул
внутрь.
Это была большая просторная комната с полами и стенами, сплошь
покрытыми дорогими коврами. Низкая софа помещалась у стены слева от двери.
Над софой висели две сабли, сложенные крест накрест остриями вниз. У софы
стоял маленький резной столик с серебряным кувшином кальяна. Ни полок с
книгами, ни картин, ни фотографий на стенах.
За дверью, которая вела в коридор, раздался шум. Полуян быстрым
движением сорвал с ковра одну из сабель и прижался к стене.
Дверь распахнулась и в комнату ворвался охранник с большой черной
бородой, из-под которой от подбородка к носу тянулся кривой, похожий на
полумесяц шрам. В руках он держал изготовленный к стрельбе автомат.
Увидев Полуяна, он на миг замешкался на пороге. Этого Полуяну хватило
для принятия решения.
Сперва, едва эфес шашки оказался в руке, его подмывало желание рубануть
"духа" по голове, как это делают лихие кавалеристы в кинофильмах о войнах
далеких лет. Однако он избежал соблазна. Удар саблей, сделанный неумелой
рукой, можно сравнить с ударом тяжелой палкой. Еще в военном училище Полуян
пробовал рубить шашкой лозу, но самое большее, что ему удалось — согнуть
или надломить ее. А ведь после удара настоящего кавалериста на обеих частях
срубленного прутика обнаруживаются ровные срезы.
Поэтому Полуян не занес клинок над головой. Он просто отвел руку назад
до упора и со всей силой выбросил острие шашки вперед, целясь в пупок.
Удар оказался сокрушающим. Клинок пробил ткань и вонзился в живот.
Бородатый моджахед вытаращил глаза, широко открыл рот, уронил автомат и
схватился обеими руками за лезвие клинка.
Полуян, не выдергивая шашки, толкнул ее вперед. "Дух" потерял
равновесие и рухнул на спину, согнув ноги в коленях, с сабле торчавшей из
его живота.
Полуян быстро сменил магазин автомата и вскочил в следующую комнату.
Там он и увидел шейха.
Абу Бакр — клювоносый, козлобородый недомерок --метр пятьдесят ростом
и сорок пять кило весом, не больше — был палачом. Он никогда не боялся
крови и получал удовольствие от чужих страданий. Он умел посылать в бой под
знаменами ислама других людей, но сам никогда не был бойцом. Поэтому при
виде Полуяна его выпуклые рачьи глаза в ужасе застыли. Чего-чего, а увидеть
русского в этот час в своем собственном доме, окруженном мюридами,
обустроенном хитроумными системами сигнализации и минными заграждениями, он
не ожидал.
Шейх Абу Бакр относился к тому типу людей, в которых религиозный
фанатизм воспитал подлинное безразличие к смерти. Шейх ее в самом деле не
боялся. И чем больше он рисковал собой, тем, как ему казалось, Аллах все
дальше отводил от него угрозы.
Большинство людей в самых разных обстоятельствах думают о кончине,
боятся ее и в самых сложных ситуациях следуют инстинкту самосохранения. Абу
Бакр настолько пренебрегал опасностями, что многие из тех, с кем он имел
дело, считали его заговоренным.
Ярощук уже стоял рядом: он знал — потребуется перевод.
— Мне кажется вы не дурак, — Абу Бакр подумал, как ему лучше назвать
русского: мистер, амер или эфенди. Остановился на втором. — Вы не дурак,
амер. Вокруг мои люди. Вам отсюда не уйти.
— Не беспокойтесь, шейх. Сколько бы правоверных ни оказалось рядом,
они не смогут удержать грешную душу, если она рванется к Аллаху.
— Я не боюсь этой встречи, — гордо заявил Абу Бакр. — Поистине мы
принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! — Инна ли-Ллахи ва инна иляй-и
раджи уна!
— Воистину гордыня порождает заблуждения, — Ярощук сокрушенно
вздохнул. — Я постараюсь сделать так, чтобы Аллах, увидев вас, сплюнул и
отвернулся.
Он подошел к шейху и набросил сыромятный ремешок на его шею.
— Вот так мы и пойдем дальше.
Он затянул ремешок. Руки шейха, уже скованные наручниками, не могли
найти опоры, и Абу Бакр закрутил головой, пытаясь хоть немного ослабить
давление на горло. Но это не удавалось. Он захрипел, глаза и без того
выпуклые, стали вылезать из орбит. Мир тускнел и цвета его быстро блекли. В
кишечнике вдруг противно заурчало. Обильная пища, которую шейх уже в
достаточной мере переварил, рванулась вниз в поисках выхода.
Ярощук ослабил петлю.
— Дышите, эфенди, дышите! Пока. А если те, кем вы нас пугаете,
попробуют вас выручить, я выпущу вашу бессмертную душу через ваши же
обосранные штаны. Уверен, Аллаху она не понравится и он от вас отвернется.
Вжимая в затылок шейху ствол пистолета, локтевым сгибом притягивая его
за шею к себе, Ярощук вывел Абу Бакра в гараж.
Полуян открыл дверцу "мерседеса", сел за руль, вставил ключ в замок
зажигания. Распахнул заднюю дверь. Ярощук забрался внутрь и втянул за собой
шейха. Стартер тонко запел и тут же бесшумно заработал двигатель.
Машина вырвалась из гаража в темную ночь. На выезде из ворот гаража
Полуян включил фары. Из-под колес в разные стороны шарахнулось несколько
человек. Но вдогонку не прозвучало ни одного выстрела: охрана, видимо, уже
знала, что налетчики захватили шейха с собой.
Как и предполагалось, погоня увязалась сразу. Из-за дома на дорогу
вырвался "КамАЗ", который при начале атаки было решено не сжигать, чтобы не
освещать поле боя.
Полосуя фарами темноту ночи, грузовик несся за легковушкой, словно
забыв об опасности горной дороги.
Проскочили круглый валун, нависавший слева над руслом реки. Значит, в
ста метрах впереди лежала первая мина.
Полуян притормозил.
— Всем в гору! Шейха с собой! Хвост беру на себя.
Ярощук крюком правой руки сжал шею Абу Бакра, вытолкнул его из машины и
волоком потащил в расселину.
За ним и держа автомат наизготовку бросился Столяров.
Дверцы "мерседеса" тут же захлопнулись. Двигатель взревел во всю
сумасшедшую мощь. Расшвыряв колесами каменную крошку, машина сорвалась с
места.
Секундами позже из-за поворота на бешенной скорости вырвался "КамАЗ".
Боевики, стоявшие в кузове плотной кучкой, палили в воздух из автоматов.
Огненные струи трассеров расчерчивали небо косыми линиями.
Дальше по дороге ехать было нельзя. Полуян сгруппировался и повернул
руль влево.
"Мерседес" резко накренился и некоторое время бежал, прижимаясь левыми
колесами к каменному завалу вдоль края дороги. Стальные колпаки скрежетали и
сыпали в стороны пучки искр. Потом машина резко дернулась и, опрокидываясь
на бок, в свете фар "КамАЗа" показала свое грязное брюхо, под которым бешено
вращался карданный вал.
Глухо охнув при ударе о камни, "мерс" перевернулся и, вращаясь через
крышу, переваливаясь с боку на бок, покатился по крутому склону к шумевшей
внизу реке.
Мир за лобовым стеклом закрутился в бешеном ритме, все вокруг стало
одноцветно черным. Изредка машина врывалась в кустарники, и стебли с хрустом
хлестали ее по бокам и стеклам.
Временами, налетая на препятствие, которое становилось трамплином,
"мерседес" подскакивал, пролетал какое-то расстояние по воздуху и снова
гулко грохался на камни. При одном из таких ударов сила инерции вырвала
лобовое стекло из гнезда, свернула его и отбросила в сторону. В салон
ворвался свежий ветер, пахнувший рекой, а по лицу хлестанула колючая
каменная крошка.
Машина рухнула в воду. Поток, встретив неожиданное препятствие,
забурлил, вода вспенилась и поволокла "мерс" вниз по течению.
"КамАЗ" остановился. Боевики выпрыгнули на дорогу и с обрыва смотрели,
как бурлящие струи тащат за собой, перехлестывают и заливают машину...
"КамАЗ" проехал вперед и начал разворачиваться.
И тут оранжевое пламя вырвалось из-под его колес. Взрывом тяжелую
машину приподняло вверх, качнуло. Заваливаясь на бок, грузовик со скрежетом
сорвался в Аргун...
Полуян выбрался на берег и первым делом снял каску, в которую, как в
котелок, набралась вода. Посидел на скользких холодных камнях, потирая
колено. Обо что и когда он его разбил, вспомнить не удавалось.
Некоторое время спустя, он выбрался на дорогу.
На месте, где взорвался грузовик, еще дымила разлившаяся солярка. Со
склона ему поморгали фонариком.
Дальше группа двинулась пешком.
До границы оставалось не более часа пути.
На одной из остановок, которые делались для того, чтобы осмотреться,
Абу Бакр опустился на колени и стал бормотать слова молитвенного проклятия в
адрес врагов. Ярощук прислушался.
— О, Аллах, — бубнил шейх, — ниспославший писание и скорый в
расчете, нанеси поражение этим людям, о, Аллах, разбей и потряси их!..
Когда он кончил молиться, Ярощук сказал:
— Вряд ли эта молитва дойдет до ушей Милосердного. Аллах стоит на
стороне справедливых.
Абу Бакр посмотрел на Ярощука внимательно.
— Ты — мусульманин, — сказал он негромко, даже не спрашивая, а
утверждая. — Помоги мне, а я помогу тебе.
— Нет, — сказал Ярощук, — помоги себе сам, если сможешь. — И
закончил словами Корана: — "Пришла Истина и Ложь отринута. Лжи суждено было
поражение".
Абу Бакр замолчал.
23.
Горы южной Чечни плавно, без видимых отличительных признаков,
переходили в горы северной Грузии.
В стороне от торной дороги возвышались старинные сторожевые сооружения,
выложенные из сырого камня — серые монументы войнам прежних времен.
Еще издалека Полуян заметил группу вооруженных людей, стоявших поперек
дороги. Это их встречали грузинские пограничники. Среди них заметны были
несколько штатских лиц. В одном из них Полуян без труда узнал Меира Бен Ари.
Значит, их ждали.
Затормозив на подъеме, Полуян вылез из "Урала" и пошел к встречавшим
пешком. Не доходя метров десяти до них, остановился.
— Где тут линия границы? — спросил он. — Эта? Тогда, мистер Бен Ари,
я позволяю вам войти в Россию.
Грузин-пограничник в майорских погонах посмотрел на русских с
недоумением.
— Почему вы не хотите идти к нам? Мы приготовили угощение. Немного
посидим. Здесь глухие места и мы рады гостям. Проходите.
— Спасибо, майор, — Полуян дружески улыбнулся, — но я вынужден
оставаться в России. Еще в Москве военный атташе Грузии батоно Окропиридзе
предупредил, что на вашей территории нас разоружат и интернируют.
— Дедес шенес проч, могитхан! — Майор выругался по-грузински, это
было ясно по выражению его лица и интонации, хотя смысл остался непонятным.
— Тогда разрешите мне ступить на вашу землю?
— Будьте добры, майор! Прошу!
— Майор Долидзе, начальник заставы, — представился грузин и отдал
честь Полуяну. Тут же повернулся в свою сторону и крикнул, — Кукури! Неси
вино! Мы здесь выпьем за дружбу!
К ним подтянулись остальные члены группы. Солдат-грузин принес
небольшой деревянный бочонок и глиняные пиалы.
Майор сам разлил вино.
— Прошу, товарищи!
— "Киндзмараули"? — спросил Таран, понюхав вино.
— Далось вам киндзмараули, — с видом знатока сказал Полуян. --
Насколько я знаю, из всей грузинской кислятины генералиссимус Сталин
предпочитал "Атенис мцвани".
— Бог ты мой! — ахнул Долидзе. — Какие люди! Какое знание! Нет,
генацвали, это всего только маджари. Прошу выпить за знакомство!
Вино понравилось всем.
— Еще по одной? — предложил Долидзе, но Полуян остановил его.
— Знакомство мы уже закрепили. Теперь нужно закончить деловую часть. Я
прав, мистер...
Бен Ари понял, что Полуян затрудняется назвать его по имени, поскольку
не знает, как его именуют здесь, в Грузии.
— Бен Ари, — подсказал он. — Здесь я с официальным визитом.
Все сразу встало на свои места.
— Мистер Бен Ари, условия, которые были обговорены при встрече в
Москве, нам удалось выполнить полностью. Мы встретили человека, имя которого
было названо вами, и препроводили его сюда...
Бен Ари улыбнулся.
— Полковник, можете ставить дипломатию. Майор Долидзе в курсе наших
дел.
— Тогда все проще. Я думаю, вам надо принять у нас шейха и побыстрее
отсюда...
Полуян вдруг замялся, а потом и засмеялся.
— Уматывать, — закончил за него Долидзе. — Я тоже так думаю,
простите за откровенность. С этим шейхом у нас еще будут заботы...
Полуян кивнул Тарану.
— Приведи шейха, — он посмотрел на Бен Ари. — Прошу прощения, товар
немного с душком...
— Господин Васильев...
Полуян улыбнулся. Дипломат не забыл, как он представился в Москве
Вахтангу Окропиридзе, и назвал его именно этим именем. Бен Ари протянул
Полуяну закрытую на молнию барсетку.
— Здесь все, что завершает наш контракт. Простите...
Он взял Полуяна под руку и отвел в сторону.
— Игорь Васильевич, если со мной что-то случится, в сумочке вы найдете
визитку Аарона Гольдберга. Он в курсе всех наших дел и вы доведете с ним до
конца финансовые дела. Теперь еще. Не обижайтесь, но я скажу, что тем, кто
воюете с чеченскими формированиями на фронте, вряд ли доведется увидеть в
плену террористов масштаба, которого взяли вы.
— Хотите сказать, что у Басаева и Хаттаба калибр поменьше?
— Нет, имею в виду другое. Террорист, убивший одного человека, столь
же гнусен, как и убийца ста других. Просто и Басаеву, и Хаттабу позволят
скрыться, в крайнем случае просто тихо убьют. До суда, как то сделаем мы,
дело не доведут. Даже Масхадову этого бояться не стоит.
— Вы уверены?
— На девяносто процентов. Чеченский терроризм подготовила, вскормила и
вооружила российская власть. Значит, и суд неизбежно дойдет до этой истины.
Но кто же ему такое позволит? — Бен Ари пристально посмотрел на Полуяна. --
Надеюсь, вы понимаете, что как дипломат я вам такое говорить не должен. Но
как солдат солдату...
— Я именно так все и понял.
Они вернулись к группе. Долидзе вновь наполнил пиалы.
— Мистер Бен Ари, — сказал Полуян, — я надеюсь, вы будете моим
свидетелем.
— Простите, господин Васильев, в чем?
— Если власти Грузии предъявят России претензии за нарушение нашей
группой государственной границы, я надеюсь, вы подтвердите: девственная
чистота суверенной грузинской земли не была тронута.
— Товарищ Васильев! — майор Долидзе сделал обиженное лицо. — Зачем
вы так? Я, кажется, не давал причины подозревать меня в двойной игре.
— Майор, давай без обиды. Я в первую очередь думаю о тебе. Мы уйдем, а
на тебя доброжелатели накатают телегу, что ты позволил нам здесь
бесчинствовать. Мне бы этого очень не хотелось.
— За дружбу! — поднял кружку Долидзе. — Жду, когда здесь появятся
русские коллеги. Будет с кем раздавить бутылочку.
Они выпили.
— Ты что-то хотел сказать? — взглянув на майора Долидзе, спросил
Таран.
— Хотел. И скажу. Только лучше отойду на свою территорию. Для
предосторожности.
— Зачем? --не понял Таран.
— Затем, что ты мужик здоровый, с тобой не сладишь. Не дай бог
обидишься еще. Чего доброго кулаком махнешь. А я на своей территории я под
защитой самого демократического в мире грузинского закона.
— Ну ты даешь! — усмехнулся Таран. — У нас для таких случаев
покупают дамские прокладки с крылышками. С ними можно чувствовать себя в
безопасности в любом месте. Впрочем, давай, отходи.
Долидзе сделал несколько шагов назад, отошел за линию, которую не
условно обозначил как границу двух государств.
— Теперь говори, — предложил Таран.
— Говорю, дорогой, говорю. — Долидзе выглядел вполне серьезно. — Чем
больше о вас, русских, думаю, тем больше убеждаюсь, что Россию и в самом
деле умом понять нельзя. Каждый из вас по отдельности человек умный. Но все
вместе вы никогда не понимаете своих интересов, своей выгоды. Вот диктатор
товарищ Сталин бескровно и тихо решил для России проблему Чечни. Вы Иосифа
Виссарионовича за это обгадили. Потом ваши демократические президенты все
поставили на прежние места, опять создали чеченскую проблему и стали ее
решать со стрельбой и жертвами. Пустили кровь не только чеченцам, но и
своим. А вы в полном душевном равновесии называете это демократией. Вот и
пойми вас умом...
— В чем-то ты прав, майор, — согласился Таран, — но потому что
стоишь сейчас на своей территории. На нашей ты бы этого не сказал.
Понимаешь, в чем разница?
— Потому я и ушел к себе. В нашу грузинскую демократию. А если захочу
сказать правду и о ней, сделаю шаг в вашу сторону...
Они оба расхохотались.
Полуян слушал их беседу вполуха. Он смотрел на горы, в сторону, с
которой они не так давно пришли сюда.
Глубокая щель тектонического разлома разделила монолит каменной тверди
гор на две части. Дна пропасти не было видно. Снизу, поднимаясь, клубился
молочный туман. Луч солнца, уползавшего за зубчатый гребень хребта,
окрашивал испарения в красные цвета, и, казалось, провал заливала густеющая
кровь.
Полуян прикрыл глаза и медленно отвернулся.
Он не боялся ни высоты, ни крови. Его не пугала глубина багрово
дымившейся пропасти. Его пугало другое.
В красноте глубокой щели он увидел образ живой раны земли.
Здесь, по горам Чечни, пролег разлом, разорвавший на части его страну.
Ту, которую одни называют "этой страной", другие гордо именуют державой, за
которую им обидно, но не делают ничего, чтобы устранить причины этой обиды.
Эту трещину, этот разлом видели все, беспокоила они многих, беспокоила
по-разному, но самым страшным было то, что образовали разлом не
тектонические силы, а старания тех людей, которые в великой России считали
себя великой властью и потому для еще большего собственного возвышения
кололи державу на части, чтобы пролив кровь, соединить осколки воедино и
прослыть собирателями земель, великими президентами, политиками,
полководцами.
Однако кровь лишь тогда что-то соединяет, когда она пролита за
справедливое дело. Во всех других случаях кровь делает людей убийцами,
подельниками, врагами-кровниками.
Уйдет солнце и цвет дымящегося тумана в щели изменится, но трещина,
разделившая земли России еще долго будет кровавой.
Он посмотрел на своих людей. Их было всего шестеро. В руках каждого
находились судьбы своя и всех товарищей. Они прошли через хребты, преодолели
перевалы, пробрались над пропастями и провалами, переправились через реки,
обошли камнепады, выдержали испытания огнем и боями, но остались живы,
обеспечили себе не роскошную жизнь олигархов, но вполне достаточное
существование профессионалов.
Почему же это не могут сделать миллионы граждан, по отдельности
самодеятельные и разумные, которые в толпе становятся стадом? Почему? Кто
может на это ответить?
24.
Со стороны ледников Тебулосского хребта над землей волнами покатился
рокочущий звук. Он пульсировал, отражался от скал, но сила его нарастала и
рев приближался.
Все повернули головы в сторону, откуда набегала звуковая волна. И вдруг
Бритвин, вскинув руку вверх, указал пальцем в сторону седой вершины горы
Муцо:
— Вертолеты!
И ту же из-за зубчатой кромки хребта, сверкая сабельным блеском несущих
лопастей, словно подброшенные невидимой силой, в голубой простор чистого
неба вырвались сразу три вертолета.
Два Ка-50 — "Черные акулы" — с типично скошенными вниз мордами
океанских хищников, с цилиндрическими кассетами ракет под короткими
крыльями, яростно полосуя соосными винтами горную синь, пронеслись над
головами людей и разошлись в разные стороны.
А из узкого промежутка между двумя скалами с ревом вынеслась тень
"крокодила" — вертушки МИ, трудяги пятого океана.
— Все, — сказал Полуян, протягивая руку Бен Ари. — За нами приехали.
Мы уходим.
Тем временем "Черные акулы", развернувшись над Цузункортом и Кюреламом,
опустили вниз хищные морды и ощетинились иглами серого дыма.
Ракеты, сорвавшись с направляющих, вонзились в невидимые цели в ущелье
реки Мешехи.
Тяжелый грохот взрывов вырвался из-за скал и прокатился над горами.
Едва группа погрузилась, "Мишка" сорвался с места, круто накренился и
взял курс на восток.
Они улетали.
— Все, мужики, — сказал Полуян, — надоели вы мне все до едерной
матери. Как хотите, а я буду спать.
Он опустился на ходивший ходуном пол, подсунул под голову вещевой мешок
и вытянул ноги.
— Игорь, — тронул его за плечо Ярощук. — Что с тобой?
— Все, все, меня не-е-ет. Я сплю...
