Александр Щелоков. День джихада
страница №3
...пределенном командиром, скакнул в бездну первым.Приземлился не очень точно — в полуметре от центра мишени.
Расцепил замки, снял парашют и глянул вверх — кто там летит за ним?
Глянул и замер в оцепенении. Вниз падал десантник со "схлопнувшимся"
парашютом. То летел навстречу гибели Салах Мадуев. Он несся вниз, раскинув
руки, а за ним кишкой тянулся бесполезный живому человеку шелковый хвост.
— Стол! — Полуян впервые в жизни ощутил в себе командирскую строгую
волю. Голос его прозвучал в напряженной тишине громко и властно. И сразу,
как ни странно, ему подчинились даже двое офицеров, стоявших рядом. Замысел
курсанта третьего курса поняли сразу все.
"Стол" — длинное брезентовое полотнище, которое расстилали на земле
для укладки парашютов, — мог смягчить удар падения. Пожарники натягивают
брезент, чтобы кто-то мог выпрыгнуть на него из окон горящего дома. Почему
же нельзя попробовать этот метод в данном случае?
Два десятка рук подхватили стол, растянули, бросились с ним бежать к
месту, куда падал парашютист.
Говорят, что многие люди, оказавшиеся в положении Салаха, достигают
земли уже мертвыми. Сознание неизбежной гибели парализует чувства и волю.
Сердце не выдерживает ужаса. И... останавливается.
Салаху не на что было надеяться, но он ни на миг не закрывал глаза.
Ветер бил в лицо, свистел в ушах. Земля, огромная и зеленая, быстро
набегала, покачиваясь из стороны в сторону.
Салах вдруг заметил людей, бежавших по полю к месту, куда его несло. Он
увидел полотнище, которое тащили товарищи. И понял, что собираются сделать
ребята. Понял и стал помогать им, движениями рук и ног корректируя точку
падения.
Он угодил точно в середину туго растянутого "стола". Правая нога
пробила жесткую ткань. Удар опрокинул Салаха на спину. Несколько курсантов,
старательно растягивавших брезент, пообломали ногти, но полотнища из рук не
выпустили.
— Во, блин! — Салах ошарашенно глядел на товарищей. — Ну, я прыгнул,
ребята!
Прямо из училища Полуяна и Салаха Мадуева направили в Туркестанский
военный округ. И после краткосрочной прожарки на каракумском солнце обоих
отправили командирами взводов в Афганистан. Там в одном из рейдов Салах
отдал долг приятелю.
Два взвода — старшим группы назначили Полуяна — получили задание в
пешем порядке перевалить через скалистый хребет Сейяхкерм и усилить роту,
державшую скальный проход.
Ночь первого дня пути застала взводы в горах. Устроились на ночевку на
голых камнях. Утром Полуян пробудился от холода, открыл глаза. Над ним
стояло небо, усыпанное угасающими звездами. Ветер, обдувая лицо, шевелил
волосы и путался в усах, отчего все время хотелось чихнуть. Полуян облизал
губы, обожженные солнцем, и ощутил соль, выступившую на верхней губе.
Хотелось пить.
Он присел, обхватив колени руками, огляделся. Его солдаты лежали на
камнях, образовав нечто вроде ритуального круга. Каждый заранее лег так,
чтобы при нужде создавалась позиция, пригодная для круговой обороны. У
гребня, скрываясь в тени утеса, маячил часовой. По фигуре Полуян узнал
ефрейтора Божкова. Одобрительно подумал, сколь удачно назначил человека на
последний, самый трудный этап караула. Божков — мужик двужильный, как
телефонный провод: тонкий, а порвать не порвешь — основа стальная.
Взяв автомат и махнув рукой часовому, чтобы не беспокоился, Полуян
двинулся вверх по крутому хрусткому склону. Тревожить людей, будить Мадуева
не стал. Знал, как дорога каждая минута сна, выпадающая ненароком солдату.
Ведь спят-то они вполглаза.
Из-за далеких хребтов сочился бледный свет. Туман в лощинах быстро
редел, расползался клочьями. Постепенно все явственнее прочерчивались
контуры каменных утесов, седловина между ними. Небо распахивалось,
раскрывалось над миром новым днем войны.
Чем выше поднимался Полуян, тем шире становился обзор. От камней,
остудившихся за ночь, тянуло холодком.
Взобравшись к седловине, Полуян залег и достал бинокль. Приближенный
мощной оптикой, дальний склон словно надвинулся на него тяжелой массой.
Круча взмывала рыжими уступами, которые вырубили в скалах ветры и резкие
перепады температур. За дальним гребнем вздымались хрустальные вершины
могучего Гиндукуша.
Внизу, метрах в сорока ниже того места, где лежал Полуян, темнела чаша
родника, обвалованная камнями. Желание напиться стало нестерпимым. Не
обнаружив ничего подозрительного, Полуян спустился к источнику. На всякий
случай держал автомат наизготовку.
Сначала Полуян заметил темное пятно под кустом терновника. Пятно по
цвету отличалось от грунта вокруг. Подойдя к кусту, Полуян присел и начал
принюхиваться. Запах табака, который он поначалу ощутил как слабое
дуновение, вдруг стал гуще и резче. Приглядевшись, Полуян заметил под кустом
белое пятнышко, светившееся под колючей ветвью. Вынул нож, ткнул лезвием в
землю и выковырнул недокуренную сигарету с золотистой каемкой на фильтре.
Теперь Полуян понял и значение темного пятна у куста. Кто-то, куривший
европейские сигареты, топтался на камнях, справляя малую нужду.
Стараясь ничем себя не обнаружить, Полуян ушел за гребень. Он даже не
попробовал воды, которая так соблазнительно журчала в чистом каменистом
ложе.
Солдаты поднялись по команде мгновенно. Без шума и разговоров. Не
туристы — разведчики, тени гор. Выглядели все достаточно свежими — сон
стряхнул усталость, разбудив в каждом свирепый голод и желание двигаться.
— Завтракать некогда. Пожуйте галеты. Проверьте оружие.
Подошел Салах. Полуян рассказал о следах, обнаруженных за гребнем.
— Нужно послать разведку, — предложил Салах.
— Сержант Рогов, рядовой Прошин. — Полуян взглянул на часы. — Ждем
через двадцать минут. Всем остальным занять позицию на гребне. Головы не
высовывать.
Разведчики вернулись раньше — через пятнадцать минут.
— В лощине, метрах в двухстах от родника, — душманы, — доложил
Рогов. — Семь человек. Охраняют груз. Все сидят у костра, метрах в сорока
от склада. Видимо, ждут караван или носильщиков. Греют еду. Судя по
поведению, не торопятся. Значит, караван не скоро.
— Что будем делать? — Салах смотрел на Полуяна, ожидая его решения.
— Их семеро. Мы пойдем пятью парами. С охватом. — И когда солдаты
приготовились, Полуян подал команду: — Двинули!
Миновав перевал, вместе с Салахом добрались до каменистой зубчатой
гребенки, которая надежно прикрывала тех, кто находился в лощине.
Отыскав удобное место, Полуян глянул вниз и сразу же увидел груз,
который покрывала зеленая прорезиненная накидка в коричневых камуфляжных
пятнах. Никого рядом не было. Моджахеды полагали, что в этих местах никто,
кроме них, не может оказаться.
Полуян глянул на Салаха — тот залег, приготовившись к бою, — и по
склону крадучись приблизился к складу. Никого рядом не было. Отогнув полог,
заглянул под него. Тесно сдвинутые на камнях лежали тюки, обшитые парусиной.
На тюках чернели иероглифы китайской маркировки. И тянуло сладковатым
конопляным духом.
— Вот зараза, — прошептал Полуян. — Наркота...
За спиной хрустнули камни и раздался негромкий голос:
— Салам!
Мысли работали четко, телеграфно.
Салах стрелять не может — сорвется вся операция. Прыжком не достанет.
Моджахед — мужик смелый и опытный. Стрелять не хочет, раз не сделал этого
сразу. И нож не воткнет — русский ему нужен живым. Так он дороже стоит.
Будет брать захватом сзади.
Полуян глянул из-под руки и увидел ноги "духа" в потрепанных кедах и
серых брюках, едва прикрывавших щиколотки. И приготовился к броску
противника через плечо. Но он еще не владел тогда в совершенстве всеми теми
приемами, которые через два-три года станут навыками. И не успел. А сильный
и гибкий, как барс, моджахед метнулся к нему, кинув жилистые руки к горлу.
Он оказался в самом деле очень силен, и хватка была мощной, но руки
моджахеда вдруг словно ослабли, разжались пальцы, а Полуян теперь без
особого труда оттолкнул от себя противника, со странным вздохом осевшего и
повалившегося на камни.
Только теперь понял он, что произошло. Это Салах сумел таки в
совершенно невероятном, стремительном прыжке одолеть расстояние до афганца и
вонзить ему нож под лопатку...
Друзья молча переглянулись и бросились туда, откуда тянуло дымком
костра.
Бивак моджахедов располагался в полусотне метров от склада, ниже по
склону. Огромная скала, нависающая над ровной площадкой, закрывала небольшой
пятачок от ветров. Судя по всему, "амер" — командир моджахедов --
понадеялся на то, что уже рассвело, поэтому снял посты. И лагерь остался без
охраны. Двое бородачей, склонившись над костром, готовили завтрак. Еще двое
стояли у лобастого камня, на котором расстелили топографическую карту. Они о
чем-то беседовали. При этом молодой поджарый мужчина — скорее всего
командир — то и дело листал блокнот, заглядывая в записи. Подумалось:
группа не местная, пришлая. Обычно моджахеды не пользовались картами --
знали свои земли с детских лет. Автоматы стояли рядом, у валуна. Было
очевидно: гостей здесь не ждали.
Салах поднял вверх пятерню и еще один палец — показывал, сколько
моджахедов насчитал со своей стороны. Полуян сделал отмашку, подтверждая,
что все понял.
Автоматная очередь всполошила моджахедов. Они разом залегли. Казалось
бы, все должны были повернуться фронтом к месту, откуда прозвучала очередь.
Однако группа состояла не из новичков, и они заняли круговую оборону. И все
же пробел в тактической подготовке их командира сыграл на руку группе
Полуяна. Бивак расположился в естественной каменной чаше, и моджахеды были
на виду у тех, кто занял позиции выше по склонам. Беспечность оказалась
губительной...
Бой окончился быстро. Его завершили подоспевшие на подмогу солдаты.
Стихла ожесточенная пальба. На поляне пахло горелой ватой.
Из-за хребта, величаво распластав крылья, выплыл гриф-стервятник. Он
парил в недосягаемой высоте, ожидая, когда люди покинут поле боя. Птицы в
этих горах давно усвоили: там, где гремят выстрелы, возникает возможность
попировать.
Полуян посмотрел на Вадуда.
— Вы о Мадуеве говорили. Как его звать?
— Рахман. Ты что, знал такого?
— Нет, такого не знал.
На том тема была закрыта.
19
Скрип двери принес Полковнику очередную новость.
— Полуян, на допрос!
— Э, Полковник, опять тебя крестный мочалить собрался? — Вадуд
возмущался искренне. — Вот сволочь поганая!
В камере для допросов Полуяна ждал прокурор флота полковник Щеглов.
Грохнула, закрываясь, тяжелая дверь.
— Садитесь, Игорь Васильевич.
Полковник открыл атташе-кейс. Вытащил газету. Постелил на стол. На
газету поставил бутылку водки и два алюминиевых стаканчика.
Полуян с недоумением следил за действиями полковника. Столкнувшись с
демократическим правосудием, он понял: провокации можно ждать откуда угодно.
Полковник, должно быть, угадал его мысли. Сказал глухо, скорбным голосом:
— Ты извини, Полуян. У меня большое горе. И поделиться не с кем. С
хорошим мужиком, имею в виду. Жена только плачет.
Полуян промолчал, не понимая, почему именно с ним прокурор решил
поделиться своим горем. А тот между тем продолжал:
— Сына у меня убили. Лейтенанта. В Чечне. Под каким-то Урус-Мартаном.
— И, словно испугавшись, что его перебьют, торопливо стал объяснять: --
Двух месяцев не прослужил парень. И не нашлось рядом командира вроде тебя.
Не нашлось. Я и раньше понимал твою правоту. Давай выпьем за тебя, если
позволишь. Уже вторую — за сына...
Щеглов откупорил бутылку.
— Так выпьем?
— Сначала за сына.
Они выпили молча, глядя друг другу в глаза. Полуян заметил, как по щеке
полковника скатилась слеза. Стало до боли жаль этого человека, но выразить
сочувствие после первой рюмки, выпитой за упокой, не позволял обычай. После
того, как выпили по третьей, Полуян спросил:
— Если честно, сколько мне влепят?
— Если честно, не знаю. — Щеглов не хотел лицемерить. — Но
постараюсь помочь...
— Гору руками не сдвинешь, как ни старайся. — Полуян горько
усмехнулся.
"Еще какую гору", — подумал Щеглов, но промолчал. Рассказывать о
тайнах своего "цеха" он не собирался.
— Почему ты отказался от адвоката?
— Мне будет неприятно, если кто-то станет доказывать мою невиновность.
Я совершил преступление и готов за него ответить сам. Без посредников.
— Все же зря. Адвокат...
— Не надо, полковник. Я прекрасно понимаю: судьи придут на заседание с
готовым решением. Или может быть иначе? На хрена тогда нужен государству
суд, если он будет молоть не тем помолом, какой ему заказывают?
"А он, оказывается, действительно все понимает", — подумал Щеглов.
Полуяну повезло: память о потерянном сыне подвигла Щеглова встать на
защиту офицера, обреченного начальством претерпеть скорый суд и расправу.
Полуяна освободили из-под стражи прямо в зале заседаний суда. Изменив
подсудимому инкриминируемую ему статью 238 "Неповиновение" на 239
"Неисполнение приказа", судьи вынесли подсудимому наказание в виде лишения
свободы сроком на один год. И тут же было объявлено, что подсудимый Полуян
подпадает под указ об амнистии и подлежит освобождению.
Такой исход процесса удивил многих. Кое-кто даже подумал, что
наконец-то суды стали проявлять в решениях самостоятельность. Но все
обстояло куда проще. Шум вокруг дела Полуяна в средствах массовой информации
подхватила зарубежная пресса. Это вызвало беспокойство в Министерстве
иностранных дел. В адрес президента пошла записка, в которой излагались
возможные осложнения в отношениях России с Западом. Короче, суду
порекомендовали из Москвы спустить дело на тормозах. Что и было сделано.
Клавдия Ивановна с букетом цветов, в окружении представителей Комитета
солдатских матерей встретила Полуяна у выхода из суда — в зал заседаний по
решению председателя никого не пускали.
Когда они остались одни, Клавдия Ивановна передала ему толстенную пачку
писем, перевязанную суровой ниткой. Полуян взял верхнее с обратным адресом:
"Тверь. Почтамт. До востребования. Зеркаловой". Разорвал конверт. Письмо
было кратким.
"Уважаемый Игорь Васильевич!
Сообщаю вам, что развод между нами оформлен юридически. Вы теперь
свободны. Во всяком случае, от меня. Как поступит с вами закон, меня
интересует мало. Да, вы теперь знаменитость. Но та, которая будет носить вам
передачи, горя нахлебается. Уж я-то знаю и ей не завидую. Прощай. Не пиши.
Теперь уже не ваша Валентина".
Полуян скомкал письмо, глянул по сторонам и швырнул комок бумаги в
мусорный ящик на углу улицы. Попал. Посмотрел на Рудину.
— А я, Клавдия Ивановна, решил возвращаться в отчий дом. На родину.
— И где он у вас? — спросила она с печалью.
— Отчий-то дом? В станице Ковыльной. На юге. В степи. — И вдруг
спросил: — Клавдия Ивановна, вы бы поехали со мной?
— Это предложение? — Она посмотрела ему в глаза.
— Точно.
— Да, — ответила она тихо, но твердо.
— Тогда сейчас возвращайтесь в гарнизон. Увольняйтесь. Собирайте вещи.
Пакуйте. Я приеду на место и сразу дам телеграмму.
Она протянула ему руку.
Он прижал ее к губам.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БЛОКПОСТ, 1995
Поселение горцев — это аул.
Дурчин-аул, например, всего лишь несколько домов в распадке над речкой,
бегущей среди могучих гор, А вот аул Дарго протянулся более чем на пять
километров вниз от горы Ахмет-Ирзау до места слияния речки Бенойяссы с
Аксаем.
Несравнимые по размерам и количеству проживающих там, все аулы
одинаковы, когда говорят о родине гордых и свободолюбивых людей...
Старый поселок, в котором родился и вырос дед Салаха Мадуева и откуда
он — участник Великой Отечественной войны был выслан с семьей в Казахстан,
назывался Пари-аулом. От него давно уже остались одни развалины, над
которыми, подобно надгробью, вознесла к небу седеющую свою вершину гора
Кашкерлам.
После возвращения из ссылки на родину предков мать Салаха поселилась в
Ачхой-Мартановском районе, где в живописной долине над холодной, кристально
чистой речкой на склоне хребта появился совсем молодой аул. Вернувшиеся из
казахских степей горцы назвали его по-тюркски — Жана-аул. Новый. Здесь и
приютила одинокую женщину семья старых знакомых — Накаевых.
А потом построили собственный дом, и мать переселилась в него...
1
Командир полка упорно прятал от Салаха глаза и крутил в пальцах красный
карандаш с обломанным грифелем.
— Слушаю вас, товарищ полковник.
Приученный к упряжи конь знает все дороги, по которым ему пришлось
таскать за собой телегу. Кадровый военный как конь, но ему редко бывает
известно, куда его повернут, натянув поводья.
— Ты мне веришь, Салах?
Мадуев посмотрел на полковника с удивлением. Вопрос "веришь — не
веришь" куда больше подходит для выяснения отношений с девицей нежели для
беседы командира полка с подчиненным ему комбатом.
— Что случилось, Борис Васильевич?
— Ты мне не ответил.
— Меня удивляет сама постановка вопроса. Разве я давал повод
сомневаться в моем доверии?
— Хорошо. Слушай. Из Москвы, из ГУКа, пришел приказ о твоем
увольнении...
Все что угодно ожидал услышать Салах — приказ выехать в длительную
командировку в Тмутаракань, распоряжение сдать батальон и принять роту в
связи с сокращением штатов. Наконец, могли сказать, что утрачена надежда на
скорое получение долгожданного жилья. Но увольнение?.. Как обухом по голове.
Будто сквозь вату входили в уши глухие слова командира:
— Хочешь, можешь не верить, но ни полк, ни дивизия представлений на
тебя не подавали. Я спрашивал комдива. Он удивился не меньше, чем ты.
— Может быть, куда-то переводят?
— Если бы! — Полковник к этим словам прибавил весомый довесок мата.
— В приказе сказано прямо: уволить в запас.
Впрочем, увольнение не пугало Салаха. Это не так страшно и не так
опасно, как падение без парашюта. Самым неприятным в этой истории было то,
что его. Подполковника, кадрового военного, отмеченного двумя ранениями и
двумя боевыми орденами, выталкивали в бомжи без всяких объяснений.
На ум пришла горькая мысль. О том, как долго его мытарили, прежде чем
зачислить в военное училище. Анкеты. Справки. Проверки. Дополнительные
анкеты. Подробная автобиография. Наконец, экзамены. И вот теперь выясняется,
что все прошлые хлопоты пошли псу под хвост. Офицера можно вышвырнуть из
строя вон, даже не объясняя ему, за что и почему.
В Москве, в ГУКе где каждая живая душа лишь номерной символ в файлах
большого компьютера, о судьбах отдельных людей не пекутся. Там работают не с
людьми — с кадрами. Идет приказ: тысяче офицеров присвоить очередные
звания. Сто человек произвести в офицеры. Две тысячи — уволить. Все
нормально, не так ли? И все равно — за что? Но это угадать он так и не
смог...
2
В предбаннике райотдела милиции станицы Ковыльной, за стеклянной
стеной, словно в аквариуме, сидел дежурный, Полуян столкнулся с
подполковником в старой, но хорошо отглаженной милицейской форме.
Он явился сюда, чтобы оформить общегражданский паспорт вместо
офицерского удостоверения личности. Затем следовало прописаться, хотя в
демократической России этот акт элегантно именуют теперь "регистрацией
проживания".
Подполковник пристально вгляделся в вошедшего, стараясь угадать, почему
показались ему знакомыми черты этого человека. И вдруг спросил растерянно:
— Полуян?! Игорек, неужто ты?
— Сурмило! — Полуян раскинул в стороны руки. — Степан!
Они обнялись, тиская и похлопывая друг друга. Пять лет, проведенные в
школе за одной партой, списывание контрольных, один комплект шпаргалок на
двоих — такое что-то да значит в жизни.
— Пошли. — Сурмило взял Полуяна под руку и повел в кабинет на второй
этаж. — Ты в Ковыли совсем или так, наездом?
— Похоже, совсем. У меня... неприятности...
— Не надо, Игорь. Мы здесь тоже газеты читаем. Пойдешь ко мне в
милицию? Большой должности не обещаю — сам не велик кулик, но место найду.
Гарантирую полную самостоятельность.
Единственным прикрытием Ковыльной с юга был пикет ГАИ на въезде в
станицу. Но особых надежд на него Сурмило не возлагал по двум причинам.
Прежде всего, потому, что начальник пикета прапорщик Турченко превратил
точку в место сбора дани с проезжавших через Ковыльную иногородних машин.
Пресечь поборы раз и навсегда Сурмило не рисковал — Турченко приходился
родней, вернее, свояком. Тронь его — и домашней войны не избежать.
Неожиданная встреча с Полуяном подвигла Сурмило предложить старому
приятелю место. Какую еще тот найдет работу в Ковыльной, где уже и сейчас
многие ходят без дела?
Создать на месте пикета ГАИ полноценный блокпост мог только человек
энергичный, самостоятельный, имевший серьезный боевой опыт. Таких людей у
Сурмило не было.
— Насчет самостоятельности ты всерьез? — Полуяна заинтересовала
именно эта сторона предложения.
— Игорь, мое слово! Есть возможность, даже больше того --
необходимость создать крепкий заслон на въезде в Ковыльную.
— Разве его у вас нет?
— Есть обычный пикет, но он не выдерживает никакой критики. Туда нужен
хороший командир. С твердой рукой и ясным пониманием дела. Такой, как ты.
— Кто там сейчас начальник?
— Хорошо, Игорь. Говорю как на духу: мой свояк Турченко. Дерьмо мужик.
Его гнать сраной метлой...
— Так в чем же дело?
— Откровенно? Мне моя баба глотку порвет. Турченко — муж ее родной
сестры. Мне скажут, что его не топить, а спасать надо.
— Как же его уберу я?
— Придешь и прогонишь. Я дам тебе все факты. Ты и с меня снимешь груз.
А бабам я скажу, что тебя рекомендовали из края...
— Хитер ты, Степан!
— Ничего не поделаешь. В наше время простота — хуже воровства.
— Какой штат?
— Десять человек. Вместе с тобой. Сейчас их там — семеро.
— Могу я сам подбирать мужиков?
— Даю карт-бланш. Только не откладывай. Раз, два — и за дело.
— Я еще паспорт не получил.
— Беда-вода! Дам команду, тебе его домой принесут.
К пикету Полуян поехал на велосипеде. Еще издалека он увидел Могилу --
огромный курган, который лежал посреди степи. Он тянулся на полкилометра с
севера на юг и круто вздымал свои бока метров на тридцать в высоту.
Дороги обтекали Могилу с двух сторон. Одна шла с юго-запада, другая --
с юго-востока. Неподалеку от пикета они сливались в тракт, который пересекал
Ковыльную и через степи удалялся в центральные области России.
Пикет стоял примерно в ста метрах от развилки, ближе к станице. Домик
из глинобитного кирпича давно не белили, и он стал пегим: на грязно-белом
фоне желтели пятна разных размеров. В стороне от домика на кирпичном
основании лежала цистерна, снятая с автомобильного шасси. На ржавом боку
виднелись остатки надписи "огнеопасно", поверх которых черным печным лаком
вывели слово "Вода".
Заметив незнакомого человека, один из стражей порядка встал, поддернул
сползавшие брюки и пошел навстречу. Рослый, крепкий, загорелый, он был полон
уверенности и властной силы.
— Тебе кого?
— Да вот пришел взглянуть на это хозяйство.
— Посмотрел? — Милиционер не выказал ни капли любезности. — Теперь
гуляй мимо.
Заметив, что Полуян не внял его совету, милиционер повысил голос:
— Что, не ясно сказано?
— Прапорщик Турченко, я угадал?
Озадаченный страж порядка внимательно вгляделся в гостя, но не узнал и
спросил с подозрением:
— Чего надо-ть?
— Хожу, ищу работу. — Полуян поддержал нагловатый тон, предложенный
прапорщиком. — Говорят, вам здесь нужен начальник. Некий Турченко
бездельничает. Пора его менять.
Штучки подобного рода не проходят даже в столицах. Офицеры
контрольно-оперативной службы, выезжая на задержание мздоимцев в милицейских
мундирах, заранее готовы встретить сопротивление вплоть до вооруженного.
Выйдя на путь незаконного промысла, стражи порядка перенимают худшие
привычки криминального мира и становятся не менее опасными, нежели
преступники-рецидивисты.
А если говорить о провинции, да еще глухой, вроде станицы Ковыльной, то
здесь вообще мало кто вспоминает о законе, предпочитая решать спорные
вопросы силой. А почему нет? Тем более, если за твоей спиной такая стена,
как начальник милиции?
— Не знаю, кто ты, — Турченко надвинулся на Полуяна, сильный и злой,
— но пошел бы ты отсюда, пока тебе не обломали ребра. — Подумал и добавил:
— Здесь блокпост, и я вправе все... вплоть до применения...
— Это блокпост?! — Полуян пнул пивную банку, оказавшуюся под ногами.
Та с грохотом отлетела к куче мусора, набросанной рядом с домиком пикета. --
Вот что, мужики, или мы будем с вами служить, или заранее собирайте котомки.
Глаза Турченко полыхнули огнем. Он схватил и сжал запястье левой руки
Полуяна железным хватом.
Это уже выходило за пределы.
Полуян перехватил руку Турченко правой, крутанул ее против часовой
стрелки, отставил левую ногу и, усиливая рывок всем телом, согнул прапорщика
в пояснице. Наращивая давление, заставил его вскрикнуть.
— Отпусти!
И толкнул Турченко. Тот упал на колени в густую, как цемент, пыль.
Бросив побежденного, Полуян подошел к навесу. Снял с крюка автомат.
Отсоединил рожок магазина. Щелкнул затвором. Приложил дуло к глазу,
посмотрел на свет через канал ствола.
— Когда в последний раз чистили?
Полураздетый напарник Турченко внимательно следил за действиями гостя,
без сопротивления признав в нем будущего начальника.
— Фамилия?
— Сержант Тараненко.
— Почему в стволе ужи ползают?
Не понявший командирского юмора сержант растерянно хлопал глазами.
Полуян осмотрел автомат снаружи. На крышке ствольной коробки краснели
мелкие пятна ржавчины.
--Такое оружие в руки брать противно! У него корь. Видите сыпь и не
лечите... Вой-йяки хреновы!
Турченко поднялся с колен, отряхнул брюки от пыли и начал одеваться.
Натянул на плечи рубаху. Накинул на голову кепку. Вынес из помещения
оружейные принадлежности. Подошел к столу. Взял автомат. При этом он все
время бурчал нечто невразумительное, перейдя от открытого сопротивления к
демократическому оппозиционному ворчанию.
Наведя на пикете шорох и обратив строптивого Турченко в христианскую
веру, Полуян вернулся в станицу только в сумерки.
3
Грозный — официальная столица Чечни, разгромленный и выжженный,
пропахший тротиловой гарью и тошнотворным духом мертвечины, встретил Салаха
неласково.
Мадуев сошел на станции Катаяма, намереваясь пешком пройти в Ташкалу,
где жили родственники. Но едва он двинулся по улице, его остановил патруль
внутренних войск — прапорщик и два солдата в бронежилетах поверх камуфляжа,
с автоматами на изготовку.
— Руки! — Ствол жестко воткнулся под левую лопатку Салаха. — Кому
сказано?
— Надо бы хоть поздороваться, прапорщик. — Салах говорил спокойно,
стараясь передать свое настроение окружившим его военным. Он надеялся, что
это убавит их бившую через край агрессивность.
— Перетопчешься! И заткнись! Иначе возьму и замочу.
Уголовный жаргон, на котором изъяснялся прапорщик, больно ударил по
нервам. В батальоне Салах старался отучить от подобных слов даже тех солдат,
которые опытом предшествовавшей жизни были научены лексике тюрьмы и зоны и
приносили ее с собой в казарму.
— Руки! — Прапорщик еще злей повторил приказ.
Солдат, находившийся позади Салаха, снова ткнул ему в спину стволом.
— Шагай!
— Я свой. — Салах все еще надеялся перевести разговор на мирный лад.
— Здесь за каждым углом свои. — Прапорщик говорил насмешливо. — И
свои же стреляют. Где надо, там разберутся, кто ты, и радуйся, что живым
ведем...
Салах не осуждал прапорщика и его солдат. Офицер, прошедший суровую
школу войны в Афганистане, знал, как меняется психология людей, оказавшихся,
помимо своей воли, в зоне боевых действий.
Достаточно один раз попасть под крутой обстрел, и ты начинаешь бояться
и ненавидеть противника. Один ненавидит больше, чем боится, и становится
настоящим воином, умеющим смотреть в глаза опасности и не терять рассудка.
Такие либо выживают, став солдатами, либо умирают, но это всего один раз.
Другой боится сильнее, нежели ненавидит, и потому обречен умирать от
страха каждый раз, когда слышит выстрелы или неясные шаги за спиной.
Прапорщик явно относился ко второму типу вояк. Тем не менее приходилось
учитывать, что человек с автоматом в руках не имеет понятия о презумпции
невиновности. Все остальные, у кого оружия нет, в чем-то перед ним виноваты,
чем-то ему обязаны, что-то должны.
Если тебе испуганным голосом приказывают: "Стой!", значит, лучше ляг и
заложи руки за голову. Может быть, и смягчится человек с автоматом, увидев
твой неподдельный испуг, и помилует. Может быть, хотя такое и маловероятно.
Трусливого солдата чужой испуг подвигает на жестокость. И вообще лучше не
спорить с вооруженными.
— Вперед!
Крут, черт возьми, прапорщик. Такого бы в роту да старшиной, вот бы
порядки навел! — Салах кхекнул, прочищая горло, зашагал, подталкиваемый
стволом. — Куда вы меня?
--А ты не знаешь?--Голос прапорщика был полон насмешки, открытой
издевки: чего этому бояться, если такой умный?
--Нет.
— Ах, какие вы все здесь несмышленыши! Вот запустим тебя в фильтрацию,
водичкой ополоснем и посмотрим, много ли мути сойдет. — Уж извини, не я
порядки тут устанавливал!
И вот — два часа ожидания в предбаннике. Духота, запахи пота, грязных
ног. Унылые люди. Молчаливые. Погруженные в себя, не желающие ни с кем
общаться. Ничего хорошего для себя не ожидающие.
Обшарпанная дверь открылась.
— Мадуев.
Он вошел в тесную, прокуренную комнату.
Ни стула, ни табурета. Пришлось стоять.
За столом, заваленным бумагами, сидел майор в очках и мятом камуфляжном
обмундировании. Лицо усталое, безразличное, глаза красные.
— Фамилия?
— Мадуев.
— Однофамилец или родственник?
— Кому, вам?
— Оставьте шутки, Мадуев. И не придуряйтесь. Я имею в виду Рахмана
Мадуева.
— Рахмана? Он двоюродный брат.
— Семейка бандитов? Весьма типично. Какая нужда привела вас в Грозный?
— Уволился из армии. Приехал к родственникам.
— Ладно, примем как версию. Спрашивается: зачем? Ты же здесь не жил.
Внезапный переход на "ты" неприятно задел Салаха.
— Вы, — подсказал он терпеливо. Майор посмотрел на него, как смотрит
человек на камень, о который споткнулся и зашиб ногу.
— Пошел ты! Если выйдешь отсюда благополучно, я с тобой буду говорить
на "вы", а пока ты для меня никто.
— Очень приятно! — Салах начал заводиться. — Мои два ранения в
Советской Армии! Два ордена к ним! Это все ничего?
— Я не Советская Армия. И не я орденами тебя награждал. А будь у меня
такое право, подумал бы, кого отмечать наградами. Ты думаешь, у Джохара
Дудаева нет орденов? А у Масхадова? Значит, мне их тоже называть на "вы"? Ну
уж нет! К бандитам здесь отношение однозначное.
— Я не бандит.
— Обязательно проверим. А пока ты — обычный подозреваемый.
— На каком основании?
— На основании подозрительности. Что ты делал в зоне боевых действий?
— Слушай, майор! Здесь что, идет война?
— А ты не знаешь!
— Почему же о ней не слыхал наш президент? Он официально заявляет: в
Чечне войны нет.
— Хороший вопрос. Я тебе предоставлю возможность вволю над ним
подумать. Посидишь недельки две-три, поразмышляешь. Договорились?
Два мрачных служивых без знаков различия, в камуфляже и бронежилетах
отвели Салаха к большому железнодорожному пакгаузу у бетонированной
погрузочной площадки.
— Входи!
Открылась узкая калитка в большой металлической двери.
— Во дела! — Салах очумело качнул головой. — Дома в плен попал!
Он вошел в пакгауз, прошел в угол, осмотрелся. Взял из кучи гнилой
соломы несколько охапок посуше. Натрусил на пол и сел. За ним внимательно
наблюдали десятка два внимательных глаз. Никто не проронил ни слова.
Салах прилег и растянулся во весь рост. Усталость, не столько
физическая, сколько нервная, давала о себе знать ноющей тяжестью в пояснице.
Все же в момент того злополучного прыжка он стронул-таки с места позвоночные
диски. И они изредка напоминали о себе тупой пульсирующей болью.
Из небольшой кучки чеченцев, располагавшихся в противоположном углу,
напротив двери, к нему двинулся высокий бородатый мужчина. Подошел. Тронул
его ногу носком ботинка. Спросил по-чеченски:
— Ты кто?
— Человек. — Салах сел. По всем повадкам подошедший был явно с
уголовной выучкой и темным прошлым. Чтобы вести с таким разговор на равных,
надо не показывать растерянности, всегда находиться в готовности дать отпор.
— Откуда ты, человек?
— Оттуда. — Салах показал на окно, забранное решеткой. — Шел по
лугу. Солдаты решили, что я бык, и загнали в сарай.
Мужчины, сидевшие в сторонке, засмеялись. Ответ им понравился.
— Как тебе здесь показалось?
— Хорошо. — Салах постучал ладонями по соломе. — Мягко. Тепло.
— Тогда лежи, отдыхай. — Бородатый подумал и произнес слово "айкх" --
предатель. Понятие ненавистное в любом сообществе — от интеллигентского до
бандитского. — Если ты предатель, пощады не будет. Понял?
— Хьяйн бехк сох ма акха. — Салах ответил небрежно. — За свою вину
отвечай сам, на меня ее не вали.
И лег, закрыв глаза.
— Гордый! — Бородатый обращался к своим. — Это хорошо. Похоже, наш
человек.
Он отошел, и тут же к Салаху приблизился и сел рядом седобородый
старик.
— Ты откуда родом, сынок?
Салаху снова пришлось садиться.
— Из Казахстана, отец.
Старик оживился.
— Значит, из настоящих чеченцев? Как твоя фамилия?
— Мадуев.
Сразу несколько человек приблизились к беседующим. Встали кружком.
— Рахман Мадуев не родственник?
— Брат.
Стоявшие рядом дружно загомонили.
— Давно его не видел? — Вопрос задал худой, явно больной чеченец с
головой, перевязанной грязным бинтом.
Салах не любил вести разговоры на личные темы с людьми незнакомыми, но
в голосе спросившего он уловил нечто большее, нежели простое любопытство.
— Давно. Я только что приехал. Издалека.
— Ваттай! — Собеседник удивился и всплеснул руками. — Ну и ну!
Наверное, не знаешь о брате?
— Давно ничего не слыхал.
— Его схватили русские. Он взял заложников...
Сидевшие кружком чеченцы сочувственно зацокали языками.
— Заложников?! — Салах удивился совершенно искренне. Он никогда не
замечал у брата преступных наклонностей. Известие было абсолютно неожиданным
для него. — Давно это случилось?
— Э-э, — собеседник поднял глаза к потолку, зашевелил губами, должно
быть, что-то подсчитывал в уме. — Два месяца назад.
— А я ничего об этом не слышал...
— Русские много шумят, когда что-то не удается скрыть. А с Рахманом
все закончилось тихо. Никто не знает, где он сам и его люди.
Салаху не стоило большого труда сопоставить даты, события и сделать
неожиданное открытие — скорее всего фамилия и родство с Рахманом в глазах
бдительных армейских кадровиков перевесили двадцать лет его верной службы,
участие в боевых операциях, ранения и награды.
Он зло стукнул кулаком по соломе, на которой сидел. Подлость всей
процедуры, когда человеку даже не объясняют, почему и за что дают пинка в
зад, возмущали до глубины души. Ведь и верный пес не прощает хозяина,
который причиняет ему боль. Человек — тем более.
Взаперти Салаха держали трое суток. Наконец грязного, со щетиной на
лице, которая доставляла немало неудобств человеку, привыкшему ежедневно
бриться, под конвоем привели в "служебку". На этот раз его доставили в
другую комнату, где за столом сидел не майор, а капитан.
— Подполковник Мадуев? — "Фильтратор" приветливо улыбнулся. --
Садитесь.
Салах словно нехотя опустился на табуретку. Шевельнулся и ощутил, что
сиденье не шелохнулось — оно было привинчено к полу.
— Слушаю вас.
--Мы запросили часть, где вы до увольнения служили. Нам ответил
полковник Лебедев. Он дал вам отличную аттестацию. На телеграмме есть виза
командира дивизии: "Согласен". Так что вы свободны. Мы дадим вам
соответствующую справку — на будущее...
— Спасибо. А где ваш коллега — майор?
— Мишаков? Отбыл в командировку.
— Передайте ему привет и мою благодарность за хлеб, соль и
гостеприимство. Мыши в пакгаузе меня не съели. Ухожу, слегка обогатившись.
Вшей, знаете ли, приобрел. Тухлой водички попил. Лечебная, говорят...
— Я так понял, что в случившемся с вами вы вините майора? — Капитан
сложил бумажки в папку, закрыл ее. — Ваше дело, конечно. Однако скажу:
запрос командиру полка посылал не я, а майор. Вот, пожалуй, и все.
4
За два дня до появления Салаха в Жана-ауле над горами ревущим смерчем
пронеслись два самолета Су-25. Мелькнув в синем небе белыми стрелами, они
умчались, обгоняя собственный рев. Но две фугаски, сорвавшиеся из-под
крыльев, нашли свои цели. Что уж там собирались накрыть могучим ударом
крылатые соколы, неизвестно, но одна бомба попала точно в дом Мадуевых,
вторая разнесла в щепы хилую сельскую лавку, стоявшую на въезде в аул.
Глазам Салаха открылась огромная яма с краями, запорошенными красной
кирпичной пылью. Все остальное, что здесь когда-то было, испарилось,
исчезло.
Окаменев, стоял Салах над воронкой и смотрел в одну точку, не в силах
сдвинуться с места. Он вдруг ощутил в себе глубокую пустоту, и все, что еще
полчаса назад делало его живым человеком, потеряло смысл, стало ненужным.
Дом, семья, твое дело — это настоящее.
Твои дети, внуки и правнуки — будущее.
Ничего этого больше нет, ибо настоящее уничтожено.
А будущее даже не начиналось...
Подошли две женщины — молодая и пожилая. Встали за спиной Салаха,
кивая сочувственно головами.
Салах почувствовал присутствие посторонних. Обернулся. Увидел женщин и
вдруг улыбнулся, открыв крепкие ровные зубы. И было в этой улыбке не доброе
— грустное или радостное, а злое, волчье. Молодая женщина даже отшатнулась,
слегка выставив руку вперед, словно хотела отгородиться от видения.
— Офф-фай!
Салах понял, что испугал ее, хотя сам не знал чем. Сказал мрачно:
— Вардах, оха ма кхеталлах — смотри, не упади.
И снова растянул губы все в той же пугающей улыбке. Он будто перешагнул
в себе то, что отделяет человека от хищника — страх, жалость, сострадание.
Пожилая женщина молча ушла. Молодая задержалась. Ее звали Деша --
Золотая — дочь Накаевых, соседей, когда-то приютивших мать Салаха. Деша
учила детей в соседнем ауле, в школе.
Дом Накаевых стоял на пологом склоне, со всех сторон окруженный
фруктовым садом. Каждое деревце здесь взрастили трудолюбивые руки отца Деши
— Имрана.
В один из дней, когда Деша была в школе, откуда-то из долины, прозвенев
в воздухе лопнувшей струной, прилетел одинокий снаряд. Он попал в северную
стену дома Ненаевых. Взрыв разметал полдома, сорвал крышу и высадил все
окна. Стены родного жилища стали для отца и матери Деши скорбной могилой.
Комната, в которой жила теперь Деша, с трещинами в стенах и на потолке,
сохранилась чудом. Старик Керимсолта — деревенский плотник, помог
учительнице наладить быт. Они вместе разобрали кирпичи, завалившие вход в
сохранившуюся часть дома. Затем мастер наглухо забил окна фанерными листами,
стекла в ауле не было. Подправил косяки двери, укрепил ее изнутри и снаружи,
сделав все, чтобы развалюха осталась обитаемой.
Салах пристально посмотрел на Дешу. Желваки заиграли на загорелых
щеках. Сказал жестко и властно:
— Я сегодня к тебе приду. Вечером.
Думал — смутится, возразит молодая женщина. Не в правилах горской
морали вот так принимать бесцеремонные предложения мужчин. Не на Тверской у
"Националя" в Москве происходило дело. В скромном ауле на краю гор. Но Деша
посмотрела на Салаха и увидела все, что он сказал не словами, а взглядом:
свое беспредельное одиночество, неуемную тоску и неприкаянность. И еще она
оценила, как по-мужски красив этот человек, принявший на ее глазах страшный
удар судьбы. Его худое чувственное лицо, мужественного, закаленного воина,
волевые глаза — все выдавало натуру гордую и свободолюбивую. Чувствовалось
— он привык повелевать и умел заставлять людей подчиняться себе. Нет, он не
искатель легких приключений и не захочет оскорбить или унизить ее здесь, на
родной земле.
Она ответила так, словно они были знакомы давным-давно:
— Приходи.
Скажи Салах по-иному, улови она в его голосе малейшую нотку
просительности, Деша по привычке презрительно улыбнулась бы и отошла, не
ответив. Но Салах не просил, он приказывал. И Деша уловила в его тоне именно
то, чего не слыхала в голосах других, предлагавших ей себя мужчин.
— Приходи.
Она повернулась и, мягко покачивая широкими бедрами, ушла. Гордая и
красивая. С ровной спиной и высоко поднятой головой.
Салах проводил ее взглядом и не заметил, как к нему неслышно
приблизился мальчик лет двенадцати. Он тронул тонкими пальцами рукав.
— Дядя Салах, с вами желает поговорить дядя Дага.
Салах встрепенулся. В юные годы с Дагой Берсаевым они были большими
приятелями. Потеряли друг друга из виду только после того, как Салах
поступил в военное училище. Конечно, известия о земляках доходили до Салаха.
Он знал, что Дага окончил юридический факультет, стал прокурором в одном из
районов Чечни, но встречаться им не приходилось.
Салах не сразу узнал старого товарища. Круглое лицо Даги обрамляла
рыжая борода. Он был в подогнанном по фигуре камуфлированном армейском
обмундировании. На широком ремне — кожаная кобура фирмы "Бианчи", дорогая и
элегантная. Из нее торчала рукоятка "вальтера ППК-38". С оружием как-то не
вязались четки, которые Дага, не переставая, перебирал длинными пальцами. Он
выглядел сурово и воинственно.
Они обнялись.
Салах стиснул приятеля в объятиях порывисто, энергично.
Дага обнял Салаха протокольно: мягко коснулся его спины руками и тут же
отпрянул. Но сказал приветливо:
— Здравствуй, брат. Рад тебя видеть. — И показал на мягкую банкетку у
столика: — Прошу, садись.
Салах сел, глядя на Дагу и пытаясь вспомнить, что осталось в нем от
того сорвиголовы, которого он знал много лет назад.
— Ты был дома? — Голос Даги звучал спокойно, умиротворяюще. Слова он
произносил странно — почти нараспев, будто молитву. — Очень сожалею,
Салах. Твоя мама всегда была для меня как родная.
Салах молча склонил голову, принимая соболезнование.
— Что собираешься делать? — продолжил Дага.
— Пока не знаю... Меня уволили из армии...
Дага помрачнел.
— Я знаю это, и меня удивляет твое спокойствие. Мы здесь все считаем,
что тебя не просто уволили. Они взяли от тебя все, что им было нужно, и
выкинули, как использованный презерватив.
Последняя фраза прозвучала хлестко, словно пощечина. Нацеленная в лицо,
она попала в сердце. Хотелось вскочить, вмазать обидчику, но ноги не
слушались, а рука не поднималась.
Разве Дага не прав? Да, его сравнение грубо, грязно, но кто сказал, что
оно не точно?
Можно говорить деликатно: "Уволили по сокращению штатов". Можно
говорить... Все можно, черт возьми! Но от этого правда не станет менее
оскорбительней слов, ее обозначивших.
— Да, ты прав, Дага, — смиряя гордыню, согласился Салах, --
употребили и вышвырнули...
Дага вежливо склонил голову.
— Хорошо, друг, что ты это понимаешь. Умение видеть и признавать
правду — очень важное качество. Мы тебе поможем. Я надеюсь, ты все еще
настоящий чеченец?
— Что значит "настоящий"?
— Хватит у тебя мужества вступить в ряды воинов Аллаха и продолжить
борьбу в наших рядах?
— Ты говоришь как мулла.
— Почему — "как"? Я и есть мулла.
Салах оторопел.
— Разве я обманывал тебя? — тихо спросил Дага.
— Но ты... прокурор!.. — воскликнул Салах.
Дага жестом остановил его.
— Перед Аллахом все мы равны — и прокуроры, и преступники...
— Хорошо, тогда о другом. Я не боюсь войны. Я уже воевал. Но ты, скажи
мне, Дага, ты уверен в победе?
— Почему нет? Нас поддерживает рука Аллаха. Очень сильная рука...
— И в какой роли ты меня здесь представляешь?
— Знаю, ты можешь обидеться, но должность командира пока не получишь.
Будешь... как это лучше сказать? Стажером, да?
— А кто же станет моим командиром? — Салаху показалось, что старый
друг попросту разыгрывает его — профессионала, десантника, спецназовца...
подколковника, в конце концов, черт побери!
— Казбек Цокаев.
— Кто он? Военный? — продолжал жестко настаивать Салах.
— Сейчас каждый чеченец — военный.
— Я не это имел в виду!
— Казбек в прошлом водитель. Но у него уже большой опыт боев. И он
сменил на командном посту Рахмана, твоего двоюродного брата.
— Но он же не военный, так?
— Да, Казбек не военный. Тут возразить не могу. Однако он проверен в
деле. И тебе придется ему подчиняться.
— Он не знает тактики. — Салах старался все же сдерживаться. Ему
казалось, что, когда речь идет об опасном и крайне рискованном деле в первую
очередь должен торжествовать здравый смысл. И его прямо-таки бесило
упрямство Даги, который не желал вдуматься в его слова.
— Не надо, Салах. Может показаться, что тебя мучает зависть. Это
плохо. И еще мой совет. Ты дважды повышал голос. Я говорил тихо. От крика
правды в словах не прибавляется.
— Но твое решение неразумно. А у меня достаточный военный опыт. Ты
думаешь, я не разберусь, что у вас к чему?
— Разберешься. Я очень на это надеюсь. Очень. Ты и нужен нам как
командир... Но пойми, от тебя не требуют, чтобы ты в один день стал
правоверным. Для таких, как ты, Салах, в Коране есть сура "Покаяние". Ты
пока вдумайся, перевари то, что нам завещано пророком. Потому что сейчас ты
безбожник в душе. Твое обрезание — не показатель веры, а телесный знак. Но
ты пришел к нам. И мы заключаем союз, о котором сказано в Книге. Слушай: "А
если кто-нибудь из безбожников просит у тебя убежище, то приюти его, пока он
не услышит слова Аллаха. Других же неверных избивайте, где их найдете,
захватывайте их, осаждайте, устраивайте засаду против них во всяком скрытом
месте. Если они обратились в веру и выполнили молитву и давали очищение, то
освободите им дорогу: ведь Аллах — прощающий, милосердный". Подумай над
этим. А теперь я приглашаю тебя пообедать.
Они вышли из домика на свежий воздух. Под кронами буков гулял полный
свежести и летних запахов ветерок. На ровной площадке, метрах в двадцати от
домика ,на земле был разостлан ковер.
— Там и пообедаем, ты не против?..
В Жана-аул Салах вернулся в сумерках.
5
Дом Деши стоял неподалеку от ямы — бывшего семейного гнезда Мадуевых.
Салах миновал завалы щебня и кирпича, подошел к полуразрушенному соседнему
дому и постучал.
— Кто? — спросил из-за женский голос, хотя в зоне войны подобные
вопросы глупы и неуместны. И тот, кого называют "бандитом", и те, кто здесь
"охраняют конституционный порядок", могут, не отвечая, просто полоснуть
свинцом из автомата по любопытной двери и поставить на том точку.
Щелкнула железная щеколда. Салах толкнул дверь и вошел в помещение.
В комнате горела керосиновая лампа: электричество в аул уже давно не
подавали. Более года назад подорвали несколько опор линии высоковольтки, а
заниматься их восстановлением было некому.
Деша в легком домашнем халате, смотрела на гостя с удивлением. Он
все-таки пришел! Она собралась что-то сказать, но Салах опередил ее. Он
шагнул к хозяйке, обнял ее за талию, притянул к себе. Сопротивляясь, Деша
уперлась в его грудь локтями и, отворачиваясь, запрокинула голову. Но его
губы уже коснулись ее губ.
Поцелуй оказался неожиданным, и Деша на мгновение потеряла способность
к сопротивлению. Губы были самой уязвимой точкой в ее обороне.
Медленным скользящим движением левая рука Салаха скользнула по ее спине
к затылку. Женщина вздрогнула, словно от ожога. И эта дрожь заставила ее
утратить остатки стойкости. Она со стоном обхватила шею Салаха обеими руками
и прижалась к нему гибким пылающим телом.
Салах подхватил ее и легко, как ребенка, перенес к постели.
Вместе с искренним ужасом и стыдом от того, что она так легко
подчинилась мужчине, но вместе с тем и со страстным желанием, чтобы его
смелость не иссякла, в Деше пробудилось нестерпимое, почти забытое желание
гореть и плавиться. Она прогнулась в пояснице, стараясь прильнуть к нему
плотнее, и впилась ногтями в спину.
Она стонала, громко, во весь голос, чувствуя, как наплывают горячие
волны ни с чем не сравнимого сладострастия. Она словно оторвалась от земли,
ощущая полнейшую невесомость, и ей хотелось подниматься еще выше и выше. В
глазах плыл медовый туман. Необычайная радость надвигалось на нее, подавляя
все мысли, кроме одной — пусть это поскорее свершится... о, как оно
близко... о, как оно...
Крутая волна наконец обрушилась на нее, выбросив прочь с этого бренного
света, где война и горе, где заботы и безысходность...
Она глубоко вздохнула, возвращаясь к реальности — медленно, будто
всплывала в живой мир из тумана беспамятства.
Деша открыла глаза и увидела над собой лицо Салаха.
— Милая!
Он коснулся ее губ своими, мягко, но повелительно прижимая к себе. Она
сделала движение ему навстречу, к своему ужасу поняла, что не в силах
сопротивляться. И вновь жаркая страсть кинула их навстречу друг другу,
опалив, смяв, заставив стонать и радоваться...
Словно расплавившись в знойном мареве, они лежали рядом. Деша з...
