Маргарет Митчелл. Унесенные ветром
страница №44
... положение дел вполне ее устраивало. — Мне быне хотелось, чтобы он когда-либо в чем-то дал себе полную волю". И однако
же, мысль о такой возможности щекотала ее, вызывая любопытство.
Живя с Реттом, Скарлетт обнаружила в нем много нового, а ведь ей
казалось, что она хорошо его знает. Голос его, оказывается, мог быть мягким
и ласковым, как кошачья шерсть, а через секунду — жестким, хрипло
выкрикивающим проклятья. Он мог вроде бы откровенно и с одобрением
рассказывать о мужественных, благородных, добродетельных, подсказанных
любовью поступках, коим он был свидетелем в тех странных местах, куда его
заносило, и тут же с холодным цинизмом добавлять скабрезнейшие истории. Она
понимала, что муж не должен рассказывать жене таких историй, но они
развлекали ее, воздействуя на какие-то грубые земные струны ее натуры. Он
мог быть страстным, почти нежным любовником, но это длилось недолго, а через
мгновение перед ней был хохочущий дьявол, который срывал крышку с пороховой
бочки ее чувств, поджигал запал и наслаждался взрывом. Она узнала, что его
комплименты всегда двояки, а самым нежным выражениям его чувств не всегда
можно верить. Словом, за эти две недели в Новом Орлеане она узнала о нем все
— кроме того, каков он был на самом деле.
Случалось, он утром отпускал горничную, сам приносил Скарлетт завтрак
на подносе и кормил ее, точно она — дитя, брал щетку и расчесывал ее
длинные черные волосы, так что они начинали потрескивать и искрить. В другое
же утро он грубо пробуждал ее от глубокого сна, сбрасывал с нее одеяло и
щекотал ее голые ноги... Бывало, он с почтительным интересом и достоинством
слушал ее рассказы о том, как она вела дела, выражая одобрение ее мудрости,
а в другой раз называл ее весьма сомнительные сделки продувным
мошенничеством, грабежом на большой дороге и вымогательством. Он водил
Скарлетт на спектакли и, желая ей досадить, нашептывал на ухо, что бог
наверняка не одобрил бы такого рода развлечений, а когда водил в церковь,
тихонько рассказывал всякие смешные непристойности и потом корил за то, что
она смеялась. Он учил ее быть откровенной, дерзкой и смелой. Следуя его
примеру, она стала употреблять больно ранящие слова, иронические фразы и
научилась пользоваться ими, ибо они давали ей власть над другими людьми. Но
она не обладала чувством юмора Ретта, которое смягчало его ехидство, и не
умела так улыбаться, чтобы казалось, будто, издеваясь над другими, она
издевается сама над собой.
Он научил ее играть, а она почти забыла, как это делается. Жизнь для
нее была такой серьезной, такой горькой. А он умел играть и втягивал ее в
игру. Но он никогда не играл как мальчишка — это был мужчина, и что бы он
ни делал, Скарлетт всегда об этом помнила. Она не могла смотреть на него
сверху вниз — с высоты своего женского превосходства — и улыбаться, как
улыбаются женщины, глядя на взрослых мужчин, оставшихся мальчишками в душе.
Это вызывало у нее досаду. Было бы так приятно чувствовать свое
превосходство над Реттом. На всех других мужчин она могла махнуть рукой, не
без презрения подумав: "Что за дитя!" На своего отца, на близнецов Тарлтонов
с их любовью к поддразниванию и ко всяким хитрым проделкам, на необузданных
младших Фонтейнов с их чисто детскими приступами ярости, на Чарлза, на
Фрэнка, на всех мужчин, которые увивались за ней во время войны, — на всех,
за исключением Эшли. Только Эшли и Ретт не поддавались ее пониманию и не
позволяли помыкать собой, потому что оба были люди взрослые, ни в том, ни в
другом не было мальчишества.
Она не понимала Ретта и не давала себе труда понять, в нем было порой
нечто такое, что озадачивало ее. К примеру, то, как он на нее смотрел, когда
думал, что она этого не видит. Внезапно обернувшись, она вдруг замечала, что
он наблюдает за ней и в глазах его — напряженное, взволнованное ожидание.
— Почему ты на меня так смотришь? — однажды раздраженно спросила она
его. — Точно кошка, подстерегающая мышь!
Но выражение его лица мгновенно изменилось, и он лишь рассмеялся.
Вскоре она об этом забыла и перестала ломать над этим голову, как и вообще
над всем, что касалось Ретта. Слишком уж он вел себя непредсказуемо, а жизнь
была так приятна — за исключением тех минут, когда она вспоминала об Эшли.
Правда, Ретт занимал все ее время, и она не могла часто думать об Эшли.
Днем Эшли почти не появлялся в ее мыслях, зато по ночам, когда она
чувствовала себя совсем разбитой от танцев, а голова кружилась от выпитого
шампанского, — она думала об Эшли. Часто, засыпая в объятиях Ретта при
свете луны, струившемся на постель, она думала о том, как прекрасна была бы
жизнь, если бы это руки Эшли обнимали ее, если бы это Эшли прятал лицо в ее
черные волосы, обматывал ими себе шею.
Однажды, когда эта мысль в очередной раз пришла ей в голову, она
вздохнула и отвернулась к окну — и почти тотчас почувствовала, как могучая
рука Ретта у нее под головой напряглась и словно окаменела и голос Ретта
произнес в тишине:
— Хоть бы бог отправил твою мелкую лживую душонку на веки вечные в ад!
Он встал, оделся и вышел из комнаты, несмотря на ее испуганные вопросы
и протесты. Вернулся он лишь на следующее утро, когда она завтракала у себя
в номере, — вернулся пьяный, мятый, в самом саркастическом настроении; он
не извинился перед ней и никак не объяснил своего отсутствия.
Скарлетт ни о чем его не спрашивала и держалась с ним холодно, как и
подобает оскорбленной жене, а покончив с завтраком, оделась под взглядом его
налитых кровью глаз и отправилась по магазинам. Когда она вернулась, его уже
не было; и появился он снова лишь к ужину.
За столом царило молчание, Скарлетт старалась не дать воли гневу --
ведь это был их последний ужин в Новом Орлеане, а ей хотелось поесть крабов.
Но она не получила удовольствия от еды под взглядом Ретта. Тем не менее она
съела большущего краба и выпила немало шампанского. Быть может, это
сочетание возродило старый кошмар, ибо проснулась она в холодном поту,
отчаянно рыдая. Она была снова в Таре — разграбленной, опустошенной. Мама
умерла, и вместе с ней ушла вся сила и мудрость мира. В целом свете не было
больше никого, к кому Скарлетт могла бы воззвать, на кого могла бы
положиться. А что-то страшное преследовало ее, и она бежала, бежала, так что
сердце, казалось, вот-вот разорвется, — бежала в густом, клубящемся тумане
и кричала, бежала, слепо ища неведомое безымянное пристанище, которое
находилось где-то в этом тумане, окружавшем ее.
Проснувшись, она увидела склонившегося над ней Ретта; он молча взял ее,
как маленькую девочку, на руки и прижал к себе — в его крепких мускулах
чувствовалась надежная сила, его шепот успокаивал, и она перестала рыдать.
— Ох, Ретт, мне было так холодно, я была такая голодная, такая
усталая. Я никак не могла это найти. Я все бежала и бежала сквозь туман и не
могла найти.
— Что найти, дружок?
— Не знаю. Хотелось бы знать, но не знаю.
— Это все тот старый сон?
— Да, да!
Он осторожно опустил ее на постель, пошарил в темноте и зажег свечу.
Она озарила его лицо, резко очерченное, с налитыми кровью глазами, --
непроницаемое, точно каменное. Распахнутая до пояса рубашка обнажала
смуглую, покрытую густыми черными волосами грудь. Скарлетт, все еще дрожа от
страха, подумала — какой он сильный, какой крепкий и прошептала:
— Обними меня, Ретт.
— Хорошая моя! — пробормотал он, подхватил ее на руки, прижал к себе
и опустился со своей ношей в глубокое кресло.
— Ах, Ретт, это так страшно, когда ты голодная.
— Конечно, страшно умирать во сне от голода после того, как съеден
ужин из семи блюд, включая того огромного краба. — Он улыбнулся, и глаза у
него были добрые.
— Ах, Ретт, я все бежала и бежала, и что-то искала и не могла найти
то, что искала. Оно все время пряталось от меня в тумане. А я знала, что
если это найду, то навсегда буду спасена и никогда-никогда не буду больше
страдать от холода или голода.
— Что же ты искала — человека или вещь?
— Сама не знаю. Я об этом не думала. А как ты думаешь, Ретт, мне
когда-нибудь приснится, что я добралась до такого места, где я буду в полной
безопасности?
— Нет, — сказал он, приглаживая ее растрепанные волосы, — думаю, что
нет. Сны нам неподвластны. Но я думаю, что если ты привыкнешь жить в
безопасности и в тепле и каждый день хорошо питаться, то перестанешь видеть
этот сон. А уж я, Скарлетт, позабочусь, чтобы ничто тебе не угрожало.
— Ретт, ты такой милый.
— Благодарю вас за крошки с вашего стола, госпожа Богачка. Скарлетт, я
хочу, чтобы каждое утро, просыпаясь, ты говорила себе: "Я никогда больше не
буду голодать и ничего со мной не случится, пока Ретт рядом и правительство
Соединенных Штатов — у власти".
— Правительство Соединенных Штатов? — переспросила она и в испуге
выпрямилась, не успев смахнуть слезы со щек.
— Бывшая казна конфедератов стала честной женщиной. Я вложил большую
часть этих денег в правительственные займы.
— Мать пресвятая богородица! — воскликнула Скарлетт, отстраняясь от
него, забыв о недавно владевшем ею ужасе. — Неужели ты хочешь сказать, что
ссудил свои деньги этим янки?
— Под весьма приличный процент.
— Да мне плевать, если даже под сто процентов! Немедленно продай эти
облигации! Подумай только — чтобы янки пользовались твоими деньгами!
— А что мне с ними делать? — с улыбкой спросил он, подмечая, что в
глазах ее уже нет страха.
— Ну... ну, например, купить землю у Пяти Углов. Уверена, что при
твоих деньгах ты мог бы все участки там скупить.
— Премного благодарен, но не нужны мне эти Пять Углов. Теперь, когда
правительство "саквояжников" по-настоящему прибрало Джорджию к рукам, никто
не знает, что может случиться. Я не поручусь за этих стервятников, что
налетели в Джорджию с севера, востока, юга и запада. Я, как ты понимаешь,
будучи добросовестным подлипалой, действую с ними заодно, но я им не верю. И
деньги свои в недвижимость вкладывать не стану. Я предпочитаю
государственные займы. Их можно спрятать. А недвижимость спрятать не так-то
легко.
— Ты, что же, считаешь... — начала было она, похолодев при мысли о
лесопилках и лавке.
— Я ничего не знаю. Но не надо так пугаться, Скарлетт. Наш обаятельный
новый губернатор — добрый мой друг. Просто времена сейчас очень уж
неверные, и я не хочу замораживать большие деньги в недвижимости.
Он пересадил ее на одно колено, потянулся за сигарой и закурил. Она
сидела, болтая босыми ногами, глядя на игру мускулов на его смуглой груди,
забыв все страхи.
— И раз уж мы заговорили о недвижимости, Скарлетт, — сказал он, — я
намерен построить дом. Ты могла заставить Фрэнка жить в доме мисс Питти, но
не меня. Не думаю, что я сумею вынести ее причитания по три раза в день, а
кроме того, мне кажется, дядюшка Питер скорее прикончит меня, чем допустит,
чтоб я поселился под священной крышей Гамильтонов. А мисс Питти может
предложить мисс Индии Уилкс пожить с нею, чтобы отпугивать привидения. Мы
же, вернувшись в Атланту, поселимся в свадебном номере отеля "Нейшнл", пока
наш дом не будет построен. Еще до отъезда из Атланты мне удалось
сторговаться насчет того большого участка на Персиковой улице — что близ
дома Лейденов. Ты знаешь, о каком я говорю?
— Ах, Ретт, какая прелесть! Мне так хочется иметь свой дом.
Большой-большой.
— Ну вот, наконец-то мы хоть в чем-то согласны. Что, если построить
белый оштукатуренный дом и украсить его чугунным литьем, как эти креольские
дома здесь?
— О нет, Ретт. Только не такой старомодный, как эти новоорлеанские
дома. Я знаю, чего бы мне хотелось. Я хочу совсем новый дом — я видела
картинку... стой, стой... — в "Харперс уикли". Что-то вроде швейцарского
шале.
— Швейцарского — чего?
— Шале.
— Скажи по буквам.
Она выполнила его просьбу.
— Вот как! — произнес он и пригладил усы.
— Дом прелестный. У него высокая остроугольная крыша, под ней --
мансарда, поверху идет как бы частокол, а по углам — башенки, крытые
цветной черепицей. И в этих башенках — окна с синими и красными стеклами.
Все — по моде.
— И перила крыльца, должно быть, с переплетом?
— Да.
— А с крыши над крыльцом свешиваются этакие деревянные кружева?
— Да. Ты, должно быть, видел такой.
— Видел... но не в Швейцарии. Швейцарцы очень умный народ и остро
чувствуют красоту в архитектуре. Ты в самом деле хочешь такой дом?
— Ах, конечно!
— А я-то надеялся, что общение со мной улучшит твой вкус. Ну, почему
ты не хочешь дом в креольском или колониальном стиле, с шестью белыми
колоннами?
— Я же сказала, что не хочу ничего старомодного. А внутри чтобы были
красные обои и красные бархатные портьеры и чтоб все двери раздвигались. И
конечно, много дорогой ореховой мебели и роскошные толстые ковры, и... Ах,
Ретт, все позеленеют от зависти, когда увидят наш дом!
— А так ли уж необходимо, что, бы все нам завидовали? Впрочем, если
тебе так хочется, пусть зеленеют. Только тебе не приходило в голову,
Скарлетт, что не очень это хороший вкус — обставлять свой дом с такой
роскошью, когда вокруг все так бедны?
— А я хочу, — упрямо заявила она. — Я хочу, чтобы всем, кто плохо ко
мне относится, стало не по себе. И мы будем устраивать большие приемы, чтобы
все в городе жалели, что говорили обо мне разные гадости.
— Но кто же в таком случае будет приходить на наши приемы?
— Как кто — все, конечно.
— Сомневаюсь. "Старая гвардия" умирает, но не сдается.
— Ах, Ретт, какую ты несешь чушь. У кого есть деньги, того люди всегда
будут любить.
— Только не южане. Спекулянту с деньгами куда труднее проникнуть в
лучшие гостиные города, чем верблюду пройти сквозь игольное ушко. А уж про
подлипал, — а это мы с тобой, моя кошечка, — и говорить нечего: нам
повезет, если нас не оплюют. Но если ты, моя дорогая, хочешь все же
попытаться, что ж, я тебя поддержу и, уверен, получу немало удовольствия от
твоей кампании. А теперь, раз уж мы заговорили о деньгах, мне хотелось бы
поставить точки над "i". Я дам тебе на дом столько денег, сколько ты
захочешь, и сколько ты захочешь — на всякую мишуру. И если ты любишь
драгоценности — пожалуйста, но только я сам буду их выбирать. У тебя, моя
кошечка, преотвратительный вкус. Ну, и конечно, ты получишь все, что
требуется для Уэйда или Эллы. И если Уиллу Бентину не удастся сбыть весь
хлопок, я готов оказать ему помощь и покрыть расходы на содержание этого
белого слона в графстве Клейтон, который вам так дорог. Это будет
справедливо, как ты считаешь?
— Конечно. Ты очень щедр.
— Но теперь слушай меня внимательно. Я не дам ни цента на твою лавку и
ни цента на эту твою дохлую лесопилку.
— О-о, — вырвалось у Скарлетт, и лицо ее вытянулось. Весь медовый
месяц она думала о том, как бы попросить у него тысячу долларов, которые
нужны ей были, чтобы прикупить еще пятьдесят футов земли и расширить свой
лесной склад. — По-моему, ты всегда похвалялся широтой взглядов: тебе, мол,
все равно, пусть болтают про то, что у меня свое дело, а ты, оказывается,
как все мужчины, до смерти боишься, как бы люди не сказали, что это я ношу
брюки в нашей семье.
— Вот уж ни у кого никогда не возникнет сомнения насчет того, кто в
семье Батлеров носит брюки, — протянул Ретт. — И мне безразлично, что
болтают дураки. Видишь ли, я настолько плохо воспитан, что горжусь своей
красавицей женой. И я не возражаю: продолжай держать лавку и лесопилки. Они
принадлежат твоим детям. Когда Уэйд подрастет, ему, возможно, не захочется
жить на содержании отчима и он сам возьмет на себя управление делами. Но ни
единого цента ни на одно из этих предприятий я не дам.
— Почему?
— Потому что не желаю содержать Эшли Уилкса.
— Ты что, начинаешь все сначала?
— Нет... Но ты спросила — почему, и я объяснил. И еще одно. Не думай,
что тебе удастся провести меня, и не лги и не придумывай, сколько стоят твои
туалеты и как дорого вести дом, чтобы на сэкономленные деньги иметь потом
возможность накупить мулов или еще одну лесопилку для Эшли. Я намерен
тщательно проверять твои расходы, а что сколько стоит, я знаю. Ах,
пожалуйста, не напускай на себя оскорбленный вид. Ты бы на все это пошла. Я
считаю, что ты вполне на это способна. Я вообще считаю, что ты на что угодно
пойдешь, если дело касается Тары или Эшли. Против Тары я не возражаю. Но что
касается Эшли — тут я против. Я не натягиваю поводья, моя кошечка, но не
забудь, что у меня есть уздечка и шпоры.
ГЛАВА XLIX
Миссис Элсинг прислушалась к звукам, доносившимся из холла, и,
убедившись, что Мелани прошла на кухню, где раздался стук посуды и звон
серебра, обещавшие скорое подкрепление, повернулась и тихо заговорила,
обращаясь к дамам, которые сидели полукругом в гостиной, держа на коленях
корзиночки с шитьем.
— Лично я не намерена посещать Скарлетт ни сейчас, ни когда-либо
впредь, — заявила она, и ее тонкое холодное лицо стало еще холоднее.
Остальные члены Кружка шитья для вдов и сирот Конфедерации быстро
воткнули иголки в материю и сдвинули свои качалки. Всех дам буквально
распирало от желания поговорить о Скарлетт и Ретте, но мешало присутствие
Мелани. Как раз накануне эта парочка вернулась из Нового Орлеана и
поселилась в свадебном номере в отеле "Нейшнл".
— Хыю говорит, что вежливость требует, чтобы я нанесла им визит: ведь
капитан Батлер спас ему жизнь, — продолжала миссис Элсинг. — И бедняжка
Фэнни приняла его сторону и сказала, что тоже пойдет к ним. А я сказала ей:
"Фэнни, — сказала я, — если бы не Скарлетт, Томми был бы сейчас жив. Это
оскорбительно для его памяти — идти туда". А у Фэнни хватило ума заявить
мне: "Мама, я же пойду не к Скарлетт. Я пойду к капитану Батлеру. А он все
сделал, чтобы спасти Томми, и не его вина, что ему это не удалось".
— До чего же они глупые, эти молодые люди! — сказала миссис
Мерриуэзер. — Визиты наносить — как же! — Грудь у нее поднялась горой от
возмущения при воспоминании о том, как грубо отклонила Скарлетт ее совет не
выходить замуж за Ретта. — И моя Мейоелл такая же глупая, как ваша Фэнни.
Заявила, что они с Рене отправятся с визитом: ведь капитан Батлер спас-де
Рене от виселицы. А я сказала, что если бы Скарлетт не раскатывала всем
напоказ, Рене никогда бы не оказался в опасности. И папаша Мерриуэзер тоже
намерен идти с визитом — послушать его, так он от старости, видно, совсем
ума лишился: говорит, что если я не чувствую благодарности, то он,
безусловно, благодарен этому мерзавцу. Клянусь, с тех пор как папаша
Мерриуэзер побывал в доме этой Уотлинг, он ведет себя самым постыдным
образом. Визиты наносить — как же! Я-то уж, конечно, не пойду. Скарлетт
изгнала себя из нашего общества, выйдя замуж за такого человека. Он был уже
достаточно мерзок, когда спекулировал во время войны и наживался на нашем
горе, а сейчас, когда его с "саквояжниками" и подлипалами водой не
разольешь, да еще он в друзьях-приятелях — да-да, в ближайших друзьях — с
этим отъявленным мерзавцем губернатором Баллоком... Визиты им наносить --
как же!
Миссис Боннелл вздохнула. Это была тучная смуглая клуша с веселым
лицом.
— Они ведь пойдут к ним только раз — с визитом вежливости, Долли. Не
знаю, можно ли людей за это винить. Я слышала, все мужчины, которые в ту
ночь не были дома, хотят идти к ним с визитом, и я думаю, они должны пойти.
Правда, мне как-то трудно представить себе, что Скарлетт-дочь своей матери.
Я ходила в школу с Эллин Робийяр в Саванне, и это была прелестнейшая
девушка, я ее очень любила. И почему только ее отец не захотел, чтоб она
вышла замуж за своего кузена Филиппа Робийяра! Ничего по-настоящему плохого
в этом молодом человеке не было — ведь всем молодым людям надо
перебеситься. А Эллин зачем-то поспешила и выскочила замуж за этого О'Хара,
который был намного старше нее, — вот у нее и получилась такая дочь, как
Скарлетт. И все же я считаю, что один раз должна нанести им визит — в
память об Эллин.
— Сентиментальная чепуха! — решительно фыркнула миссис Мерриуэзер. --
Китти Боннелл, неужели вы пойдете с визитом к женщине, которая вышла замуж:
меньше чем через год после смерти мужа? К женщине...
— ...из-за которой к тому же погиб мистер Кеннеди, — вмешалась Индия.
Она произнесла это спокойным, но таким язвительным тоном. Стоило зайти речи
о Скарлетт, как она забывала о вежливости и помнила одно — вечно помнила о
Стюарте Тарлтоне. — Да к тому же я всегда считала, что между нею и этим
Батлером было что-то до того, как погиб мистер Кеннеди, о чем мало кто
подозревает.
Не успели дамы прийти в себя от изумления, вызванного ее словами, — к
тому же говорила-то это девица, — как в дверях появилась Мелани. А они были
настолько поглощены пересудами, что не слышали ее легких шагов, и сейчас,
застигнутые врасплох хозяйкой дома, походили на перешептывающихся школьниц,
пойманных с поличным учительницей. Они не только оцепенели, но и
перепугались при виде того, как изменилось лицо Мелани. Она стояла вся
красная от праведного гнева, ласковые глаза ее метали молнии, ноздри
трепетали. Никто из присутствующих ни разу не видел Мелани разгневанной. Ни
одна из дам даже и предположить не могла, что Мелани способна на такую
ярость. Они все любили ее, но считали необычайно мягкой, уступчивой молодой
женщиной, с уважением относящейся к старшим и не имеющей собственного
мнения.
— Да как ты смеешь, Индия! — произнесла она тихо, дрожащим от гнева
голосом. — Куда способна завести тебя ревность! Постыдилась бы!
Индия побелела, но не опустила головы.
— Я ни одного своего слова не возьму назад, — заявила она. Но ум ее
тем временем усиленно работал. "Неужели я действительно ревную?" — думала
она. Разве воспоминания о Стюарте Тарлтоне, о Милочке и Чарлзе не давали ей
достаточно оснований завидовать Скарлетт? Разве не было у нее достаточно
оснований ненавидеть Скарлетт, особенно сейчас, когда у нее зародилось
подозрение, что Скарлетт каким-то образом опутала своей паутиной и Эшли? Она
подумала: "Я бы многое могла рассказать тебе, Мелани, об Эшли и вашей
драгоценной Скарлетт". Индию раздирали противоречивые желания: оберечь Эшли
своим молчанием или показать, каков он на самом деле, поделившись своими
подозрениями с Мелани и всем миром. Это заставило бы Скарлетт выпустить Эшли
из своих цепких рук. Но время для такого разговора еще не настало. У нее
ведь не было никаких доказательств — ничего, кроме подозрений.
— Я ни одного слова не возьму назад, — повторила она.
— В таком случае твое счастье, что ты не живешь больше под моей
крышей, — сказала Мелани холодным, как лед, тоном.
Индия вскочила, впалые щеки ее залила яркая краска.
— Мелани, ты... ты же моя невестка... не станешь же ты ссориться со
мной из-за этой беспутной...
— Скарлетт тоже моя невестка, — сказала Мелани, глядя в упор на
Индию, точно они были чужими друг другу. — И она мне дороже родной сестры.
Если ты забыла о том, скольким я ей обязана, то я не забыла. Она пробыла со
мной всю осаду, хотя могла уехать домой — даже тетя Питти, и та сбежала в
Мейкон. Она помогла мне родить, когда янки были у самой Атланты, и взвалила
на себя такую обузу — повезла нас с Бо в Тару, хотя могла оставить меня в
больнице на милость янки. Она ухаживала за мной и кормила меня, а сама едва
держалась на ногах от усталости и недоедания. В Таре мне дали лучший матрац,
потому что я была больная и слабая. А когда я смогла ходить, мне дали
единственную целую пару туфель. Ты, Индия, возможно, забыла все, что она
сделала для меня, но я не могу этого забыть. А когда Эшли вернулся больной,
несчастный, без крова над головой, без денег в кармане, она приняла его в
свой дом, как сестра. А когда мы думали, что придется уехать на Север, и у
нас сердце разрывалось при мысли, что мы расстанемся с Джорджией, Скарлетт
вмешалась и поставила Эшли управлять лесопилкой. А капитан Батлер спас Эшли
жизнь исключительно по доброте. И конечно же, у Эшли нет никаких к нему
претензий! Я благодарна, благодарна и Скарлетт и капитану Батлеру. Что же до
тебя, Индия!.. Как ты можешь забыть то, что Скарлетт сделала для меня и для
Эшли?! Как ты можешь так мало ценить жизнь брата, чтобы порочить человека,
который его спас?! Да встань ты на колени перед капитаном Батлером и
Скарлетт — даже этого было бы недостаточно.
— Ну, вот что, Мелли, — решительно вмешалась миссис Мерриуэзер, к
которой вернулось самообладание, — не надо — так говорить с Индией.
— Я ведь слышала и то, что вы говорили про Скарлетт, — воскликнула
Мелани, поворачиваясь к дородной пожилой даме словно дуэлянт, который,
вытащив клинок из распростертого тела противника, яростно набрасывается на
другого. — И вы тоже, миссис Элсинг. Как вы относитесь к Скарлетт в глубине
ваших мелких душонок, мне безразлично, это меня не касается. Но то, что вы
говорите о ней в моем доме или в моем присутствии, это уже меня касается.
Вот только как вы можете хотя бы думать такие гадости, а тем более их
говорить? Неужели вы так мало цените своих мужчин, что хотели бы видеть их
мертвыми, а не живыми? Неужели у вас нет ни капли благодарности к человеку,
который спас их, причем спас, рискуя собственной жизнью? Ведь янки легко
могли заподозрить, что он — член ку-клукс-клана, если бы вся правда вышла
наружу! Они могли бы повесить его. И тем не менее он пошел на риск ради
ваших мужчин. Ради вашего свекра, миссис Мерриуэзер, и вашего зятя, и ваших
двух племянников в придачу. И ради вашего брата, миссис Боннелл, и ради
вашего сына и вашего зятя, миссис Элсинг. Неблагодарные — вот вы кто! И я
требую, чтобы все вы извинились.
Миссис Элсинг вскочила на ноги и, крепко сжав губы, принялась
засовывать шитье в корзиночку.
— Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал мне, что ты сможешь быть
такой невоспитанной, Мелли... Нет, я не стану перед тобой извиняться. Индия
права. Скарлетт — легкомысленная, беспутная женщина. Я не могу забыть, как
она вела себя во время войны. И не могу забыть, как она повела себя точно
последняя голодранка, когда у нее завелось немного денег...
— Вы не можете забыть, — перебила ее Мелани, крепко прижав кулачки к
бокам, — что она выставила Хью, потому что у него не хватало ума управлять
лесопилкой.
— Мелли! — хором взмолились дамы.
Миссис Элсинг вскинула голову и направилась к выходу. Уже взявшись за
ручку парадной двери, она остановилась и обернулась.
— Мелли, — сказала она, и голос ее потеплел, — деточка, ты
разбиваешь мне сердце. Я ведь была лучшей подругой твоей мамы и помогала
доктору Миду принимать тебя, и я любила тебя, точно собственное дитя. Если
бы речь шла о чем-то важном, было бы не так тяжело выслушивать все это от
тебя. Но когда речь идет о такой женщине, как Скарлетт О'Хара, которая
способна сделать и тебе гадость, как и любой из нас...
Слезы вновь выступили на глазах Мелани при первых же словах миссис
Элсинг, но к концу ее тирады лицо Мелани стало жестким.
— Я хочу, чтобы вы все знали, — сказала она, — та из вас, кто не
пойдет с визитом к Скарлетт, может никогда, никогда больше не приходить ко
мне.
Раздался гул голосов, и дамы в смятении поднялись. Миссис Элсинг
швырнула на пол корзиночку с шитьем и вернулась в гостиную, ее фальшивая
челка съехала набок.
— Я не могу с этим примириться! — воскликнула она. — Не могу! Ты не
в своем уме, Мелли: по-моему, ты сама не знаешь, что говоришь. Ты
по-прежнему останешься моим другом, а я по-прежнему останусь твоим. Я не
допущу, чтобы мы из-за этого поссорились.
Она расплакалась, и Мелани неожиданно очутилась в ее объятиях — она
тоже плакала, но и всхлипывая, продолжала твердить, что не откажется ни от
одного своего слова. Еще две-три дамы разрыдались, и миссис Мерриуэзер,
громко сморкаясь в платок, принялась целовать миссис Элсинг и Мелани. Тетя
Питти, в ужасе наблюдавшая за всем этим, вдруг опустилась на пол, и на сей
раз — что случалось с ней нечасто — действительно лишилась чувств. Среди
этих слез, суматохи, поцелуев, поисков нюхательных солей и коньяка лишь у
одной женщины лицо оставалось бесстрастным, лишь у одной были сухие глаза.
Индия Уилкс вышла из дома, не замеченная никем.
Дедушка Мерриуэзер, встретившись несколькими часами позже с дядей Генри
Гамильтоном в салуне "Наша славная девчонка", рассказал со слов миссис
Мерриуэзер о том, что произошло утром. Поведал он об этом с превеликим
удовольствием, ибо был в восторге от того, что у кого-то хватило мужества
осадить его грозную сноху. Ему самому мужества на это никогда, конечно, не
хватало.
— Ну и что же эта свора идиоток наконец решила? — раздраженно
осведомился дядя Генри.
— Я, право, не знаю, — сказал дедушка, — но похоже, что Мелли в этом
забеге шутя одержала победу. Могу поклясться, все они нанесут визит Скарлетт
— хотя бы раз. Люди очень высоко ставят вашу племянницу. Генри.
— Мелли — дурочка, а дамы правы. Скарлетт — ловкая штучка, и я
просто не понимаю, зачем Чарли понадобилось в свое время жениться на ней, --
мрачно заметил дядя Генри. — Но и Мелли по-своему права. Приличия требуют,
чтобы все, кого спас капитан Батлер, нанесли ему визит. Если на то пошло, я
лично ничего против Батлера не имею. Он достойно вел себя в ту ночь, спасая
наши шкуры. А вот Скарлетт сидит у меня как заноза под хвостом. Слишком она
шустра — ей же от этого только хуже. Но с визитом мне пойти к ней придется.
Стала Скарлетт подлипалой или не стала, а она как-никак моя родственница. И
пойду я к ним сегодня же.
— И я пойду с вами. Генри. Долли, пронюхай она об этом, пришлось бы,
наверно, связать. Подождите, вот только пропущу еще стаканчик.
— Нет, пить мы будем у капитана Батлера. Что ни говорите, у него
хорошего вина всегда вдоволь.
Ретт сказал, что "старая гвардия" никогда не сдастся, и был прав. Он
понимал, что никакого значения этим нескольким визитам придавать нельзя, как
понимал и то, почему они были нанесены. Хотя родственники мужчин,
участвовавших в том злополучном налете ку-клукс-клана, и пришли к ним первые
с визитом, но больше почти не появлялись. И к себе Ретта Батлера не
приглашали.
Ретт заметил, что они и вовсе бы не пришли, если бы не боялись Мелани.
Скарлетт понятия не имела, откуда у него возникла такая мысль, но она тотчас
с презрением ее отвергла. Ну, какое влияние могла иметь Мелани на таких
людей, как миссис Элсинг и миссис Мерриуэзер? То, что они больше не
заходили, мало волновало ее, — собственно, их отсутствия она почти не
замечала, поскольку в номере у нее полно было гостей другого рода. "Пришлые"
— называли в Атланте таких людей, а то употребляли и менее вежливое словцо.
А в отеле "Нейшнл" нашло себе пристанище немало "пришлых", которые, как
и Ретт со Скарлетт, жили там в ожидании, пока будут выстроены их дома. Это
были веселые богатые люди, очень похожие на новоорлеанских друзей Ретта, --
элегантно одетые, легко сорящие деньгами, не слишком распространяющиеся о
своем прошлом. Все мужчины были республиканцами и "находились в Атланте по
делам, которые вели с правительством штата". Что это были за дела, Скарлетт
не знала и не трудилась узнавать.
Правда, Ретт мог бы со всею достоверностью рассказать ей, что эти люди
занимались тем же, что и канюки, обгладывающие падаль. Они издали чуют
смерть и безошибочно находят то место, где можно надираться до отвала. А в
правительстве Джорджии, по сути дела, уже не осталось коренных жителей, штат
был совершенно беспомощен, и авантюристы стаями слетались сюда.
Жены приятелей Ретта из подлипал и "саквояжников" гуртом валили к
Скарлетт, как и "пришлые", с которыми она познакомилась, когда продавала лес
для их новых домов. Ретт сказал, что если она может вести с этими людьми
дела, то должна принимать их, а однажды приняв их, она поняла, что с ними
весело. Они были хорошо одеты и никогда не говорили о войне иди о тяжелых
временах, а беседовали лишь о модах, скандалах и висте. Скарлетт никогда
раньше не играла в карты и, научившись за короткое время хорошо играть, с
увлечением предалась висту.
В номере у нее всегда собиралась компания игроков. Но она редко бывала
у себя в эти дни, ибо была слишком занята строительством дома и не могла
уделять время гостям. Сейчас ее не слишком занимало, есть у нее визитеры или
нет. Ей хотелось отложить все светские развлечения до той поры, когда будет
закончен дом и она сможет предстать перед обществом в роли хозяйки самого
большого особняка в Атланте, где будут устраиваться изысканнейшие приемы.
Долгими жаркими днями следила она за тем, как растет ее красный
кирпичный дом под крышей из серой дранки — дом, возвышавшийся надо всеми
домами на Персиковой улице. Забыв о лавке и о лесопилках, она проводила все
время на участке — препиралась с плотниками, спорила со штукатурами,
изводила подрядчика. Глядя на то, как быстро поднимаются стены, она с
удовлетворением думала о том, что когда дом будет закончен, он станет самым
большим и самым красивым в городе. Даже более внушительным, чем соседний
особняк Джеймса, который только что купили для официальной резиденции
губернатора Баллока.
Особняк губернатора мог гордиться своими кружевными перилами и
карнизами, но все это в подметки не годилось затейливому орнаменту на доме
Скарлетт. У губернатора была бальная зала, но она казалась не больше
бильярдного стола по сравнению с огромным помещением, отведенным для этой
цели у Скарлетт и занимавшим весь четвертый этаж. Вообще в ее доме было все,
и даже в больших количествах, чем в любом особняке или любом другом
городском доме, — больше куполов, и башен, и башенок, и балконов, и
громоотводов, и окон с цветными стеклами.
Вокруг дома шла веранда, и с каждой стороны к ней вели четыре ступени.
Двор был большой, зеленый, со старинными чугунными скамьями, расставленными
тут и там, чугунной беседкой, названной модным словечком "бельведер" и, как
заверили Скарлетт, построенной по готическому образцу, а также двумя
большими чугунными статуями — одна изображала оленя, другая — бульдога
величиной с шотландского пони. Для Уэйда и Эллы, несколько испуганных
размерами, роскошью и модным в ту пору полумраком их нового дома, эти два
чугунных зверя были единственной утехой.
Внутри дом был обставлен сообразно желаниям Скарлетт: толстые красные
ковры покрывали пол от стены до стены, на дверях висели портьеры
темно-красного бархата и повсюду стояла самая новомодная мебель из черного
полированного ореха с затейливой резьбой, не оставлявшей и дюйма гладкой
поверхности, обитая такой скользкой тканью из конского волоса, что дамам
приходилось садиться крайне осторожно, дабы не соскользнуть на пол. Повсюду
висели зеркала в золоченых рамах и стояли трюмо — такое множество только в
заведении Красотки Уотлинг и можно увидеть, небрежно заметил как-то Ретт.
Промежутки между ними заполняли офорты в тяжелых рамах — иные футов восемь
длиной, — которые Скарлетт специально выписала из Нью-Йорка. Стены были
оклеены дорогими темными обоями, и при высоких потолках и вишневых плюшевых
портьерах на окнах, загораживавших солнечный свет, в комнатах всегда царил
полумрак.
Так или иначе, дом производил ошеломляющее впечатление, и Скарлетт,
ступая по мягким коврам, погружаясь в объятия пуховиков на кровати,
вспоминала холодный пол и соломенные матрацы в Таре и чувствовала
несказанное удовлетворение. Дом казался ей самым красивым и самым элегантно
обставленным из всех, что она видела на своем веку, Ретт же сказал, что это
какой-то кошмар. Однако если она счастлива — пусть радуется.
— Теперь всякий, кто о нас слова худого не слышал, войдя в этот дом,
сразу поймет, что он построен на сомнительные доходы, — сказал Ретт. --
Знаешь, Скарлетт, говорят, что деньги, добытые сомнительным путем, никогда
ничего хорошего не приносят, так вот наш дом-подтверждение этой истины.
Типичный дом спекулянта.
Но Скарлетт, переполненная гордостью и счастьем, заранее мечтая о том,
какие они будут устраивать приемы, когда тут поселятся, лишь игриво ущипнула
его за ухо и сказала:
— Че-пу-ха! Ишь, куда тебя понесло.
К этому времени она уже успела понять, что Ретт очень любит сбивать с
нее спесь и только рад будет испортить ей удовольствие, а потому не надо
обращать внимание на его колкости. Если принимать его всерьез, надо
ссориться, а она вовсе не стремилась скрещивать с ним шпаги в словесных
поединках, ибо никогда в таком споре не одерживала верх. Поэтому она
пропускала его слова мимо ушей или старалась обратить все в шутку. Во всяком
случае, какое-то время старалась.
Пока длился их медовый месяц, да и потом — почти все время, пока они
жили в отеле "Нейшнл", --отношения у них были вполне дружеские. Но не успели
они переехать в свой дом, как Скарлетт окружила себя новыми друзьями и между
ней и Реттом начались страшные ссоры. Ссоры эти были краткими, да они и не
могли долго длиться, ибо Ретт с холодным безразличием выслушивал ее
запальчивые слова и, дождавшись удобного момента, наносил ей удар по самому
слабому месту. Ссоры затевала Скарлетт, Ретт — никогда. Он только излагал
ей без обиняков свое мнение — о ней самой, об ее действиях, об ее доме и ее
новых друзьях. И некоторые его оценки были таковы, что она не могла ими
пренебречь или обратить их в шутку.
Так, например, решив изменить вывеску "Универсальная лавка Кеннеди" на
что-то более громкое, она попросила Ретта придумать другое название, в
котором было бы слово "эмпориум". И Ретт предложил "Caveat Emptorium",
утверждая, что такое название соответствовало бы товарам, продаваемым в
лавке. Скарлетт решила, что это звучит внушительно, и даже заказала вывеску,
которую и повесила бы, не переведи ей Эшли Уилкс не без некоторого смущения,
что это значит. Она пришла в ярость, а Ретт хохотал как безумный.
А потом была проблема Мамушки. Мамушка не желала отрекаться от своего
мнения, что Ретт — это мул в лошадиной сбруе. Она была с Реттом учтива, но
холодна. Называла его всегда "капитан Батлер" и никогда — "мистер Ретт".
Она даже не присела в реверансе, когда Ретт подарил ей красную нижнюю юбку,
и ни разу ее не надела. Она старалась, насколько могла, держать Эллу и Уэйда
подальше от Ретта, хотя Уэйд обожал дядю Ретта и Ретт явно любил мальчика.
Но вместо того чтобы убрать Мамушку из дома или обращаться с ней сухо и
сурово, Ретт относился к ней с предельным уважением и был куда вежливее, чем
с любой из недавних знакомых Скарлетт. Даже вежливее, чем с самой Скарлетт.
Он всегда спрашивал у Мамушки разрешение взять Уэйда на прогулку, чтобы
покатать на лошади, и советовался с ней, прежде чем купить Элле куклу. А
Мамушка была лишь сухо вежлива с ним.
Скарлетт считала, что Ретт, как хозяин дома, должен быть требовательнее
к Мамушке, но Ретт лишь смеялся и говорил, что настоящий хозяин в доме --
Мамушка.
Однажды он довел Скарлетт до белого каления, холодно заметив, что ему
будет очень жаль ее, когда республиканцы через несколько лет перестанут
править в Джорджии и к власти снова вернутся демократы.
— Стоит демократам посадить своего губернатора и выбрать свое
законодательное собрание, и все твои новые вульгарные республиканские дружки
кубарем полетят отсюда — придется им снова прислуживать в барах и чистить
выгребные ямы, как им на роду написано. А ты останешься ни при чем — не
будет у тебя ни друзей-демократов, ни твоих дружков-республиканцев. Вот и не
думай о будущем.
Скарлетт рассмеялась, и не без основания, ибо в это время Баллок
надежно сидел в губернаторском кресле, двадцать семь негров заседали в
законодательном собрании, а тысячи избирателей-демократов в Джорджии были
лишены права голоса.
— Демократы никогда не вернутся к власти. Они только злят янки и тем
самым все больше отдаляют тот день, когда могли бы вернуться. Они только
попусту мелют языком да разъезжают по ночам в балахонах куклукс-клана.
— Вернутся. Я знаю южан. И я знаю уроженцев Джорджии. Они люди упорные
и упрямые. И если для того, чтобы они могли вернуться к власти, потребуется
война, они станут воевать. И если им придется покупать голоса черных, как
это делали янки, они будут их покупать. И если им придется поднять из могилы
десять тысяч покойников, чтобы они проголосовали, как это сделали янки, то
все покойники со всех кладбищ Джорджии явятся к избирательным урнам. Дела
пойдут так скверно при милостивом правлении нашего доброго друга Руфуса
Баллока, что Джорджия быстро выхаркнет его вместе с блевотиной.
— Ретт, не смей так вульгарно выражаться! — воскликнула Скарлетт. --
Ты так говоришь, точно я буду не рада, если демократы вернутся к власти! Ты
же знаешь, что это неправда! Я буду очень рада, если они вернутся. Неужели
ты думаешь, мне нравится смотреть на этих солдат, которыми кишмя все кишит и
которые напоминают мне... неужели ты думаешь, мне это нравится... как-никак
я уроженка Джорджии! Я очень хочу, чтобы демократы вернулись к власти. Да
только они не вернутся. Никогда. Ну, а если даже и вернутся, то как это
может отразиться на моих друзьях? Деньги-то все равно при них останутся,
верно?
— Останутся, если они сумеют их удержать. Но я очень сомневаюсь, чтобы
кому-либо из них удалось больше пяти лет удержать деньги, если они будут так
их тратить. Легко досталось — легко и спускается. Их деньги никогда не
принесут им счастья. Как и мои деньги — тебе. Они же не сделали из тебя
скаковой лошади, мой прелестнейший мул, не так ли?
Ссора, последовавшая за этими словами, длилась не один день. Скарлетт
четыре дня дулась и своим молчанием явно намекала на то, что Ретт должен
перед ней извиниться, а он взял и отбыл в Новый Орлеан, прихватив с собой
Уэйда, несмотря на все возражения Мамушки, и пробыл там, пока приступ
раздражения у Скарлетт не прошел. Она надолго запомнила то, что не сумела
заставить его приползти к ней.
Однако когда он вернулся из Нового Орлеана как ни в чем не бывало,
спокойный и уравновешенный, она постаралась подавить в себе злость и
отодвинуть подальше все мысли об отмщении, решив, что подумает об этом
потом. Ей не хотелось сейчас забивать себе голову чем-то неприятным.
Хотелось радоваться в предвкушении первого приема в новом доме. Она
собиралась дать большой бал — от зари до зари: уставить зимний сад
пальмами, пригласить оркестр, веранды превратить в шатры и угостить таким
ужином, при одной мысли о котором у нее текли слюнки. Она намеревалась
пригласить на этот прием всех, кого знала в Атланте, — и всех своих старых
друзей, и всех новых, и прелестных людей, с которыми познакомилась уже после
возвращения из свадебного путешествия. Волнение, связанное с предстоящим
приемом, изгнало из ее памяти колкости Ретта, и она была счастлива --
счастлива, как никогда на протяжении многих лет.
Ах, какое это удовольствие — быть богатой! Устраивать приемы — не
считать денег! Покупать самую дорогую мебель, и одежду, и еду — и не думать
о счетах! До чего приятно отправлять чеки тете Полин и тете Евлалии в
Чарльстон и Уиллу в Тару! Ах, до чего же завистливы и глупы люди, которые
твердят, что деньги — это еще не все! И как не прав Ретт, утверждая, что
деньги нисколько ее не изменили!
Скарлетт разослала приглашения всем своим друзьям и знакомым, старым и
новым, даже тем, кого она не любила. Не исключила она и миссис Мерриуэзер,
хотя та держалась весьма неучтиво, когда явилась к ней с визитом в отель
"Нейшнл"; не исключила и миссис Элсинг, хотя та была с ней предельно
холодна. Пригласила Скарлетт и миссис Мид и миссис Уайтинг, зная, что они не
любят ее и она поставит их в сложное положение: ведь надетьто им на столь
изысканный вечер будет нечего. Дело в том, что новоселье у Скарлетт, или
"толкучка", как это было модно тогда называть — полуприем-полубал, --
намного превосходило все светские развлечения, когда-либо виденные в
Атланте.
В тот вечер и в доме и на верандах, над которыми натянули полотно,
полно было гостей — они пили ее пунш из шампанского, и поглощали ее пирожки
и устрицы под майонезом, и танцевали под музыку оркестра, тщательно
замаскированного пальмами и каучуковыми деревьями. Но не было здесь тех,
кого Ретт называл "старой гвардией", никого, кроме Мелани и Эшли, тети Питти
и дяди Генри, доктора Мида с супругой и дедушки Мерриуэзера.
Многие из "старой гвардии" решили было пойти на "толкучку", хоть им и
не очень хотелось. Одни приняли приглашение из уважения к Мелани, другие --
потому что считали себя обязанными Ретту жизнью, своей собственной или
жизнью своих близких. Но за два дня до приема по Атланте прошел слух, что к
Скарлетт приглашен губернатор Баллок. И "старая гвардия" тотчас поспешила
высказать свое порицание: на Скарлетт посыпались карточки с выражением
сожаления и вежливым отказом присутствовать на празднестве. А небольшая
группа старых друзей, которые все же пришли, тотчас отбыла, весьма
решительно, хоть и смущенно, как только губернатор вступил в дом.
Скарлетт была столь поражена и взбешена этими оскорблениями, что
праздник уже нисколько не радовал ее. Эту изысканную "толкучку" она с такой
любовью продумала, а старых друзей, которые могли бы оценить прием, пришло
совсем мало и ни одного не пришло старого врага! Когда последний гость отбыл
на заре домой, она бы, наверное, закричала и заплакала, если бы не боялась,
что Ретт разразится хохотом, если бы не боялась прочесть в его смеющихся
черных глазах: "А ведь я тебе говорил", пусть даже он бы и не произнес ни
слова. Поэтому она кое-как подавила гнев и изобразила безразличие.
Она позволила себе взорваться лишь на другое утро при Мелани.
— Ты оскорбила меня, Мелли Уилкс, и сделала так, что Эшли и все другие
оскорбили меня! Ты же знаешь, они никогда не ушли бы "Рак рано домой, если
бы не ты. А я все видела! Я как раз вела к тебе губернатора Баллока, когда
ты, точно заяц, кинулась вон из дома!
— Я не верила... я просто не могла поверить, что он будет у тебя, — с
удрученным видом проговорила Мелани. — Хотя все вокруг говорили...
— Все? Так, значит, все мололи языком и судачили обо мне? — с яростью
воскликнула Скарлетт. — Ты что же, хочешь сказать, что если б знала, что
губернатор будет у меня, ты бы тоже не пришла?
— Да, — тихо произнесла Мелани, глядя в пол. — Дорогая моя, я просто
не могла бы прийти.
— Чтоб им сгореть! Значит, ты тоже оскорбила бы меня, как все прочие?
— О, не порицай меня! — воскликнула Мелли с искренним огорчением. --
Я вовсе не хотела тебя оскорбить. Ты мне все равно как сестра, дорогая моя,
ты же вдова моего Чарли, и я...
Она робко положила руку на — плечо Скарлетт, но Скарлетт сбросила ее,
от души жалея, что не может наорать на Мелли, как в свое время орал в гневе
Джералд. А Мелани спокойно выдержала ее гнев. Распрямив худенькие плечики,
она смотрела в сверкающие зеленые глаза Скарлетт, и, по мере того как бежали
секунды, она все больше преисполнялась чувства собственного достоинства,
столь не вязавшегося с ее по-детски наивным личиком и детской фигуркой.
— Мне очень жаль, если я обидела тебя, моя дорогая, но я не считаю
возможным встречаться ни с губернатором Баллоком, ни с кем-либо из
республиканцев или этих подлипал. Я не стану встречаться с ними ни в твоем
доме, ни в чьем-либо другом. Нет, даже если бы мне пришлось... пришлось. --
Мелани отчаянно подыскивала самое сильное слово, — ...даже если бы мне
пришлось проявить грубость.
— Ты что, осуждаешь моих друзей?
— Нет, дорогая, но это твои друзья, а не мои.
— Значит, ты осуждаешь меня за то, что я пригласила к себе в дом
губернатора?
Хоть и загнанная в угол, Мелани твердо встретила взгляд Скарлетт.
— Дорогая моя, все, что ты делаешь, ты делаешь всегда с достаточно
вескими основаниями, и я люблю тебя и верю тебе, и не мне тебя осуждать. Да
и никому другому я не позволю осуждать тебя при мне. Но, Скарлетт! — Слова
внезапно вырвались стремительным потоком, подгоняя друг друга, — резкие
слова, а в тихом голосе зазвучала неукротимая ненависть. — Неужели ты
можешь забыть, сколько горя эти люди причинили нам? Неужели можешь забыть,
что дорогой наш Чарли мертв, а у Эшли подорвано здоровье и Двенадцать Дубов
сожжены? Ах, Скарлетт, ты же не можешь забыть того ужасного человека со
шкатулкой твоей матушки в руках, которого ты тогда застрелила! Ты не можешь
забыть солдат Шермана в Таре и как они грабили — украли даже твое белье! И
хотели все сжечь и даже забрать саблю моего отца! Ах, Скарлетт, ведь это же
люди, которые грабили нас, и мучили, и морили голодом, а ты пригласила их на
свой прием! Тех самых, что грабят нас, не дают нашим мужчинам голосовать и
теперь поставили чернокожих командовать нами! Я не могу этого забыть. И не
забуду. И не позволю, чтобы мой Бо забыл. Я и внукам моим внушу ненависть к
этим людям, и детям моих внуков, если господь позволит, чтобы я столько
прожила! Да как же можешь ты, Скарлетт, такое забыть?!
Мелани умолкла, переводя дух, а Скарлетт смотрела на нее во все глаза,
и гнев ее постепенно утихал — до того она была потрясена дрожавшим от
возмущения голосом Мелани.
— Ты что, считаешь, что я совсем уж идиотка? — бросила она. --
Конечно, я все помню! Но это уже в прошлом, Мелли. От нас зависит попытаться
извлечь из жизни как можно больше — вот это я и стараюсь делать. Губернатор
Баллок и некоторые милые люди из числа республиканцев могут оказать нам
немалую помощь, если найти к ним верный подход.
— Среди республиканцев нет милых людей, — отрезала Мелани. — И мне
не нужна их помощь. И я не со...
