Маргарет Митчелл. Унесенные ветром
страница №37
...ничего хорошего. Позади миссис Тарлтон и ее мужа стояли четыре их дочери --рыжие волосы неуместным пятном выделялись на фоне окружающего траура, живые
светло-карие глаза были как у шустрых зверьков, резвых и опасных.
Перемещения прекратились, головы обнажились, руки чинно сложились, юбки
перестали шуршать — все замерло, когда Эшли со старым молитвенником Кэррин
выступил вперед. С минуту он стоял и смотрел вниз, и солнце золотило ему
голову. Глубокая тишина снизошла на людей, столь глубокая, что до слуха их
донесся хрустящий шепот ветра в листьях магнолий, а далекий, несколько раз
повторенный крик пересмешника прозвучал невыносимо громко и грустно. Эшли
начал читать молитвы, и все склонили головы, внимая его звучному красивому
голосу, раскатисто произносившему короткие, исполненные благородства слова.
"Ах, какой же у него красивый голос! — подумала Скарлетт, чувствуя,
как у нее сжимается горло. — Если уж надо служить службу по папе, то я
рада, что это делает Эшли. Лучше он, чем священник. Лучше, чтобы папу
хоронил человек близкий, а не чужой".
Вот Эшли дошел до молитв, где говорится о душах в чистилище, — молитв,
отмеченных для него Кэррин, — и вдруг резко захлопнул книгу. Одна только
Кэррин заметила, что он пропустил эти молитвы, и озадаченно посмотрела на
него, а он уже читал "Отче наш". Эшли знал, что половина присутствующих
никогда и не слыхала о чистилище, а те, кто слышал, почувствуют себя
оскорбленными, если он хотя бы даже в молитве намекнет на то, что человек
столь прекрасной души, как мистер О'Хара, должен еще пройти через какое-то
чистилище, прежде чем попасть в рай. Поэтому, склоняясь перед общественным
мнением, Эшли опустил упоминание о чистилище. Собравшиеся дружно подхватили
"Отче наш" и смущенно умолкли, когда он затянул "Богородице, дева, радуйся".
Они никогда не слышали этой молитвы и теперь исподтишка поглядывали друг на
друга, а сестры О'Хара, Мелани и слуги из Тары отчетливо произносили:
"Молись за нас ныне и в наш смертный час. Аминь".
Тут Эшли поднял голову — казалось, он колебался. Соседи выжидающе
смотрели на него, и каждый старался принять позу поудобнее, зная, что еще
долго придется стоять. Они явно ждали продолжения службы, ибо никому и в
голову не приходило, что Эшли уже прочел все положенные католикам молитвы.
Похороны в графстве всегда занимали много времени. У баптистских и
методистских священников не было заранее заготовленных молитв, они
импровизировали в зависимости от обстоятельств и обычно заканчивали службу,
когда все присутствующие плакали, а сраженные горем родственницы громко
рыдали. Соседи были бы шокированы, опечалены и возмущены, если бы панихида
по их любимому другу этими несколькими молитвами и ограничилась, — никто
лучше Эшли этого не знал. Потом долгие недели случившееся обсуждалось бы за
обеденными столами, и все пришли бы к мнению, что сестры О'Хара не оказали
должного уважения своему отцу.
Вот почему Эшли, бросив извиняющийся взгляд на Кэррин, склонил снова
голову и принялся читать по памяти заупокойную службу епископальной церкви,
которую он часто читал над рабами, когда их хоронили в Двенадцати Дубах.
— "Я есмь возрождение и жизнь и всяк, кто... верит в меня, не умрет".
Слова молитвы не сразу приходили ему на ум, и он читал ее медленно, то
и дело останавливаясь и дожидаясь, пока та или иная строка всплывет в
памяти. Зато при таком чтении молитва производила более сильное впечатление,
и те, кто дотоле стоял с сухими глазами, теперь начали вытаскивать носовые
платки. Закоренелые баптисты и методисты, они считали что присутствуют при
католической церемонии, и теперь уже готовы были отказаться от
первоначального мнения, что католические службы — холодные и славят только
папу. Скарлетт и Сьюлин тоже ничего в этом не смыслили, и им слова молитвы
казались прекрасными и утешительными. Только Мелани и Кэррин понимали, что
истого католика-ирландца погребают по канонам англиканской церкви. Но Кэррин
слишком отупела от горя и слишком была уязвлена предательством Эшли, чтобы
вмешаться.
Покончив со службой, Эшли обвел своими большими печальными серыми
глазами собравшихся. Взгляд его встретился со взглядом Уилла, и он спросил:
— Быть может, кто-нибудь из присутствующих хотел бы что-то сказать?
Миссис Тарлтон нервно дернулась, но Уилл, опережая ее, шагнул вперед и,
встав у изголовья гроба, заговорил.
— Друзья, — начал он ровным бесцветным голосом, — может, вы
считаете, что я веду себя как выскочка, взяв первым слово: ведь я узнал
мистера О'Хара всего год назад, вы же все знаете его лет по двадцать, а то и
больше. Но у меня есть оправдание. Проживи он еще с месяц, я бы имел право
назвать его отцом.
Волна удивления прокатилась по собравшимся. Они были слишком хорошо
воспитаны, чтобы перешептываться, но все же со смущенным видом начали
переминаться, глядя на склоненную голову Кэррин. Все знали, как
безоговорочно предан ей Уилл. А он, заметив, куда все смотрят, продолжал как
ни в чем не бывало:
— Так вот, раз я собираюсь жениться на мисс Сьюлин, как только
священник приедет из Атланты, я и подумал, что, может, это дает мне право
говорить первым.
Вторая половина его фразы потонула в легком жужжанье, пронесшемся по
толпе, словно вдруг налетел рой разъяренных пчел. В этом жужжанье было и
возмущение, и разочарование. Все любили Уилла, все уважали его за то, что он
сделал для Тары. Все знали, что он неравнодушен к Кэррин, и потому известие
о том, что он женится не на ней, а на этой парии, плохо укладывалось в их
сознании. Чтобы славный старина Уилл женился на этой мерзкой, подленькой
Сьюлин О'Хара!
Атмосфера вдруг накалилась. Глаза миссис Тарлтон заметали молнии, губы
беззвучно зашевелились. В наступившей тишине раздался голос старика Макра,
который своим высоким фальцетом попросил внука повторить ему, что этот
парень сказал. Уилл стоял перед ними с тем же мягким выражением лица, но в
его светлых голубых глазах таился вызов: попробуйте-де сказать хоть слово о
моей будущей жене. С минуту было неясно, какая чаша весов перетянет --
искренняя любовь, которую все питали к Уиллу, или презрение к Сьюлин. И Уилл
победил. Он продолжал, словно пауза была вполне естественной:
— Я не знал мистера О'Хара в расцвете сил, как знали все вы. Я знал
его лишь как благородного пожилого джентльмена, который был уже чуточку не в
себе. Но от всех вас я слышал, каким он был раньше. И вот что я хочу
сказать. Это был бравый ирландец, южанин-джентльмен и преданнейший
конфедерат. Редкое соединение прекрасных качеств. И мы едва ли увидим еще
таких, как он, потому что времена, когда появлялись такие люди, ушли в
прошлое вместе с ними. Родился он в чужом краю, но человек, которого мы
сегодня хороним, был уроженцем Джорджии в большей мере, чем любой из нас. Он
жил нашей жизнью, он любил нашу землю и, если уж на то пошло, умер за наше
Правое Дело, как умирали солдаты. Он был одним из нас, и у него было все
хорошее, что есть у нас, и все плохое, была у него и наша сила, и наши
слабости. И хорошим в нем было то, что уж если он что решит, ничто его не
остановит — никого из двуногих он не боялся. И никакая сторонняя сила не
могла его подкосить.
Он не испугался, когда английское правительство вознамерилось повесить
его. Просто снялся и уехал. А когда приехал к нам бедняк бедняком, тоже
нисколько не испугался. Стал работать и нажил денег. И не побоялся осесть
здесь, на этих землях, с которых только что согнали индейцев и где еще надо
было выкорчевывать лес. Из непролазных зарослей он создал большую плантацию.
А когда пришла война и деньги его стали таять, он тоже не испугался, что
снова обеднеет. И когда янки пришли в Тару, — а они ведь могли и сжечь все
и его убить, — он тоже не струхнул и не пал духом. Только крепко уперся
ногами в землю и стоял на своем. Вот почему я говорю, что в нем было то
хорошее, что есть в нас всех. Ведь никакая сторонняя сила не может подкосить
ни одного из нас.
Но были у него и наши недостатки: подкосить его могло изнутри. Я это к
чему говорю: то, что весь мир не мог с ним сделать, сделало его сердце.
Когда миссис О'Хара умерла, умерло и его сердце — это и подкосило его. И по
усадьбе уже ходил совсем другой человек.
Уилл помолчал и спокойно обвел глазами полукруг лиц. Люди стояли под
палящим солнцем, словно ноги их приросли к земле, и если раньше в их сердцах
кипел гнев против Сьюлин, сейчас все было забыто. Глаза Уилла на секунду
остановились на Скарлетт, и в уголках их образовались морщинки — он словно
бы улыбнулся ей, желая приободрить. И Скарлетт, у которой уже подступали
слезы к глазам, приободрилась. Уилл говорил разумно, он не нес всякой чепухи
насчет встречи в другом, лучшем мире, не призывал склониться перед волей
божьей. А Скарлетт всегда черпала силу и бодрость в доводах разума.
— Я не хочу, чтобы кто-то из вас думал хуже о нем, потому что он
сломался. И вы все и я тоже — такие же, как он. У нас те же слабости и те
же недостатки. Никакая сторонняя сипа не может подкосить нас, как не могли
подкосить покойного ни янки, ни "саквояжники", ни тяжелые времена, ни
высокие налоги, ни даже самый настоящий голод. А вот слабинка, которая есть
у нас в сердце, может подкосить в один миг. И не всегда это происходит
оттого, что ты теряешь любимого человека, как это было с мистером О'Хара. У
каждого свой стержень. И я вот что хочу сказать: тем, у кого этот стержень
надломился, лучше умереть. Нет для них в наше время жизни на земле, и лучше
им лежать в могиле. Вот почему я считаю, что не должны вы оплакивать мистера
О'Хара. Горевать надо было тогда, когда Шерман прошел по нашему краю и
мистер О'Хара потерял свою супругу. Вот тогда умерло его сердце, а сейчас,
когда умерло его тело, я не вижу причины горевать — ведь мы с вами не такие
уж эгоисты, и это говорю я, который любил его, как родного отца... Словом,
если не возражаете, больше мы речей произносить не будем. Родные его слишком
убиты горем, и надо проявить милосердие.
Уилл умолк и, повернувшись к миссис Тарлтон, сказал тихо:
— Не могли бы вы увести Скарлетт в дом, мэм? Негоже это для нее --
стоять так долго на солнце. Да и у бабули Фонтейн — при всем моем уважении
к ней — не железное здоровье.
Вздрогнув от этого неожиданного перехода к ее особе, Скарлетт смутилась
и покраснела, ибо взоры всех обратились к ней. Ну, зачем было Уиллу
подчеркивать ее беременность, которая и так видна? Она метнула на Уилла
возмущенный и пристыженный взгляд, но он спокойно выдержал его.
"Прошу вас, — говорили его глаза. — Я знаю, что делаю".
Он уже вел себя как глава дома, и, не желая устраивать сцену, Скарлетт
беспомощно повернулась к миссис Тарлтон. А та, тотчас забыв про Сьюлин,
чего, собственно, и добивался Уилл, сразу переключилась на столь волнующий
предмет, как воспроизведение рода, будь то животным или человеком, и взяла
Скарлетт под руку.
— Пойдемте в дом, душенька.
На лице ее появилось доброе сосредоточенное выражение, и Скарлетт
позволила увести себя по узкому проходу сквозь расступившуюся толпу. Ей
сопутствовал сочувственный шепоток, а несколько человек даже ободряюще
потрепали ее по плечу. Когда она поравнялась с бабулей Фонтейн, пожилая дама
протянула свою сухую клешню и сказала:
— Дай-ка мне руку, дитя. — Затем, бросив свирепый взгляд на Салли и
Молодую Хозяйку, добавила: — Нет, вы уж не ходите, вы мне не нужны.
Они медленно дошли до края толпы, которая тут же сомкнулась за ними, и
направились по тенистой дорожке к дому; миссис Тарлтон так рьяно мчалась
вперед и так крепко держала Скарлетт под руку, что при каждом шаге чуть не
отрывала ее от земли.
— И зачем Уилл это сделал? — возмущенно воскликнула Скарлетт, когда
они отошли настолько, что их уже не могли услышать. — Ведь это все равно
что сказать: "Посмотрите на нее! Ей же скоро рожать!"
— Ну, никто ведь от этого не умер, и ты тоже, правда? — сказала
миссис Тарлтон. — Уилл правильно поступил. Глупо было тебе стоять на
солнце: ты могла упасть в обморок и случился бы выкидыш.
— Уилла нисколько не волновало, будет у нее выкидыш или нет, --
заявила бабуля, слегка задыхаясь и с трудом ковыляя через двор к крыльцу. На
лице ее появилась мрачная, глубокомысленная усмешка. — Уилл шустрый малый.
Он хотел нас с тобой, Беатриса, удалить от гроба. Боялся, как бы мы чего не
наговорили, и понимал, что только так может от нас избавиться. И еще одно:
не хотел он, чтобы Скарлетт слышала, как будут заколачивать гроб. И тут он
прав. Запомни, Скарлетт: пока ты этого не слышишь, человек кажется тебе
живым. А вот как услышишь... Да, это самый страшный звук на свете — звук
конца... Помоги-ка мне подняться на ступеньки, дитя, и ты, Беатриса, дай мне
руку. Скарлетт обойдется и без твоей поддержки — ей ведь не нужны костыли,
а у меня, как правильно заметил Уилл, не железное здоровье... Уилл знал, что
ты была любимицей отца, и не хотел, чтоб тебе было еще тяжелее. А вот сестры
твои, он решил, так сильно, как ты, горевать не будут. Сьюлин вся в мыслях о
своем позоре, а Кэррин — о боге, и это их поддерживает. А тебя ничто не
поддерживает, верно, девочка?
— Да, — сказала Скарлетт, помогая пожилой даме подняться по ступеням
и невольно удивляясь безошибочности того, что произнес этот старческий
надтреснутый голос. — Меня никто никогда не поддерживал — разве только
мама.
— Но когда ты потеряла ее, ты все же поняла, что можешь стоять сама по
себе, на собственных ногах, верно? Ну, а есть люди, которые не могут. И
таким человеком был твой отец. Уилл прав. Не надо убиваться. Не мог он
дальше жить без Эллин, и там он сейчас счастливее. Я вот тоже буду
счастливее, когда соединюсь с моим стариком.
Она произнесла это без всякого стремления вызвать сочувствие, да обе ее
слушательницы и не выказали его. Она произнесла это так спокойно,
естественно, словно муж ее был жив и находился в Джонсборо — достаточно
проехать немного в двуколке, и она воссоединится с ним. Бабуля слишком долго
жила на свете и слишком много перевидала на своем веку, чтобы бояться
смерти.
— Но... вы ведь тоже стоите сама по себе, на собственных, ногах, --
заметила Скарлетт.
Старуха бросила на нее острый, как у птицы, взгляд.
— Да, однако временами очень бывает неуютно.
— Послушайте, бабуля, — вмешалась миссис Тарлтон, — не надо говорить
об этом со Скарлетт. Ей и без того худо. Такую дорогу проделала, затянула
себя в корсет, а тут еще горе да жара — того и гляди, выкидыш будет, а вы
еще вздумали говорить о печальных тягостных вещах.
— Силы небесные! — воскликнула в раздражении Скарлетт. — Вовсе мне
не худо! Я не из тех дохлых кошек, которые — хлоп! — и выкидыш!
— Ни в чем нельзя быть уверенной, — произнесла всеведущая миссис
Тарлтон. — Я, к примеру, потеряла моего первенца, увидев, как бык запорол
одного из наших черномазых, и вообще... Помните мою рыжую кобылу — Нелли?
Она казалась такой здоровой с виду, а на самом деле была до того нервная --
вся как натянутая струна, и не следи я за ней, она бы...
— Хватит, Беатриса, — сказала бабуля. — Пари держу, у Скарлетт не
будет выкидыша. Давайте посидим в холле, здесь прохладно. Такой приятный
сквознячок гуляет. А ты, Беатриса, принеси-ка нам по стаканчику пахтанья из
кухни. А то загляни в чулан, может, там есть винцо. Я бы не прочь выпить
рюмочку. Посидим здесь, пока все не придут прощаться.
— Скарлетт надо бы лечь в постель, — не отступалась миссис Тарлтон,
окидывая взглядом ее фигуру с видом знатока, умеющего вычислить сроки
беременности до последней минуты.
— Ступай, ступай, — сказала бабуля, подтолкнув миссис Тарлтон палкой,
и та, небрежно швырнув шляпу на буфет и проведя рукой по влажным рыжим
волосам, отправилась на кухню.
Скарлетт откинулась в кресле и расстегнула две верхних пуговки узкого
корсажа. В высоком холле было прохладно и темно, легкий сквознячок, гулявший
по дому, казался таким освежающим после солнцепека. Она посмотрела через
холл в гостиную, где недавно лежал в гробу Джералд, и, стремясь прогнать
мысли о нем, перевела взгляд вверх, на портрет бабушки Робийяр, висевший над
камином. Этот поцарапанный штыком портрет, на котором была изображена
женщина с высоко взбитой прической, полуобнаженной грудью и холодным дерзким
выражением лица, всегда поднимала дух Скарлетт.
— Не знаю, что было для Беатрисы Тарлтон большим ударом — потеря
мальчиков или лошадей, — заметила бабуля Фонтейн. — Понимаешь, она ведь
никогда так уж: не заботилась о Джиме или о девочках. Уилл и говорил про
таких, как она. Стержень, на котором она держалась, надломился. Иной раз я
думаю, как бы с ней не случилось того, что с твоим отцом. Ведь главным для
нее счастьем было, когда лошади или люди производили на свет потомство, а ни
одна из ее девочек не замужем, да и едва ли сумеет подцепить себе мужа в
наших краях, так что бедной Беатрисе нечем занять себя. Не будь она
настоящей леди, ее бы можно было считать обычной вульгарной... Кстати, а
Уилл правду сказал, что хочет жениться на Сьюлин?
— Да, — сказала Скарлетт, глядя старухе в глаза. Бог ты мой, ведь
было время, когда она до смерти боялась бабули Фонтейн! Но с тех пор она
повзрослела, и теперь, если бы бабуля вздумала совать нос в дела Тары, она
просто послала бы ее к черту.
— Мог бы и получше себе выбрать, — откровенно сказала бабуля.
— Вот как? — надменно произнесла Скарлетт.
— Спуститесь на землю, мисс, — колко осадила ее старуха. — Я не
стану поносить твою драгоценную сестрицу, хоть и могла бы, если бы осталась
у могилы. Я просто хотела сказать, что при нехватке мужчин в округе Уилл мог
бы выбрать себе почти любую девушку. У одной Беатрисы четыре диких кошки, а
девчонки Манро, а Макра...
— А он женится на Сью — и точка.
— Посчастливилось ей, что она его подцепила.
— Это Таре посчастливилось.
— Ты любишь свой дом, верно?
— Да.
— Так любишь, что тебе все равно — пусть твоя сестра выходит замуж за
человека не своего круга, лишь бы в Таре был мужчина, который занимался бы
поместьем?
— Не своего круга? — переспросила Скарлетт, которой эта мысль до сих
пор не приходила в голову. — Не своего круга? Да какое это имеет теперь
значение — главное ведь, что у женщины будет муж, который способен о ней
заботиться!
— Вот тут можно поспорить, — возразила Старая Хозяйка. — Некоторые
сказали бы, что ты рассуждаешь здраво. А другие сказали бы, что ты опускаешь
барьеры, которые нельзя опускать ни на дюйм. Уилл-то ведь не благородных
кровей, а в твоей родословной были люди благородные.
И зоркие старые глаза посмотрели вверх на портрет бабушки Робийяр.
Перед мысленным взором Скарлетт предстал Уилл — нескладный,
незаметный, вечно жующий соломинку, какой-то удивительно вялый, как
большинство "голодранцев". За его спиной не стояли длинной чередою богатые,
известные, благородные предки. Первый родственник Уилла, поселившийся в
Джорджии, вполне мог быть должником Оглторпа или его арендатором. Уилл
никогда не учился в колледже, все его образование сводилось к четырем
классам местной школы. Он был честный и преданный, он был терпеливый и
работящий, но, уж конечно, не отличался благородством кровей. И Сьюлин по
мерилам Робийяров, несомненно, совершала мезальянс в глазах света, выходя
замуж за Уилла.
— Значит, ты не возражаешь против того, что Уилл входит в вашу семью?
— Нет, — отрезала Скарлетт, явно давая понять старой даме, что
набросится на нее, если та скажет хоть слово осуждения.
— Можешь поцеловать меня, — неожиданно произнесла бабуля и улыбнулась
благосклоннейшей из улыбок. — До сих пор ты не так уж была мне по душе,
Скарлетт. Всегда казалась твердым орешком — даже в детстве, а я не люблю
женщин крутого нрава, похожих на меня. Но мне по душе твое отношение к
жизни. Ты не поднимаешь шума, когда делу нельзя помочь, даже если тебе это и
не по нутру. Перепрыгнула через препятствие и поскакала дальше, как хорошая
лошадка.
Скарлетт неуверенно улыбнулась и покорно чмокнула подставленную ей
морщинистую щеку. Приятно было слышать, что кто-то снова тебя одобряет, хоть
она и не понимала — за что.
— У нас тут найдется сколько угодно людей, которые наговорят с три
короба про то, что ты разрешила Сью выйти замуж за "голодранца", хотя все
любят Уилла. Они будут говорить о том, какой он славный человек, и тут же
скажут, как это ужасно, что девушка из семьи О'Хара вступает в такой
неравный брак. Но пусть это тебя не смущает.
— Меня никогда не смущало то, что говорят люди.
— Это я знаю. — Старческий голос зазвучал едко. — Так вот, пусть
тебя не смущает, что станут болтать. Скорее всего брак этот будет очень
удачным. Конечно, Уилл так и останется "голодранцем" и, женившись, не
исправит своего произношения. И даже если он наживет кучу денег, он никогда
не наведет в Таре такого шика и блеска, как было при твоем отце.
"Голодранцы" не умеют жить с блеском. Но в душе Уилл-джентльмен. Он нюхом
чует, как надо себя вести. Только прирожденный джентльмен мог так верно
подметить наши недостатки, как это сделал он там, у могилы. Ничто в целом
свете не может нас подкосить, а вот сами мы себя подкашиваем — вздыхаем по
тому, чего у нас больше нет, и слишком часто думаем о прошлом. Да, и Сьюлин,
и Таре хорошо будет с Уиллом.
— Значит, вы одобряете, что я разрешаю ей выйти за него замуж?
— О господи, нет, конечно! — Старческий голос звучал устало и горько,
но не вяло. — Чтобы я одобряла брак между представительницей старого рода и
"голодранцем"?! Да что ты! Неужели я бы одобрила скрещение ломовой лошади с
чистокровным жеребцом? Да, конечно, "голодранцы" — они хорошие, честные, на
них можно положиться, но...
— Но вы же сказали, что, по-вашему, это будет очень удачный брак! --
воскликнула ошарашенная Скарлетт.
— Просто, по-моему, Сьюлин повезло, что она выходит замуж за Уилла,
вообще выходит замуж, потому что ей нужен муж. А где еще она его возьмет? И
где ты возьмешь такого хорошего управляющего для Тары? Но это вовсе не
значит, что мне все это нравится больше, чем тебе.
"Ну, мне-то это нравится, — подумала Скарлетт, стараясь уловить, куда
клонит старуха. — Я-то рада его женитьбе на Сьюлин. Почему бабуля считает,
что мне это неприятно? Просто она убеждена, что мне это должно быть
неприятно так же, как и ей".
Скарлетт была озадачена и чувствовала себя немного пристыженной — как
всегда, когда люди приписывали ей помыслы и чувства, которых она не
разделяла.
Между тем бабуля, обмахиваясь пальмовым листом, живо продолжила:
— Я не одобряю этого брака, как и ты, но я практически смотрю на вещи
— и ты тоже. И когда происходит что-то неприятное, а ты ничего не можешь
поделать, какой смысл кричать и колотить по полу ногами. В жизни бывают
взлеты и падения, и с этим приходится мириться. Я-то уж знаю: ведь в нашей
семье, да и в семье доктора этих взлетов и падений было предостаточно. И наш
девиз такой: "Не вопи-жди с улыбкой своего часа". С этим девизом мы пережили
немало — ждали с улыбкой своего часа и стали теперь большими специалистами
по части выживания. Жизнь вынудила. Вечно мы ставили не на ту лошадь. Бежали
из Франции с гугенотами, бежали из Англии с кавалерами, бежали из Шотландии
с Красавцем принцем Чарли бежали с Гаити, изгнанные неграми, а теперь янки
нас изничтожили. Но когда бы ни случилась беда, проходит несколько лет — и
мы снова на коне. И знаешь почему?
Она склонила голову набок, и Скарлетт подумала, что больше всего бабуля
сейчас похожа на старого всеведущего попугая.
— Нет, конечно, не знаю, — вежливо ответила она. Но в душе все это ей
бесконечно наскучило — совсем как в тот день, когда бабуля пустилась в
воспоминания о бунте индейцев.
— Ну, так я тебе скажу, в чем причина. Мы склоняемся перед неизбежным.
Но не как пшеница, а как гречиха! Когда налетает буря, ветер принимает
спелую пшеницу, потому что она сухая и не клонится. У спелой же гречихи в
стебле есть сок, и она клонится. А как ветер уймется, она снова подымается,
такая же прямая и сильная, как прежде. Вот и наша семья — мы умеем когда
надо согнуться. Как подует сильный ветер, мы становимся очень гибкими,
потому что знаем: эта гибкость окупится. И когда приходит беда, мы
склоняемся перед неизбежным без звука, и работаем, и улыбаемся, и ждем
своего часа. И подыгрываем тем, кто много ниже нас, и берем от них все, что
можем. А как войдем снова в силу, так и дадим под зад тем, на чьих спинах мы
вылезли. В этом, дитя мое, секрет выживания. — И помолчав, она добавила: Я
завещаю его тебе.
Старуха хмыкнула, как бы забавляясь собственными словами, несмотря на
содержавшийся в них яд. Она, казалось, ждала от Скарлетт согласия со своей
точкой зрения, но та не очень внимала всем этим рассуждениям и не могла
придумать, что бы сказать.
— Нет, — продолжала Старая Хозяйка, — наша порода, сколько ее в
землю ни втаптывай, всегда распрямится и встанет на ноги, а этого я не о
многих здешних могу сказать. Посмотри на Кэтлин Калверт. Сама видишь, до
чего она дошла. Белая голытьба! Даже ниже опустилась, чем ее муженек.
Посмотри на семью Макра. Втоптаны в землю, беспомощны, не знают, что делать,
не знают, как жить. И даже не пытаются. Только и причитают, вспоминая, как
было хорошо в старину. Или посмотри на... да, в общем, на кого ни посмотри в
нашем графстве, за исключением моего Алекса и моей Салли, да тебя и Джима
Тарлтона с его девчонками, ну и еще кое-кого. Все остальные пошли на дно,
потому что нет в них жизненных соков, нет у них духу снова встать на ноги.
Люди эти держались, пока у них были деньги и черномазые, а теперь, когда ни
денег, ни черномазых не стало, они уже в следующем поколении станут
"голодранцами".
— Вы забыли про Уилксов.
— Нет, я про них не забыла. Я просто решила быть деликатной и не
упоминать про них: ведь Эшли — твой гость. Но раз уж ты произнесла это имя
— что ж, посмотри и на них! Возьми Индию — как я слышала, она уже
превратилась в высохшую старую деву и изображает из себя вдову, потому что
Стю Тарлтона убили; она даже не пытается забыть его и постараться подцепить
кого-нибудь другого. Она, конечно, не девочка, но если б постаралась, могла
бы подцепить какого-нибудь вдовца с большой семьей. Ну, а бедная Милочка --
та всегда была помешана на мужчинах и не отличалась большим умом. Что же до
Эшли, ты только посмотри на него!
— Эшли — прекрасный человек, — запальчиво начала было Скарлетт.
— Я и не говорю, что не прекрасный, но он беспомощен, как черепаха,
перевернутая на спину. И если семейство Уилксов переживет эти тяжелые
времена, то лишь благодаря Мелли. Это она их вытянет, а не Эшли.
— Мелли! Господи, бабуля! Ну, о чем вы говорите?! Я достаточно долго
жила с Мелли и знаю, какая она болезненная и как боится всего, да у нее не
хватит духу сказать гусю "пошел вон".
— А зачем, собственно, надо говорить гусю "пошел вон"? По-моему, это
только зряшная трата времени. Гусю она, может, такого и не скажет, зато
скажет всему миру, или правительству янки, или чему угодно, что будет
угрожать ее драгоценному Эшли, или ее мальчику, или ее представлениям о
жизни. Она другая, Скарлетт, — не такая, как ты или я. Так вела бы себя
твоя мать, будь она жива. Мелли часто напоминает мне твою мать в
молодости... И очень может быть, что ей удастся вытянуть семейство Уилксов.
— Ну, Мелли-это добропорядочная простофиля. Что же до Эшли, то вы
несправедливы к нему. Ведь он...
— Да перестань ты! Эшли только и учили что читать книжки, и больше
ничего. А это не поможет человеку вылезти из тяжкого испытания, которое
выпало сейчас всем нам на долю. Как я слышала, он самый плохой земледелец во
всей округе. Попробуй сравни его с моим Алексом! До войны Алекс был
настоящим денди — никчемнее его во всем свете было не сыскать: только и
думал что о новых галстуках, да как бы напиться, да подстрелить кого-нибудь,
а нет, так гонялся за девчонками, которые тоже были хороши. А ты посмотри на
него теперь! Как он научился хозяйствовать, потому что пришлось научиться.
Иначе он подох бы с голоду и все мы вместе с ним. И вот теперь он выращивает
лучший в графстве хлопок — вот так-то, мисс! Куда лучше того, что
выращивают в Таре! И со свиньями, и с птицей умеет обращаться. Хм! Хоть и
вспыльчивый, а отличный малый. Умеет ждать своего часа, и если изменились
времена, то и он меняется; когда вся эта Реконструкция окончится, вот
увидишь — мой Алекс будет такой же богатый, какими были его отец и дед. А
вот Эшли...
Скарлетт не могла спокойно слушать, как принижают Эшли.
— Все это пустые разговоры, — холодно прервала она старуху, хотя и
кипела от возмущения.
— Ничего подобного, — заявила бабуля, пронзая ее острым взглядом. --
Ведь с тех пор, как ты уехала в Атланту, ты тоже именно так себя и вела. Да,
да. Мы все слышали про твои проделки, хоть и живем здесь в глуши. Времена
изменились, и ты изменилась. Мы слышали, как ты подлизываешься к янки, и ко
всякой белой рвани, и к набившим себе мошну "саквояжникам", — лишь бы
вытянуть из них денежки. Уж ты их и умасливаешь, и улещиваешь, как я
слыхала. Что ж, сказала я себе, так и надо. Бери у них каждый цент --
сколько сможешь, но когда наберешь достаточно, пни их в морду, потому что
больше они тебе не нужны. Только не забудь это сделать и пни как следует, а
то прилипни к тебе белая рвань — и ты погибла.
Скарлетт смотрела на бабулю, сосредоточенно нахмурясь, пытаясь
переварить ее слова. Но к чему все это было сказано, она по-прежнему не
улавливала и все еще негодовала по поводу того, что Эшли сравнили с
черепахой, барахтающейся на спине.
— По-моему, вы не правы насчет Эшли, — внезапно объявила она.
— Скарлетт, ты просто глупа.
— Это вы так думаете, — грубо оборвала ее Скарлетт, жалея, что нельзя
надавать старухе по щекам.
— О, конечно, ты достаточно умна, когда речь идет о долларах и центах.
Умна по-мужски. Но как женщина ты совсем не умна. Когда речь идет о людях,
ты нисколечко не умна.
Глаза Скарлетт заметали молнии, она сжимала и разжимала кулаки.
— Я тебя как следует распалила, да? — заметила с улыбкой старая дама.
— Что ж, этого-то я и добивалась.
— Ах, вот как, вот как?! А зачем, позвольте узнать?
— У меня есть на то достаточно причин, и весьма веских.
Старуха откинулась в кресле, и Скарлетт вдруг увидела, какая она
бесконечно старая и усталая. Скрещенные на веере маленькие скрюченные желтые
лапки казались восковыми, как у мертвеца. Внезапно Скарлетт многое поняла, и
весь гнев ее улетучился. Она перегнулась и взяла в ладони руку старухи.
— Какая же вы миленькая старенькая лгунишка, — сказала она. — Вы же
сами ни единому слову не верите из всей этой чепухи. Просто вы сейчас
говорили что в голову придет, только бы я не думала о папе, верно?
— Нечего ко мне подлизываться! — проворчала Старая Хозяйка,
выдергивая руку. — А говорила я с тобой отчасти по этой причине, отчасти же
потому, что все сказанное мной — правда, а ты слишком глупа, чтобы понять,
что к чему.
Но произнося эти слова, она улыбнулась, и они не прозвучали так уж
резко. И Скарлетт тотчас забыла об обиде, которая была нанесена Эшли.
Значит, бабуля, к счастью, на самом деле вовсе так о нем не думает.
— Все равно спасибо. Вы были очень любезны, что поговорили со мной, и
я рада, что вы поддерживаете меня насчет Уилла и Сьюлин, хотя... хотя очень
многие не одобряют их брака.
В этот момент в холле появилась миссис Тарлтон с двумя стаканами
пахтанья. Неумелая хозяйка, она расплескала пахтанье, и стаканы были
перепачканы.
— Мне пришлось спускаться за ним в погреб, — сказала она. — Пейте
скорее, потому что все уже возвращаются с кладбища. Скарлетт, неужели ты в
самом деле позволишь Сьюлин выйти замуж: за Уилла? Я, конечно, вовсе не хочу
сказать, что он нехорош для нее, но ведь он же из "голодранцев", и к тому
же...
Взгляд Скарлетт встретился со взглядом бабули. В старческих глазах
горел озорной огонек, и в глазах Скарлетт вспыхнули ответные искорки.
ГЛАВА XLI
Когда все распростились и скрип колес и цоканье копыт замерли вдали,
Скарлетт прошла в кабинет Эллин и вынула из глубин секретера сверкающий
предмет, который она спрятала там накануне среди пожелтевших бумаг. Услышав,
как Порк шмыгает носом в столовой, накрывая на стол к ужину, она окликнула
его. Он тотчас явился на ее зов, и вид у него был такой несчастный, как у
заблудившегося, потерявшего хозяина пса.
— Порк, — сурово сказала она, — если ты не перестанешь плакать, я...
я тоже заплачу. Прекрати это.
— Да, мэм. Уж я стараюсь, так стараюсь, да вот вспомню мистера
Джералда и...
— Ну, так не вспоминай. Я чьи угодно слезы могу вынести, только не
твои. Ну, неужели, — продолжала она уже, мягче, — ты не понимаешь почему?
Мне невыносимо видеть, что ты плачешь, потому что я знаю, как ты его любил.
Высморкайся, Порк. Я хочу сделать тебе подарок.
В глазах Порка промелькнуло любопытство, и он громко высморкался,
побуждаемый, впрочем, скорее желанием угодить, чем любопытством,
— Помнишь, как в тебя пальнули, когда ты ночью забрался в чужой
курятник?
— Боже милостивый, мисс Скарлетт! Да я ни в жизнь никогда...
— Забрался, забрался, так что не ври мне, тем более что с тех пор
столько времени прошло. Помнишь, я еще сказала тогда, что подарю тебе часы
за твою преданность?
— Да, мэм, очень даже помню. Я-то уж думал, вы позабыли.
— Нет, не забыла, и вот они, эти часы.
И она протянула ему массивные золотые часы с резной крышкой и с цепью,
на которой висело несколько печаток и брелоков.
— Бог ты мой, мисс Скарлетт! — воскликнул Порк. — Да это же часы
мистера Джералда. Я мильон раз видел, как он смотрел на них!
— Да, Порк, это папины часы, и я дарю их тебе. Бери.
— Ох, нет, мэм! — И Порк в священном трепете попятился на шаг. — Это
часы белого жентмуна, да к тому же мистера Джералда. И как это вы сказать
такое могли, чтобы дать их мне, мисс Скарлетт? Ведь часы эти по наследству
переходят к малышу — Уэйду Хэмптону.
— Они твои. Что Уэйд Хэмптон сделал для папы? Разве это он ходил за
ним, когда папа заболел и ослаб? Разве он купал его, и одевал его, и брил?
Разве он был с ним, когда пришли янки? Разве он воровал для него? Не будь
идиотом, Порк! Если кто и заслужил часы, так это ты. И я знаю, что папа
одобрил бы меня. Держи.
Она взяла черную руку и положила Порку на ладонь часы. Порк с
благоговением уставился на них, и по лицу его медленно разлилась радость.
— Это правда мне, мисс Скарлетт?
— Да, конечно.
— Ну-у... благодарствуйте, мэм.
— Хочешь, чтобы я отвезла их в Атланту и отдала граверу?
— А гравер — это кто? — В голосе Порка звучало подозрение.
— Это такой человек, который напишет на задней крышке что-нибудь
вроде... ну, например, так: "Верному и преданному слуге Порку — от семьи
О'Хара".
— Не-е... благодарствуйте, мэм. Не надо этого гребера. — И Порк
шагнул в сторону двери, крепко сжимая в руке часы.
Легкая улыбка тронула губы Скарлетт.
— А почему, Порк? Ты что, не веришь мне, думаешь, я их тебе не верну?
— Нет, мэм, я вам верю... только понимаете, мэм, вы ведь можете и
передумать.
— Никогда я не передумаю.
— Ну, или, скажем, можете их продать. Я так думаю, они кучу денег
стоят.
— Неужели ты считаешь, что я могу продать папины часы?
— Да, мэм, если вам деньги понадобятся.
— Тебя побить за это мало, Порк. Я, пожалуй, передумаю и возьму часы
назад.
— Нет, мэм, не возьмете! — Впервые за весь день проблеск улыбки
появился на удрученном лице Порка. — Я ведь вас знаю... И вот что, мисс
Скарлетт...
— Да, Порк?
— Были бы вы к белым хоть вполовину такая милая, как к нам, неграм,
люди куда бы лучше к вам относились.
— Они и так достаточно хорошо ко мне относятся, — сказала она. — А
теперь пойди, найди мистера Эшли и скажи ему, что я хочу его видеть
немедленно.
Эшли сел на хрупкий стулик, стоявший у письменного стола Эллин, — под
его длинным телом стулик сразу показался совсем маленьким, — и выслушал
предложение Скарлетт поделить пополам доходы с лесопилки. За все время, пока
она говорила, он ни разу не поднял на нее глаз и ни слова не произнес. Он
сидел и смотрел на свои руки, медленно поворачивая их — то ладонями, то
тыльной стороною вверх, словно никогда прежде не видел. Несмотря на тяжелую
работу, руки у него были по-прежнему тонкие и нежные, на редкость хорошо
ухоженные для фермера.
Скарлетт немного смущало то, что он сидел, не поднимая головы, и
молчал, и она удвоила усилия, нахваливая лесопилку. Для пущей убедительности
она пустила в ход все свое очарование — и зазывные взгляды и улыбки, но --
тщетно: Эшли не поднимал глаз. Если бы он хоть взглянул на нее! Она ни
словом не обмолвилась о том, что знает от Уилла о решении Эшли ехать на
Север, и говорила так, словно была убеждена, что у него нет никаких причин
не согласиться с ее предложением. Но он все молчал, и голос ее мало-помалу
замер. Как-то уж слишком решительно распрямил он свои узкие плечи, и это
встревожило ее. Но не станет же он отказываться! Какой предлог может он
найти для отказа?
— Эшли, — вновь начала было она и умолкла. Она не собиралась
выставлять в качестве довода свою беременность, ей не хотелось даже думать о
том, что Эшли видит ее раздутой и безобразной, но поскольку все другие
уговоры, казалось, ни к чему не привели, она решила пустить в ход эту
последнюю карту и сослаться на свою беспомощность. — Вы должны переехать в
Атланту. Я нуждаюсь в вашей помощи, потому что мне скоро будет не под силу
заниматься лесопилками. Не один месяц пройдет, прежде чем я снова смогу,
потому что... понимаете ли... ну, словом, потому...
— Прошу вас — резко перебил он ее. — Бога ради, Скарлетт!..
Он вскочил, подошел к окну и стал к ней спиной, глядя на то, как утки
горделиво дефилируют через задний двор.
— Это потому... именно потому вы и не хотите смотреть на меня? — с
несчастным видом спросила она его. — Я знаю, я выгляжу...
Он стремительно повернулся к ней, и его серые глаза встретились с ее
глазами — в них была такая мольба, что она невольно прижала руки к горлу.
— Да при чем тут то, как вы выглядите! — в ярости выкрикнул он. — Вы
же знаете, что для меня вы всегда красавица.
Волна счастья залила ее, и глаза наполнились слезами.
— Как это мило — сказать такое! А мне было так стыдно показываться
вам...
— Вам было стыдно? Чего же тут стыдиться? Это я должен стыдиться и
стыжусь. Если бы не моя глупость, вы бы никогда не очутились в такой
ситуации, вы бы никогда не вышли замуж за Фрэнка. Я не должен был отпускать
вас их Тары прошлой зимой. Ох, какой же я был дурак! Мне следовало бы
знать... следовало знать, что вы доведены до отчаяния и потому способны... я
должен был бы... должен... — Лицо его приняло измученное, растерянное
выражение.
Сердце у Скарлетт колотилось как бешеное. Значит, он жалеет, что не
убежал с ней!
— Если уж на то пошло, вышел, бы на дорогу и ограбил бы кого-нибудь
или убил, но добыл бы вам денег для уплаты налогов: ведь вы же приютили нас,
нищих. Ох, ни на что я не способен, ни на что!
Сердце у нее сжалось от разочарования, и ощущение счастья исчезло:
она-то ведь надеялась услышать совсем другое.
— Я бы все равно уехала, — устало сказала она. — Ничего подобного я
бы не допустила. Да и потом — теперь все уже позади.
— Да, теперь все уже позади, — медленно, с горечью произнес он. — Вы
бы не допустили, чтобы я совершил бесчестный поступок, а сами продались
человеку, которого не любили, и теперь носите под сердцем его ребенка, и все
ради того, чтобы я и моя семья не умерли с голоду. Вы такая добрая — так
оберегаете меня в моей беспомощности.
Раздражение, звучавшее в его голосе, говорило о незаживающей ране,
которая болела, и от его слов слезы стыда выступили у нее на глазах. Эшли
тотчас это заметил, и лицо его смягчилось.
— Неужели вы решили, что я порицаю вас? Великий боже, Скарлетт! Нет,
конечно! Вы самая мужественная женщина, какую я знаю. Я порицаю только себя.
Он снова отвернулся, глядя в окно, и плечи у него уже были поникшие.
Скарлетт долго молча ждала, надеясь, что у Эшли изменится настроение и он
вновь заговорит о ее красоте, надеясь, что он произнесет какие-то слова,
которые она будет потом бережно хранить в памяти. Они так давно не виделись,
и все время она жила воспоминаниями, пока воспоминания эти не стали
стираться. Она знала, что он по-прежнему любит ее. Это бросалось в глаза --
об этом говорило все в нем, каждое горькое самобичующее слово, его
возмущение тем, что она носит под сердцем дитя Фрэнка. Ей так хотелось
услышать это от него, так хотелось сказать это самой, чтобы вызвать его на
откровенность, но она не осмеливалась. Она помнила об обещании, которое дала
прошлой зимой во фруктовом саду, помнила, как сказала, что никогда больше не
будет вешаться ему на шею. Она с грустью сознавала, что должна держать свое
обещание, если хочет, чтобы Эшли оставался с ней. Достаточно ей произнести
хоть слово любви, достаточно сказать о своей тоске, достаточно посмотреть на
него молящим взглядом — и все будет кончено раз и навсегда. Тогда уж Эшли
наверняка уедет в Нью-Йорк. А он не должен уезжать, не должен.
— Ах, Эшли, не надо ни в чем себя винить! Ну, какая тут ваша вина? И
вы, конечно, переедете в Атланту и поможете мне, правда?
— Нет.
— Но, Эшли, — голос ее срывался от волнения и разочарования, — но я
ведь рассчитывала на вас. Вы же мне так нужны, Фрэнк не в состоянии мне
помочь. Он по горло занят своей лавкой. Если вы не переедете, я просто не
знаю, где мне взять человека! Все более или менее сообразительные люди в
Атланте заняты своим делом, остались лишь те, кто ничего не смыслит, и...
— Ни к чему все это, Скарлетт.
— Вы хотите сказать, что скорее поедете в Нью-Йорк и будете жить среди
янки — только не в Атланте?
— Кто вам это сказал? — Он повернулся к ней лицом, досадливо морща
лоб.
— Уилл.
— Да, я решил поехать на Север. Один приятель, с которым мы
путешествовали до войны, предложил мне место в банке своего отца. Так оно
лучше, Скарлетт. Вам от меня никакого проку не будет. Я же ничего не понимаю
в лесном деле.
— Еще меньше вы понимаете в банковском, а там труднее! И конечно же, я
прощу вам вашу неопытность скорее, чем янки!
Лицо его исказила гримаса, и Скарлетт поняла, что сказала что-то не то.
Он снова отвернулся и стал смотреть в окно.
— Я не хочу, чтобы меня прощали. Я хочу стоять на собственных ногах, и
пусть ко мне относятся так, как я заслуживаю. Ну, что я сумел совершить в
жизни? Пора мне чего-то достичь или уж пойти ко дну по собственной вине.
Слишком долго я живу на вашем иждивении.
— Но я же предлагаю вам половину доходов с лесопилки, Эшли! И вы
будете стоять на собственных ногах, потому что... понимаете, это же будет и
ваше предприятие.
— Все равно это ничего не меняет. Я ведь не могу купить у вас половину
лесопилки. Я приму это в качестве подарка. Но я уже слишком много получил от
вас подарков, Скарлетт, — и пищу, и кров, и даже одежду для себя, и для
Мелли, и для малыша. И никак с вами не расплатился за это.
— Конечно же, расплатились! Да Уилл в жизни не мог бы...
— Безусловно, я теперь могу вполне прилично колоть дрова.
— Ох, Эшли! — в отчаянии воскликнула она; глаза ее наполнились
слезами от этих иронических ноток в его голосе. — Что с вами произошло
после моего отъезда? В вас появилось столько жесткости, столько горечи! Вы
не были таким.
— Что произошло? Нечто весьма примечательное, Скарлетт. Я задумался. А
я, по-моему, еще ни разу по-настоящему ни над чем не задумывался с конца
войны и до вашего отъезда. Я пребывал в каком-то состоянии отупения — ел,
спал, и больше ничего мне не было нужно. Но когда вы уехали в Атланту,
взвалив на свои плечи мужское бремя, я вдруг увидел себя в подлинном свете,
увидел, что я не только не мужчина, но и вообще не человек. С такой мыслью
не очень приятно жить, да я и не хочу больше так жить. Другие мужчины
вернулись с войны куда более обездоленными, чем я, а вы посмотрите на них
сейчас. Вот я и решил уехать в Нью-Йорк.
— Но... нет, я просто ничего не понимаю! Если вы хотите работать, то
почему непременно надо работать в Нью-Йорке, а не в Атланте? И потом — моя
лесопилка...
— Нет, Скарлетт. Это мой последний шанс. Я еду на Север. Если же я
переберусь в Атланту и начну работать на вас, я погибну.
"Погибну... погибну... погибну" — словно погребальный звон, страшным
эхом отозвалось в ее душе. Она быстро подняла взгляд на Эшли — его
прозрачно-серые, широко раскрытые глаза смотрели сквозь нее, куда-то вдаль,
провидя судьбу, которой она не видела и не могла понять.
— Погибнете? Вы хотите сказать... вы сделали что-то такое, за что янки
в Атланте могут вас схватить? Я имею в виду: помогли Тони бежать, или...
или... Ох, Эшли, но вы же не в ку-клукс-клане, нет?
Он быстро перевел на нее взгляд, вернувшись из своего далека, и по лицу
его промелькнула улыбка, хотя взгляд остался задумчивым.
— Я совсем забыл, что вы все понимаете буквально. Нет, я боюсь не
янки. Я просто хочу сказать, что если поеду в Атланту и снова приму от вас
помощь, то навсегда схороню надежду когда-либо встать на собственные ноги.
— А-а, — с огромным облегчением выдохнула она, — значит, дело только
в этом!..
— Да, — снова улыбнулся он, и эта улыбка придала его лицу еще более
холодное выражение. — Только в этом. Речь идет всего лишь о моей мужской
гордости, о моем уважении к себе и, если угодно, о моей бессмертной душе.
— Но, — поспешила она подойти к делу с другой стороны, — вы же
постепенно можете выкупить у меня лесопилку, она станет вашей
собственностью, и тогда...
— Скарлетт, — резко перебил он ее, — я же сказал: нет! Есть и другие
причины.
— Какие?
— Вы знаете их лучше, чем кто-либо другой.
— А-а, это! Ну... тут все будет в порядке, — заверила она его. — Я
ведь дала слово тогда, зимой, во фруктовом саду, и я сдержу его и...
— В таком случае, вы уверены в себе больше, чем я. Я бы не мог
поручиться, что сдержу слово. Мне не следовало бы этого говорить, но я хочу,
чтобы вы поняли, Скарлетт. Больше я об этом ни слова не скажу. Кончено. Как
только Уилл и Сьюлин обвенчаются, уеду в Нью-Йорк.
Растревоженный взгляд больших, горящих глаз на секунду встретился с ее
взглядом, и Эшли стремительно пересек комнату. Мгновение — и он уже взялся
за ручку двери. Скарлетт в смертельной тоске смотрела на него. Разговор был
окончен, она проиграла. Внезапно ослабев от страшного напряжения всего этого
дня, от горя и постигшего ее разочарования, она почувствовала, что нервы у
нее сдают, и, всхлипнув: "Ох, Эшли!", бросилась на продавленный диван и
горько разрыдалась.
Она услышала, как он неуверенно отошел от дверей и, склонившись над
нею, снова и снова беспомощно повторяет ее имя. Из кухни через холл быстро
простучали каблучки, и в комнату вбежала Мелани — в широко раскрытых глазах
ее была тревога.
— Скарлетт... с ребенком ничего?..
Скарлетт уткнулась головой в пыльную обивку дивана и снова всхлипнула.
— Эшли... он такой гадкий! Такой проклятуще гадкий!.. такой
отвратительный!
— О господи, Эшли, что ты ей сделал? — Мелани поспешно опустилась на
пол рядом с диваном и обняла Скарлетт. — Что ты ей сделал? Как ты мог! А
что, если бы у нее случился выкидыш! Ну, хватит, моя хорошая, положи головку
на плечо к Мелли! Что же все-таки случилось?
— Эшли... он такой... такой упрямый и гадкий!
— Эшли, ты меня удивляешь! Чтобы так расстроить Скарлетт — в ее-то
положении, да еще когда мистера О'Хара едва засыпали землей!
— Да не приставай ты к нему! — вне всякой логики вскричала Скарлетт,
внезапно подняв голову с плеча Мелани; ее жесткие черные волосы вывалились
из сетки, лицо было залито слезами. — Он имеет право поступать как хочет!
— Мелани, — сказал Эшли, белый как полотно, — позволь, я тебе все
объясню. Скарлетт была так добра, что предложила мне работу в Атланте --
быть управляющим одной из ее лесопилок...
— Управляющим! — возмущенно выкрикнула Скарлетт. — Да я предложила
ему половину доходов с этой лесопилки, а он...
— А я сказал ей, что уже условился и мы уезжаем на Север, и она...
— О-о! — застонала Скарлетт и снова принялась всхлипывать. — Я ему
все твержу и твержу, что он мне нужен... что я никого не могу найти на эту
лесопилку... что у меня будет скоро ребенок... а он отказывается переехать!
И вот теперь... теперь мне придется продать лесопилку, и я знаю, что не
смогу получить за нее хорошую цену, и я потеряю на этом деньги, и может, все
мы будем голодать, а ему все равно. Он такой гадкий!
Она снова уткнулась головой в худенькое плечико Мелани, и горе стало
постепенно отступать, вытесняемое разгоравшейся надеждой. Она почувствовала
в Мелани преданного союзника, поняла, как возмущена Мелани тем, что кто-то
— пусть даже ее любимый муж — мог довести Скарлетт до Слез. И Мелани,
словно маленькая решительная голубка, впервые в жизни налетела на Эшли, и
принялась его клевать.
— Да как ты мог отказать ей, Эшли?! После всего, что она для нас
сделала! Какими мы оба выглядим неблагодарными! А она сейчас так нуждается в
помощи — ведь она ждет... Как же это неблагородно с твоей стороны! Она
помогла нам, когда мы нуждались в помощи, а теперь ты отворачиваешься от
нее, когда у нее ...
