Маргарет Митчелл. Унесенные ветром
страница №38
...в тебе нужда!Скарлетт Исподтишка взглянула на Эшли и увидела, как под возмущенным
взглядом потемневших глаз Мелани удивление на его лице уступило место
сомнению. Скарлетт сама удивилась этой яростной атаке, ибо знала, что Мелани
ставила своего мужа выше женских упреков и к его решениям относилась почти
как к велению божию.
— Мелани... — начал было он и беспомощно развел руками.
— Да как ты можешь колебаться, Эшли?! Подумай о том, что Скарлетт
сделала для нас — для меня! Я бы умерла в Атланте, производя на свет Бо,
если б не она! И это ведь она... да, она убила янки, защищая нас. Ты это
знаешь? Она убила из-за нас человека. И трудилась, как рабыня, чтобы
прокормить нас, пока вы с Уиллом не вернулись с войны. Она и пахала, и
собирала хлопок — как вспомню об этом, так бы и... Дорогая ты моя! — И
наклонившись, она пылко, преданно поцеловала спутанные волосы Скарлетт. — И
вот теперь, когда она впервые просит, чтобы мы что-то сделали для нее...
— Мне ты можешь не рассказывать, что она для нас сделала.
— А еще, Эшли, подумай вот о чем! Мы ведь не только поможем Скарлетт,
но и сами — подумай только! — будем жить в Атланте, среди своих, а не
среди янки! Там и тетя, и дядя Генри, и все наши друзья, и у Бо будет много
приятелей, и он сможет ходить в школу. Если же мы переедем на Север, мы не
сможем отдать его в школу — разве можно, чтобы он водился с детьми янки и
сидел в одном классе с негритятами! Нам пришлось бы там нанять ему
гувернантку, а как бы мы с тобой это осилили.
— Мелани, — сказал Эшли каким-то мертвым, ровным голосом, — тебе
действительно так хочется ехать в Атланту? Ты ведь мне ни разу не говорила
об этом, когда мы обсуждали наш переезд в Нью-Йорк. Ты ни разу не
намекнула...
— Но ведь когда мы обсуждали наш переезд в Нью-Йорк, я считала, что
тебя ничто не ждет в Атланте, да и потом я не вправе перечить тебе. Жена
обязана следовать за мужем. Но теперь, раз Скарлетт нуждается в нас и у нее
есть место специально для тебя, мы можем вернуться домой! Домой! --
восторженно выкрикнула она и крепче прижала к себе Скарлетт. — И я снова
увижу Пять Углов, и Персиковую дорогу, и... и... Ох, как мне всего этого не
хватает! И возможно, нам удастся приобрести собственный домик! Не важно --
пусть он будет совсем маленький и невзрачный... а все-таки свой!
Глаза ее горели восторгом и счастьем, а те двое лишь молча смотрели на
нее: Эшли — потрясенный, ошарашенный, Скарлетт — со смесью удивления и
стыда. Ей никогда и в голову не приходило, что Мелани так скучает по Атланте
и так жаждет туда вернуться, жаждет иметь свой дом. Она, казалось, была
вполне довольна жизнью в Таре, — ее тоска по дому явилась для Скарлетт
полной неожиданностью.
— Ох, Скарлетт, до чего же ты добрая, до чего ты хорошо для нас это
придумала! Ты же знаешь, как я тоскую по дому!
И Скарлетт, столкнувшись с этим умением Мелани приписывать людям
благородные поступки там, где благородством и не пахло, почувствовала по
обыкновению прилив стыда и раздражения — она поняла, что не в силах, просто
не в силах сейчас встретиться взглядом ни с Эшли, ни с Мелани.
— Мы сможем приобрести собственный домик. Думал ли ты о том, что мы
уже пять лет женаты, а до сих пор не имеем своего дома?!
— Вы сможете жить вместе с нами у тети Питти. Это же и ваш дом, --
пробормотала Скарлетт, теребя диванную подушку и по-прежнему не поднимая
глаз, чтобы Эшли и Мелани не увидели в них победного блеска, ибо она
чувствовала, что ветер начинает дуть в ее сторону.
— Нет, но все равно спасибо, дорогая. Там нам будет слишком тесно. Мы
купим себе отдельный дом... Ах, Эшли, ну скажи "да"!
— Скарлетт, — устало произнес Эшли, — посмотрите на меня.
Вздрогнув, она подняла глаза и встретилась взглядом с его серыми
глазами — в них были горечь и усталость от тщетной борьбы с неизбежным.
— Я поеду в Атланту, Скарлетт... мне не выстоять против вас двоих.
Он повернулся и вышел из комнаты. И ощущение победы в ее душе померкло,
заглушенное страхом. В его глазах она опять увидела то выражение, какое было
в них, когда он говорил, что погибнет, если переедет в Атланту.
После того как Сьюлин с Уиллом отпраздновали свадьбу, а Кэррин уехала в
Чарльстон — в монастырь, Эшли, Мелани и Бо перебрались в Атланту, прихватив
с собой Дилси в качестве няни и поварихи. Присей с Порком до поры до времени
остались в Таре, пока Уилл не подыщет других черных для полевых работ.
Маленький кирпичный домик, который Эшли снял для своей семьи, стоял на
Плющовой улице, как раз за домом тети Питти — задние дворы их разделяла
лишь косматая нестриженая изгородь из бирючины. Мелани потому и остановила
свой выбор на этом доме. В первое же утро после возвращения в Атланту она,
смеясь, и плача, и поочередно целуя то Скарлетт, то тетю Питти, сказала, что
истерзалась вдали от родных и теперь хочет жить как можно ближе к ним.
Прежде домик был двухэтажный, но верхний этаж во время осады разнесла в
щепы артиллерия, а у владельца, когда он вернулся с войны, не было денег на
восстановление. Он удовольствовался тем, что навел над первым этажом плоскую
крышу, отчего у дома сразу нарушились пропорции: он стал приземистым и
выглядел точно кукольное жилье, сооруженное ребенком из картонки для туфель.
Стоял он на высоком фундаменте, в котором был большой погреб, и ко входу
вела широкая полукруглая лестница, придававшая дому еще более нелепый вид.
Правда, впечатление придавленности, прижатости к земле слегка скрашивали два
стройных старых дуба, осенявших строение своей листвой, и пыльная, усеянная
крупными белыми цветами магнолия у крыльца. Перед домом была большая,
зеленая лужайка, густо поросшая клевером, окруженная давно не стриженными
кустами бирючины вперемежку со сладко пахнущей медом жимолостью. В траве
кое-где виднелись розы на старых, вросших в землю кустах, и храбро цвели
бело-розовые мирты, точно война и не прокатилась по ним, а лошади янки не
поедали их побегов.
Скарлетт этот дом казался необычайно уродливым, а для Мелани он был
прекраснее даже Двенадцати Дубов со всем их великолепием. Ведь у нее
появился свой дом, и наконец-то она, Эшли и Бо смогут воссоединиться под
собственной крышей.
Индия Уилкс вернулась из Мейкона, где они с Милочкой жили с 1864 года,
и поселилась вместе с братом, так что в небольшом доме стало совсем тесно.
Однако Эшли и Мелани были рады ей. Времена изменились, денег стало мало, но
ничто не могло переделать южан, всегда готовых принять в лоно семьи
нуждающихся родственников, а тем более незамужних женщин.
Милочка вышла замуж — совершив, по словам Индии, мезальянс — за
неотесанного пришельца с Запада, уроженца Миссисипи, обосновавшегося в
Мейконе. У него было красное лицо, громкий голос и шумные манеры. Индия не
одобряла этого брака, ну, а раз она его не одобряла, то, естественно, не
была счастлива в доме шурина. Она очень обрадовалась, узнав, что у Эшли
появился свой дом и она может покинуть чуждую ей среду и не видеть больше,
как сестра глупо счастлива с этим недостойным ее человеком.
Остальные родственники втихомолку считали, что эта смешливая простушка
Милочка устроилась куда лучше, чем можно было ожидать, и только удивлялись,
как это она вообще сумела кого-то подцепить. Муж Милочки был человек
благородных кровей и достаточно состоятельный, но Индии, родившейся в
Джорджии и воспитанной в виргинских традициях, любой человек, родившийся не
на Восточном побережье, представлялся грубияном и дикарем. По всей
вероятности, муж Милочки тоже был счастлив избавиться от Индии, так как
ужиться с ней оказалось нелегко.
Она стала законченным синим чулком. Ей уже минуло двадцать пять, да она
так и выглядела, а потому могла не заботиться о том, чтобы кого-то
соблазнять. Ее блеклые глаза, почти без ресниц, смотрели на мир прямо и
бескомпромиссно, а тонкие губы были всегда высокомерно поджаты. Она
держалась гордо, с достоинством, что, как ни странно, было куда больше ей к
лицу, чем наигранная девичья мягкость той поры, когда она жила в Двенадцати
Дубах. Да и все вокруг смотрели на нее почти как на вдову. Все знали, что
Стюарт Тарлтон женился бы на Индии, если бы не пал под Геттисбергом, и
потому относились к ней с уважением, как к женщине, руки которой кто-то
добивался, хотя дело и не кончилось браком.
Шесть комнат небольшого дома на Плющовой улице вскоре были обставлены
дешевой сосновой и дубовой мебелью из лавки Фрэнка, поскольку у Эшли не было
ни гроша и он вынужден был покупать в кредит, а потому покупал лишь самые
дешевые и совершенно необходимые вещи. Это ставило в неловкое положение
Фрэнка, который любил Эшли, и бесконечно огорчало Скарлетт. И она и Фрэнк
охотно отдали бы безвозмездно лучшую мебель красного дерева и резную из
розового, какая была в лавке, но Уилксы упорно отказывались. В результате
дом у них был ужасающе голый и некрасивый, и Скарлетт с болью смотрела на
то, что Эшли живет в комнатах, где нет ни ковров на полу, ни занавесок на
окнах. Но он казалось, ничего этого не замечал, а Мелани, впервые после
замужества поселившись в собственном доме, была бесконечно счастлива и даже
горда. Скарлетт умерла бы от унижения, доведись ей принимать друзей в доме,
где нет ни штор, ни ковров, ни диванных подушек, ни нужного количества
стульев или чашек и ложек. Мелани же принимала у себя так, как будто на
окнах у нее висели бархатные портьеры, а в комнатах стояли диваны, обтянутые
парчой.
Однако несмотря на радость и приподнятое настроение, чувствовала себя
Мелани неважно. Появление на свет маленького Бо стоило ей здоровья, а тяжкий
труд, которым она занималась в Таре после рождения ребенка, еще больше
подорвал ее силы. Она была такая худенькая, что казалось, косточки вот-вот
прорвут белую кожу. Когда Мелани возилась на заднем дворе со своим малышом,
она выглядела издали совсем девочкой — такая неправдоподобна тонкая была у
нее талия, да и вся фигурка совсем плоская. Бюста у нее не было, а бедра
казались не шире, чем у маленького Бо, и ни гордость, ни здравый смысл не
подсказали ей (так, во всяком случае, считала Скарлетт) подшить оборочки под
корсаж или сзади подложить под корсет подушечки, чтобы худоба не так уж
бросалась в глаза. Лицо у Мелани было под стать телу — тоже очень худое и
очень бледное, так что ее изогнутые, шелковистые и тонкие, как усики у
бабочки, брови казались угольно-черными на бескровной коже. Глаза были
слишком большими для узенького личика, а залегшие под ними тени делали их и
вовсе огромными, но выражение их осталось прежним, как во времена беспечного
девичества. Ни война, ни постоянные беды и тяжелая работа не разрушили
мягкой безмятежности ее взгляда. Это были глаза счастливой женщины, женщины,
над чьей головой могут проноситься бури, не затрагивая спокойствия души.
Как она умудрилась сохранить выражение глаз, думала Скарлетт, с
завистью глядя на Мелани. Она знала, что у нее самой глаза бывают порой как
у голодной кошки. Что это Ретт сказал однажды про глаза Мелани — что они у
нее точно свечи! Точно два светоча добра в нашем порочном мире. Да, они
действительно как свечи, свечи, горящие на любом ветру, — два мягких огня,
сиявших счастьем оттого, что она снова жила в родном городе, среди друзей.
В маленьком доме всегда толпились люди. Мелани с детских лет была
всеобщей любимицей, и весь город спешил сейчас приветствовать ее
возвращение. Каждый что-то тащил ей в дом — безделушку, картину, серебряную
ложку или две льняные наволочки, салфетки, лоскутные коврики, разную мелочь,
утаенную от солдат Шермана и потому бесценную, хотя владельцы и клялись, что
это им вовсе ни к чему.
Старики, воевавшие в Мексике вместе с отцом Мелани, приходили и
приводили с собой приятелей, чтобы познакомить "с милой дочкой старого
полковника Гамильтона". Старинные друзья матери стекались к Мелани, ибо она
всегда уважительно относилась к старшим, что было особенно приятно пожилым
матронам в эти сумасшедшие дни, когда молодежь, казалось, совсем утратила
представление о хороших манерах. А сверстницы Мелани — молодые жены,
матери, вдовы — любили ее потому, что она выстрадала не меньше, чем они, и
не озлобилась, а наоборот: всегда готова была сочувственно им внимать.
Молодые же люди стекались к Мелани потому, что они всегда стекаются туда,
где им хорошо и где можно встретить друзей, которых хочется увидеть.
И вот вокруг деликатной, незаметной Мелани быстро образовалась группа
молодых и пожилых людей — то, что осталось от сливок довоенного общества
Атланты; у всех был тощий кошелек, фамильная гордость и умение выстоять в
самых тяжелых условиях. Казалось, эти люди — из лучших семей Атланты,
разрозненных, поверженных во прах войной, обескровленных смертями, --
ошеломленные переменами, нашли в Мелани то крепкое ядро, вокруг которого они
могли вновь объединиться.
Мелани, несмотря на молодость, обладала всеми качествами, которые так
высоко ценили эти потрепанные жизнью осколки прошлого: она умела в бедности
сохранять гордость, отличалась безропотным мужеством, веселостью,
гостеприимством, добротой и, главное, верностью старым традициям. Мелани не
желала меняться, не желала даже признать, что есть необходимость меняться в
этом меняющемся мире. Под ее кровом, казалось, вновь ожили былые дни, и люди
приободрялись и даже начинали презирать эту бурную дикую жизнь и изобилие,
вместе с которыми явились "саквояжники" и республиканцы-нувориши.
Глядя на молодое лицо Мелани и видя в нем нерушимую верность старому
укладу, они на время забывали о предателях из собственной среды, вызывавших
у них ярость, страх и душевную боль. А таких было много. Выходцы из хороших
семей, доведенные до отчаяния нищетой, переходили на сторону противника,
становились республиканцами и принимали от завоевателей посты, чтобы родные
не жили подаянием. К их числу принадлежали и молодые отвоевавшиеся солдаты,
у которых не хватило твердости духа запастись терпением и постепенно, на
протяжении долгих лет, сколачивать себе состояние. По примеру Ретта Батлера
они объединялись с "саквояжниками" и занимались всякими неблаговидными
делами, которые могли принести деньги.
Особенно отличались — по части предательства девицы из наиболее
известных в Атланте семей. Они созрели уже после войны, не слишком хорошо ее
помнили и не испытывали той горечи, которая жила в душе старшего поколения.
Они не потеряли ни мужей, ни возлюбленных. Они слабо помнили былое богатство
и великолепие своих семей, а офицеры-янки были такие красивые, такие
нарядные, такие беспечные. И они давали такие роскошные балы, и катались на
таких прекрасных лошадях, и просто обожали молодых южанок! Они относились к
девушкам как к королевам и были очень внимательны, старались не затронуть их
гордости — так почему же, в конце-то концов, нельзя с ними общаться?
Они куда привлекательнее, чем местная знать — те так плохо одеты, и
такие скучные, и так много работают, у них и времени-то нет на развлечения.
Словом, не одна девица из известных в Атланте семей сбежала с офицером-янки,
разбив этим сердца своих близких. Случалось, брат, встретив на улице сестру,
молча проходил мимо, а мать и отец даже не упоминали имени дочери. От всех
этих трагедий ужас леденил кровь тех, чьим девизом было: "Не сдаваться", --
и ужас этот исчезал от одного вида милого, но непреклонного личика Мелани.
Это такая цельная натура, говорили про нее матроны, она подает всем
городским девицам прекрасный пример. А поскольку она не выставляла напоказ
своих добродетелей, то и девушки не чурались ее.
А Мелани и в голову не приходило, что она становится средоточием нового
общества. Она просто считала, что люди хорошо к ней относятся и потому
приходят в гости и приглашают ее в свои кружки по шитью, котильонные клубы и
музыкальные общества. Атланта всегда была городом, где музицировали и любили
хорошую музыку, хотя обитатели других южных городов ехидно утверждали, что в
Атланте и не пахнет культурой, и вот теперь, по мере того как все тяжелее и
напряженнее становилась жизнь, стал возрождаться и интерес к музыке. Музыка
давала возможность забыть о наглых рожах на улице и о синих мундирах
размещенного в городе гарнизона.
Мелани не без смущения согласилась стать во главе недавно созданного
Субботнего музыкального кружка. Она объясняла оказанную ей честь лишь тем
обстоятельством, что могла аккомпанировать на пианино кому угодно — даже
девицам Маклюр, которые любили петь дуэтом, хотя им медведь на ухо наступил.
На самом же деле объяснялось это тем, что Мелани сумела весьма
дипломатично объединить Дам-арфисток, Мужской хоровой клуб и Общество юных
леди-гитаристок и мандолинисток с Субботним музыкальным кружком, так что
теперь в Атланте появилась возможность слушать хорошую музыку. Многие
считали, что Субботний кружок исполняет "Богему" куда профессиональнее, чем
театры Нью-Йорка или Нового Орлеана. А когда Мелани сумела привлечь к делу
еще и Дам-арфисток, миссис Мерриуэзер сказала миссис Мид и миссис Уайтинг,
что надо поставить Мелани во главе кружка. Если она способна ладить с
арфистками, она поладит с кем угодно, заявила миссис Мерриуэзер. Сама она
играла на органе, аккомпанируя хору в методистской церкви, и, будучи
органисткой, не слишком высоко ценила арфу и арфисток.
Мелани избрали также секретарем Ассоциации по благоустройству могил
наших доблестных воинов и Кружка по шитью для вдов и сирот Конфедерации. Эта
новая честь выпала на долю Мелани после чрезвычайно бурного совместного
заседания обоих обществ, которое чуть не закончилось потасовкой и разрывом
многолетних уз дружбы. На заседании обсуждалось, надо или не надо выпалывать
сорняки на могилах солдат Союза, находящихся рядом с могилами солдат
Конфедерации. Вид неопрятных могильных холмов янки лишал всякого смысла
усилия дам из Ассоциации. И огонь, тлевший под туго затянутыми корсажами,
тотчас ярко вспыхнул, между двумя организациями пролегла пропасть, и члены
их в бешенстве уставились друг на друга. Кружок по шитью был за то, чтобы
выпалывать сорняки, дамы из Ассоциации по благоустройству могил выступали
решительно против.
Миссис Мид, выражая точку зрения второй группы, заявила:
— Выпалывать сорняки на могилах янки?! Да я задаром всех янки из могил
повытаскиваю и свезу на городскую свалку!
Как только в зале прозвучали эти слова, обе ассоциации поднялись с
мест, и каждая дама принялась излагать свое мнение, хотя никто никого не
слушал. Собрание происходило в гостиной миссис Мерриуэзер, и дедушка
Мерриуэзер, изгнанный на кухню, рассказывал потом, что шум стоял такой,
будто заново началась Франклинская битва. И, добавил он, там, сдается, было
куда опаснее, чем во время битвы.
Но вот Мелани каким-то чудом удалось протиснуться в гущу возбужденных
женщин и уж совсем каким-то чудом сделать так, что ее нежный голосок был
услышан, несмотря на царивший вокруг шум. От испуга — нужно ведь немало
мужества, чтобы обратиться к столь разгневанному собранию, — сердце у нее
билось где-то в горле, а голос дрожал, и все же она несколько раз повторила:
"Дамы! Да успокойтесь же!" — пока все не умолкли.
— Я хочу сказать... понимаете, я много думала, что... что мы не только
должны выпалывать сорняки, но должны и сажать цветы... Мне... мне все равно,
что вы подумаете, но когда я несу цветы на могилу моего дорогого Чарли, я
всегда кладу несколько цветков на могилу безвестного янки, который лежит
рядом. Она... эта могила такая заброшенная!
Возбуждение, владевшее умами, тотчас вылилось в поток слов, но на сей
раз оба общества объединились и выступили уже единым фронтом.
"На могилу янки?! Ах, Медли, да как вы можете!" — "Они же убили
Чарли!" — "И они чуть не убили вас!" — "Да ведь янки могли бы убить и Бо,
когда он родился!" — "Они же хотели сжечь вашу Тару!"
Мелани крепко ухватилась за спинку стула, поистине раздавленная
порицанием, с каким она столкнулась впервые.
— Ох, дамы! — умоляюще воскликнула она. — Прошу вас, дайте мне
договорить! Я знаю, я не имею права говорить, потому что никто из моих
близких не пал на войне, кроме Чарли, и к тому же я, слава богу, знаю, где
он лежит. А среди нас сегодня столь многие не знают, где похоронены их
сыновья, мужья и братья, так что...
Она задохнулась; в комнате стояла мертвая тишина.
Глаза миссис Мид потемнели и перестали метать молнии. Она проделала
немалый путь в Геттисберг после битвы, чтобы привезти тело Дарси домой, но
никто ей не мог сказать, где он похоронен. Должно быть, где-то в наспех
вырытой канаве на вражеской земле. И у миссис Аллен задрожали губы. Ее муж и
брат участвовали в злополучном рейде Моргана в Огайо, и она слышала лишь,
что оба пали на берегах реки, когда кавалерия янки ринулась в атаку. Где их
могилы — она не знала. Сын миссис Эллиссон умер где-то на Севере, в лагере,
и она, женщина бедная — беднее некуда, — не в состоянии была привезти его
прах в родные края. Были и другие, кто прочел в списках: "пропал без вести
— по всей вероятности, убит", и это было последнее, что они слышали о
людях, которых проводили на войну.
И сейчас эти женщины смотрели на Мелани, и в глазах их был вопрос:
"Зачем ты снова бередишь наши раны? Они никогда не заживут: ведь мы не
знаем, где лежат наши близкие".
Голос Мелани зазвучал отчетливее в наступившей тишине.
— Их могилы находятся где-то там, у янки, так же как могилы янки
находятся здесь, у нас, и до чего же было бы нам больно, если бы мы узнали,
что какая-то женщина-янки сказала: надо, мол, их вырыть и...
Миссис Мид издала какой-то странный звук.
— Зато до чего нам было бы приятно узнать, что какая-то добрая
женщина-янки... Ведь должны же быть среди янки добрые женщины!.. Мне
безразлично, что говорят люди, но не могут же все янки быть плохими! И нам
было бы приятно узнать, что они выпалывают сорняки и на могилах наших мужчин
и приносят цветы, хотя это могилы их врагов. Если бы Чарли умер на Севере,
мне было бы легче, знай я, что кто-то... И мне безразлично, что вы, дамы,
будете обо мне думать, — тут голос ее снова прервался, — но я выхожу из
обоих клубов и я... я буду выпалывать сорняки на могилах янки, какие только
мне попадутся, и буду сажать цветы, и... пусть кто-нибудь посмеет меня
остановить!
Бросив этот вызов, Мелани разрыдалась и, пошатываясь, направилась к
двери.
Час спустя дедушка Мерриуэзер в безопасном уединении салуна "Наша
славная девчонка" сообщил дяде Генри Гамильтону, что после этих слов все
разрыдались, кинулись целовать Мелани и собрание завершилось праздничным
застольем, а Мелани была избрана секретарем обеих организаций.
— И они теперь будут выпалывать сорняки. А Долли, черт бы ее побрал,
заявила, что даже я, видите ли, буду только рад им помочь, потому как мне
больше нечего делать. Я, конечно, ничего против янки не имею и, думаю, мисс
Мелли права, а остальные леди вели себя как дикие кошки и были не правы. Но
чтобы я полол сорняки — в мои-то годы да при моем люмбаго!..
Мелани вошла в совет дам-патронесс детского приюта и помогала собирать
книги для только что созданной Ассоциации юношеских библиотек. Даже Трагики,
дававшие раз в месяц любительские спектакли, жаждали заполучить ее к себе.
Мелани была слишком застенчива, чтобы выступать на подмостках, освещенных
керосиновыми лампами, но она могла шить костюмы из единственно доступной
материи-мешковины. Это она, проголосовав в Кружке шекспировских чтений за
то, чтобы произведения барда перемежались чтением творений Диккенса и
Бульвер-Литтона, помогла одержать победу над неким молодым и, как втайне
опасалась Мелани, весьма разнузданным холостяком, который предлагал читать
поэмы лорда Байрона.
В конце лета по вечерам в ее маленьком, плохо освещенном доме всегда
полно было гостей. Стульев, как правило, не хватало, и дамы часто сидели на
ступеньках крыльца, а мужчины возле них — на перилах, на ящиках или даже
просто на лужайке. Порой, глядя, как гости сидят на траве и попивают чай --
единственный напиток, который Уилксы в состоянии были предложить, --
Скарлетт поражалась, как это Мелани не стыдится выставлять напоказ свою
бедность. Сама Скарлетт и помыслить не могла о том, чтобы принимать гостей
— особенно таких именитых, какие бывали у Мелани, — пока дом тети Питти не
будет обставлен как до войны и она не сможет подавать своим гостям хорошее
вино, и джулепы, и запеченную ветчину, и холодную оленину.
А у Мелани часто бывал герой Джорджии генерал Джон Б. Гордон с семьей.
Отец Райан, поэт-священник Конфедерации, неизменно заглядывал к ней, когда
наведывался в Атланту. Он очаровывал собравшихся остроумием и без особых
уговоров соглашался прочесть свою "Шпагу Ли" или свое бессмертное
"Поверженное знамя", всякий раз вызывавшее слезы у дам. Бывал здесь во время
своих наездов в город и Алекс Стефенс, бывший вице-президент Конфедерации, и
как только становилось известно, что он у Мелани, дом тотчас наполнялся
гостями, и люди часами сидели, зачарованные хрупким инвалидом со звонким
голосом. Обычно с десяток детей сонно клевали носом на коленях у родителей,
хотя им давно пора было лежать в постели. Каждой семье хотелось, чтобы много
лет спустя их отпрыск мог сказать, что его целовал великий вице-президент
или что с ним здоровался за руку один из тех, кто возглавлял борьбу за
Правое Дело. Все более или менее важные особы, приезжавшие в город, находили
путь в дом Уилксов и часто даже проводили там ночь. Небольшой дом под
плоской крышей нередко был переполнен, Индии приходилось спать на соломенном
тюфяке в крошечной комнатушке, где помещалась детская Бо, а Дилси мчаться
через задний двор к кухарке тети Питти за яйцами к завтраку, но Мелани
принимала всех так любезно, точно в ее распоряжении был замок.
Нет, Мелани и в голову не приходило, что все эти люди стекаются к ней,
словно потерпевшие поражение солдаты к изорванному любимому знамени. И
потому она немало удивилась и смутилась, когда доктор Мид после одного
приятно проведенного в ее доме вечера, за который он отблагодарил хозяйку,
прочитав монолог Макбета, поцеловал ей руку и голосом, каким он некогда
говорил о Нашем Доблестном Деле, произнес:
— Дорогая мисс Мелли, для меня всегда большая честь и удовольствие
бывать в вашем доме, ибо вы — и подобные вам дамы — это наша душа, все,
что у нас осталось. У нас, мужчин, отняли лучшие годы нашей жизни, а у юных
женщин — беззаботный смех. Наше здоровье подорвано, традиции выкорчеваны, и
весь наш уклад перевернут. Процветанию нашему пришел конец, мы отброшены на
пятьдесят лет назад, а на плечи наших мальчиков, которым сейчас бы еще
учиться в школе, и наших стариков, которым сейчас бы дремать на солнышке,
взвалено непосильное бремя. Но мы возродимся, потому что среди нас есть люди
такой души, как вы. И пока среди нас есть такие люди, все остальное янки
могут забрать!
До того, как Скарлетт разнесло и большая черная шаль тети Питти не
могла уже скрыть ее деликатного положения, они с Фрэнком частенько
протискивались сквозь заднюю изгородь и присоединялись к тем, кто летними
вечерами собирался на крыльце у Мелани. Скарлетт всегда садилась подальше от
света, прячась в спасительную тень, где она, не привлекая к себе любопытных
взоров, могла сколько душе угодно смотреть на лицо Эшли.
Только Эшли и притягивал ее сюда, так как все эти разговоры нагоняли на
нее скуку и тоску. Они неизменно развивались по одной и той же схеме:
сначала — о тяжелых временах; потом — о политическом положении в стране, а
потом уж, конечно, о войне. Дамы сокрушались по поводу высоких цен и
спрашивали у мужчин, неужели добрые времена никогда не вернутся. А
всеведущие джентльмены неизменно отвечали: разумеется, вернутся. Всему свой
черед. Тяжелые времена — не навеки. Дамы знали, что джентльмены лгут, а
джентльмены знали, что дамы знают, что они лгут. И тем не менее они весело
лгали, а дамы делали вид, будто верят им. Все ведь знали, что тяжелые
времена продлятся еще долго.
Как только тема тяжелых времен бывала исчерпана, дамы заводили разговор
об этих наглецах неграх, и об этих возмутительных "саквояжниках", и о том,
до чего же это унизительно — видеть на каждом углу солдат-янки. Как считают
джентльмены, янки когда-нибудь закончат Реконструкцию Джорджии? Джентльмены
заверяли дам, что Реконструкции очень скоро придет конец — ну, вот как
только демократам снова дадут право голоса. У дам хватало ума не уточнять,
когда это будет. И как только разговор о политике заканчивался, джентльмены
заводили беседу о войне.
Стоило двум бывшим конфедератам где-либо встретиться — и речь шла
только об одном, а если собиралось человек десять или больше, то можно было
не сомневаться, что весь ход войны будет прослежен заново. При этом в беседе
только и слышалось: "Вот если бы!.."
"Вот если бы Англия признала нас..." — "Вот если бы Джеф Дэвис
реквизировал весь хлопок и успел перебросить его в Англию, пока не
установилась блокада..." — "Вот если бы Лонгстрит выполнил приказ под
Геттисбергом..." — "Вот если бы Джеф Стюарт не отправился в рейд, когда он
был так нужен Маршу Бобу..." — "Вот если бы мы не потеряли Несокрушимого
Джексона..." — "Вот если бы не пал Виксберг..." — "Вот если б мы сумели
продержаться еще год..." И всегда, во всех случаях: — "Вот если б вместо
Джонстона не назначили Худа..." Или: "Вот если б они в Далтоне поставили во
главе Худа, а не Джонстона..."
Если бы! Если бы! В мягких певучих голосах появлялось былое
возбуждение; они говорили и говорили в мирной полутьме — пехотинцы,
кавалеристы, канониры, — воскрешая дни, когда жизнь подняла их на самый
гребень волны, вспоминая теперь, на закате одинокой зимы, лихорадочный жар
своего лета.
"Они ни о чем больше не говорят, — думала Скарлетт. — Ни о чем, кроме
войны. Все эта война. И они не будут ни о чем говорить, кроме войны. Нет, до
самой смерти не будут".
Она посмотрела вокруг себя и увидела мальчиков, примостившихся на
коленях у отцов, глазенки у них сверкали, они учащенно дышали, слушая
рассказы о ночных вылазках и отчаянных кавалерийских рейдах, о том, как
водружали флаг на вражеских брустверах. Им слышался бой барабанов, и пение
волынок, и клич повстанцев, они видели босых солдат с израненными ногами,
шагавших под дождем, волоча изодранные в клочья знамена.
"И эти дети тоже ни о чем другом не будут говорить. Они будут считать
величайшей доблестью — сразиться с янки, а потом вернуться домой слепыми
или калеками, а то и не вернуться совсем. Как все люди любят вспоминать
войну, болтать о ней. А я не люблю. Не люблю даже думать о ней. Я бы с
большой радостью все забыла, если б могла... ах, если б только могла!"
Она слушала — и по телу ее бежали мурашки — рассказы Мелани про Тару,
и в этих рассказах она, Скарлетт, выглядела настоящей героиней: как она
вышла к солдатам и спасла саблю Чарльза, как тушила пожар. Воспоминания эти
не вызывали у Скарлетт ни удовольствия, ни гордости. Она вообще не желала об
этом думать.
"Ну почему они не могут забыть?! Почему не могут смотреть вперед, а не
назад? Дураки мы, что вообще ввязались в эту войну. И чем скорее мы забудем
о ней, тем нам же лучше будет".
Но никто не хотел забывать, никто, за исключением, казалось, ее самой,
и потому Скарлетт была только рада, когда смогла, наконец, вполне искренне
сказать Мелани, что ей неловко стало появляться на людях — даже когда царит
полумрак. Это объяснение было вполне понятно Мелани, которая отличалась
крайней чувствительностью во всем, что касалось деторождения. Мелани очень
хотелось завести еще одного ребенка, но и доктор Мид, и доктор Фонтейн
сказали, что второй ребенок будет стоить ей жизни. Поэтому нехотя смирившись
со своей участью, она и проводила большую часть времени со Скарлетт, радуясь
хотя бы чужой беременности. Скарлетт же, которая не слишком жаждала нового
ребенка, да еще в такое неподходящее время, отношение Мелани казалось верхом
сентиментальной глупости. Радовало ее лишь то, что вердикт врачей не
допускал близости между Эшли и его женой.
Теперь Скарлетт часто виделась с Эшли, но никогда — наедине. Каждый
вечер по пути с лесопилки домой он заходил рассказать о проделанной за день
работе, но при этом всегда присутствовали Фрэнк и Питти или — что еще хуже
— Мелани с Индией. Скарлетт могла лишь задать ему один-два деловых вопроса,
высказать несколько пожеланий, а потом обычно говорила:
— Очень мило, что вы зашли. Спокойной ночи.
Вот если бы она не ждала ребенка! У нее была бы богом данная
возможность каждое утро ездить с ним на лесопилку через уединенные леса,
вдали от любопытных глаз, и им казалось бы, что они снова в своих родных
краях, где так неспешно текли до войны их дни.
Нет, она и пытаться не стала бы вытянуть из него хоть слово любви! Она
бы о любви и не вспоминала. Ведь она дала себе клятву! Но быть может,
очутись они снова вдвоем, он сбросил бы эту маску холодной любезности,
которую носил с момента переезда в Атланту. Быть может, он снова стал бы
прежним — тем Эшли, которого она знала до встречи в Двенадцати Дубах, до
того, как они произнесли слово "люблю". Если уж они не могут любить друг
друга, то по крайней мере могли бы остаться друзьями и она могла бы
отогревать свое застывшее одинокое сердце у огонька его дружбы.
"Хоть бы поскорее родить и покончить с этим, — в нетерпении думала
она, — я могла бы ездить с ним каждый день, и мы бы говорили, говорили..."
Эта беспомощность, невозможность выбраться из заточения бесили Скарлетт
не только потому, что она хотела быть с Эшли. Лесопилки требовали ее
присутствия. Они перестали приносить доход с тех пор, как она отошла от дел,
предоставив все Хью и Эшли.
Хью, хоть и очень старался, ничего в делах не понимал. Он был плохой
торговец и совсем уж никудышный управляющий. Кто угодно мог убедить его
сбавить цену. Достаточно было какому-нибудь ловкачу-подрядчику сказать, что
лес — невысокого качества и не стоит таких денег, Хью, будучи джентльменом,
тотчас извинялся и снижал цену. Когда Скарлетт услышала о том, сколько он
получил за доски для настила тысячи футов пола, она разрыдалась от злости.
Ведь доски-то были самого высокого качества, а он отдал их почти задаром! Да
и со своими рабочими он тоже не справлялся. Негры требовали поденной оплаты,
а получив деньги, частенько напивались и на другое утро не выходили на
работу. В таких случаях Хью приходилось искать других рабочих, а лесопилка
простаивала. Из-за этого Хью по нескольку дней не приезжал в город продавать
лес.
Видя, как прибыль утекает из рук Хью, Скарлетт так и кипела — от
собственного бессилия и от его глупости. Как только у нее родится ребенок и
она снова сможет взяться за работу, она выгонит Хью и наймет кого-нибудь
другого. Кто угодно будет лучше него. И негров она тоже нанимать больше не
станет. Как можно наладить дело, когда эти вольные негры прыгают с места на
место?!
— Фрэнк, — сказала она однажды после бурного объяснения с Хью по
поводу того, что не хватает рабочих рук, — я почти решила, что буду
нанимать на лесопилки каторжников. Я как-то говорила с Джонни Гэллегером --
он десятник у Томми Уэлберна — о том, как трудно нам заставить этих
черномазых работать, и он спросил, почему я не беру каторжников. Мне это
показалось неплохой мыслью. Он сказал, что можно подрядить их на сущую
ерунду и кормить по дешевке. И еще сказал, что можно заставлять их работать
сколько надо, и никакое Бюро вольных людей не налетит за это на меня как рой
ос и не будет совать мне под нос всякие там законы и вмешиваться в то, что
их не касается. Словом, как только Джонни Гэллегер отработает у Томми свой
контракт, я попробую нанять его вместо Хью на лесопилку. Человек, который
способен заставить работать этих диких ирландцев, уж, конечно, сумеет выжать
все что надо из каторжников.
Из каторжников! Фрэнк положительно лишился дара речи. Подряжать
каторжников — хуже ничего нельзя придумать, это же хуже, чем дикая идея
Скарлетт открыть салун.
Во всяком случае, так оно выглядело в глазах Фрэнка и тех
консервативных кругов, в которых он вращался. Новая система подряжать на
работу каторжников возникла вследствие того, что штат очень обеднел после
войны. Не будучи в состоянии содержать каторжников, штат отдавал их внаем
тем, кому требовались большие команды рабочих для строительства железных
дорог, добычи скипидара и обработки древесины. И хотя Фрэнк и его тихие,
богобоязненные друзья понимали необходимость этой системы, они все равно
порицали ее. Многие из них отнюдь не были сторонниками рабства, но считали,
что это нововведение куда хуже.
А Скарлетт хочет подряжать каторжников! Фрэнк знал, что, если она это
сделает, он больше не сможет смотреть людям в глаза. Это было куда хуже, чем
владеть и самой управлять лесопилками, — вообще хуже всего, что она до сих
пор придумывала. Возражая ей, он мысленно всегда задавал себе вопрос: "Что
скажут люди?" Но сейчас — сейчас речь шла о более важном, чем боязнь
осуждения со стороны общества. Ведь это же все равно как покупать чужое
тело, все равно как покупать проституток — грех, который ляжет на его душу,
если он позволит Скарлетт совершить такое.
Убежденный в порочности этой затеи, Фрэнк набрался мужества и в столь
сильных выражениях запретил Скарлетт подряжать каторжников, что она от
неожиданности примолкла. А затем, чтобы утихомирить его, покорно заметила,
что это были лишь размышления вслух. Просто ей так досаждают Хью и эти
вольные негры, что она вспылила. Сама же продолжала об этом думать и даже
мечтать. Каторжники могли бы решить одну из самых тяжелых для нее проблем,
но если Фрэнк так к этому относится...
Она вздохнула. Если бы хоть одна из лесопилок приносила доход, она бы
еще как-то выдержала. Но у Эшли дела шли ненамного лучше, чем у Хью.
Сначала Скарлетт была поражена и огорчена тем, что Эшли не сумел сразу
так взяться за дело, чтобы лесопилка приносила в два раза больше дохода, чем
у нее в руках. Ведь он такой умный, и он прочел столько книг — почему же он
не может преуспеть и заработать кучу денег. А дела у него шли не успешнее,
чем у Хью. Он был столь же неопытен, совершал такие же ошибки, — так же не
умел по-деловому смотреть на вещи и был так же совестлив, как и Хью.
Любовь Скарлетт быстро нашла для Эшли оправдания, и она оценивала двух
своих управляющих по-разному. Хью просто безнадежно глуп, тогда как
Эшли-всего лишь новичок в деле. И однако же непрошеная мысль подсказывала,
что Эшли не может быстро сделать в уме подсчет и назначить нужную цену, а
она — может. Она порой даже сомневалась, научится ли он когда-либо отличать
доски от бревен. К тому же, будучи джентльменом и человеком порядочным, он
верил любому мошеннику и уже не раз потерял бы немало денег, не вмешайся
вовремя она. Если же ему кто-нибудь нравился, — а ему, видимо, нравились
многие! — он продавал лес в кредит, даже не считая нужным проверить, есть
ли у покупателя деньги в банке или какая-либо собственность. В этом
отношении он был ничуть не лучше Фрэнка.
Но конечно же, он всему научится! И пока он учился, она с поистине
материнской снисходительностью и долготерпением относилась к его ошибкам.
Каждый вечер, когда он появлялся у нее в доме, усталый и обескураженный,
она, не жалея времени и сил, тактично давала ему полезные советы. Но
несмотря на ее поощрение и поддержку, глаза у него оставались какими-то
странно безжизненными. Она не понимала, что с ним, и это пугало ее. Он стал
другим, совсем другим — не таким, каким был раньше. Если бы они остались
наедине, быть может, ей удалось бы выяснить причину.
От всего этого она не спала ночами. Она тревожилась за Эшли, потому что
понимала: не чувствует он себя счастливым, как понимала и то, что если
человек несчастлив, не овладеть ему новым делом и не стать хорошим
лесоторговцем. Это была пытка — знать, что обе ее лесопилки находятся в
руках таких неделовых людей, как Хью и Эшли; у Скарлетт просто сердце
разрывалось, когда она видела, как конкуренты отбирают у нее лучших
заказчиков, хотя она так тщательно все наперед рассчитала и приложила
столько труда и стараний, чтобы все шло как надо и тогда, когда она не
сможет работать. Ах, если бы только она могла снова вернуться к делам! Она
бы взялась за Эшли, и он у нее безусловно всему бы научился. На другую
лесопилку она поставила бы Джонни Гэллегера, а сама занялась бы продажей
леса, и тогда все было бы отлично. Что же до Хью, то он мог бы у нее
остаться, если бы согласился развозить лес заказчикам. Ни на что другое он
не годен.
Да, конечно, Гэллегер, при всей своей сметке, человек, видно,
бессовестный, но... где взять другого? Почему все смекалистые и тем не менее
честные люди так упорно не хотят на нее работать? Если бы кто-нибудь из них
работал у нее сейчас вместо Хью, она могла бы и не беспокоиться, а так...
Томми Уэлберн хоть и горбун, а подрядов у него в городе куча, и деньги
он, судя по слухам, лопатой гребет. Миссис Мерриуэзер и Рене процветают и
даже открыли булочную в городе. Рене повел дело с подлинно французским
размахом, а дедушка Мерриуэзер, обрадовавшись возможности вырваться из
своего угла у печки, стал развозить пироги в фургоне Рене. Сыновья Симмонсов
так развернули дело, что у их обжиговой печи трудятся по три рабочих смены в
день. А Келлс Уайтинг изрядно зарабатывает на выпрямителе волос: внушает
неграм, что республиканцы в жизни не позволят голосовать тем, у кого
курчавые волосы.
И так обстояли дела у всех толковых молодых людей, которых знала
Скарлетт, — врачей, юристов, лавочников. Апатия, охватившая их после войны,
прошла — каждый сколачивал себе состояние и был слишком занят, чтобы
помогать еще и ей. Не были заняты лишь люди вроде Хью или Эшли.
До чего же скверно, когда у тебя на руках дело, а ты как на грех еще
беременна!
"Никогда больше не стану рожать, — твердо решила Скарлетт. — Не буду
я как те женщины, у которых что ни год, то ребенок. Господи, ведь это
значило бы на шесть месяцев в году бросать лесопилки! А я сейчас вижу, что
не могу бросить их даже на один день. Вот возьму и заявлю Фрэнку, что не
желаю я больше иметь детей".
Фрэнку, правда, хотелось иметь большую семью, но ничего, как-нибудь она
с ним сладит. Она твердо решила. Это ее последний ребенок. Лесопилки куда
важнее.
ГЛАВА XLII
У Скарлетт родилась девочка, крошечное лысое существо, уродливое, как
безволосая обезьянка, и до нелепости похожее на Фрэнка. Никто, кроме
ослепленного любовью отца, не мог найти в ней ничего прелестного — правда,
сердобольные соседи утверждали, что все уродливые дети становятся со
временем прехорошенькими. Нарекли девочку Элла-Лорина: Элла — по бабушке
Эллин, а Лорина потому, что это было самое модное имя для девочек, так же
как Роберт Ли и Несокрушимый Джексон для мальчиков, а Авраам Линкольн и
Имэнсипейшн — для негритянских детей.
Родилась она в середине той недели, когда Атланта жила в лихорадочном
волнении и в воздухе чувствовалось приближение беды. Арестовали негра,
похвалявшегося, что он изнасиловал белую женщину. Но прежде чем он предстал
перед судом, на тюрьму налетел ку-клукс-клан и вздернул негра. Ку-клукс-клан
решил избавить пока еще никому не известную жертву изнасилования от
необходимости выступать в суде. Отец и брат пострадавшей готовы были
застрелить ее, лишь бы она не появлялась перед судом и не признавалась в
своем позоре. Поэтому линчевание негра казалось обитателям города
единственным разумным выходом из положения — единственно возможным, в
сущности, выходом. Однако это привело военные власти в ярость. Почему,
собственно, женщина не может выступить в суде и публично дать показания?
Начались поголовные аресты: солдаты клялись, что сотрут ку-клукс-клан с
лица земли, даже если им придется засадить в тюрьму всех белых обитателей
Атланты. Негры, перепуганные, мрачные, поговаривали о том, что в отместку
начнут жечь дома. По городу поползли слухи: если-де янки найдут виновных,
они всех перевешают, а кроме того, негры готовят восстание против белых.
Горожане сидели по домам, заперев двери и закрыв окна ставнями, мужчины
забросили все дела, чтобы не оставлять жен и детей без защиты.
Скарлетт, измученная родами, лежала в постели и молча благодарила бога
за то, что Эшли слишком благоразумен, чтобы принадлежать к ку-клукс-клану, а
Фрэнк слишком стар и робок. Ведь это было бы ужасно — знать, что янки в
любую минуту могут нагрянуть и арестовать их! Ну почему эти безмозглые
молодые идиоты из ку-клукс-клана не могут сидеть спокойно — и так уж все
плохо, зачем же еще больше бесить янки?! Да и девчонку-то эту, наверное,
никто не насиловал. Скорее всего она просто испугалась по глупости, а теперь
из-за нее столько народу может лишиться жизни.
В такой напряженной атмосфере, когда ты словно видишь, как огонь
медленно подбирается по шнуру к пороховой бочке, и ждешь, что она вот-вот
взорвется, Скарлетт быстро встала на ноги. Хорошее здоровье, помогшее ей
перенести тяжелые дни в Таре, выручило ее и сейчас: через две недели после
рождения Эллы-Лорины она уже могла сидеть в постели и злилась на свою
бездеятельность. А через три недели встала и объявила, что хочет ехать на
лесопилки. Работа на обеих была приостановлена, потому что и Хью и Эшли
боялись оставлять свои семьи на целый день.
И тут грянул гром.
Фрэнк, чрезвычайно гордый своим отцовством, настолько осмелел, что
запретил Скарлетт покидать дом, когда вокруг так неспокойно. Она бы и
внимания не обратила на его запреты и все равно отправилась бы по своим
делам, если бы он не поставил лошадь и двуколку в платную конюшню и не велел
никому, кроме него, их давать. К тому же пока Скарлетт была нездорова, он и
Мамушка тщательно обыскали весь дом, нашли спрятанные ею деньги, и Фрэнк
положил их в банк на свое имя, так что теперь Скарлетт не могла нанять даже
бричку.
Скарлетт устроила страшный скандал, понося на все лады Фрэнка и
Мамушку, потом принялась их упрашивать и, наконец, все утро проплакала,
словно ребенок, раздосадованный тем, что ему чего-то не разрешают. Однако в
ответ она слышала лишь: "Не надо так, лапочка! Вы же, деточка, нездоровы". И
еще: "Мисс Скарлетт, если не перестанете так убиваться, у вас молоко
свернется и у крошки заболит животик, это уж: как пить дать".
Скарлетт в ярости ринулась через задний двор к Мелани и там излила
душу, крича на весь свет, что пойдет пешком на лесопилки, и пусть все в
Атланте узнают, какой негодяй у нее муж, и вообще она не позволит, чтобы с
ней обращались, как с капризной глупой девчонкой. Она возьмет с собой
пистолет и пристрелит всякого, кто посмеет ей угрожать. Она уже пристрелила
одного и не без радости — да, да, именно не без радости — пристрелит
другого. Да она...
Мелани, боявшаяся выйти даже на собственное крыльцо, была совершенно
потрясена, слушая такие речи.
— Ах, разве можно так собой рисковать! Я просто умру, если с тобой
что-нибудь случится! Прошу тебя!
— А я пойду! Пойду! Пойду!..
Мелани посмотрела на Скарлетт и поняла, что это не истерика женщины,
еще не пришедшей в себя после рождения ребенка. Она увидела на лице Скарлетт
ту же упрямую, необоримую решимость, какая часто появлялась на лице Джералда
О'Хара, когда он что-то твердо решил. Она обхватила Скарлетт руками за талию
и крепко прижала к себе.
— Это я виновата, что не такая храбрая, как ты, и держу Эшли дома,
тогда как он должен быть на лесопилке. О господи! До чего же я никчемная!
Дорогая моя, я скажу Эшли, что нисколечко не боюсь, я приду к тебе и побуду
с тобой и с тетей Питти, а он пусть едет на работу и...
Даже самой себе Скарлетт не призналась бы, что не считает Эшли
способным со всем управиться, и потому воскликнула:
— Я этого не допущу! Какой от Эшли прок, если он будет все время
тревожиться за вас? Просто все такие противные! Даже дядюшка Питер
отказывается ехать со мной! Но мне плевать! Я отправлюсь одна. Весь путь
пройду пешком и где-нибудь да наберу команду черномазых...
— Ах, нет! Ты не должна этого делать! С тобой может случиться беда.
Говорят, что в бараках на Декейтерской дороге полно плохих негров, а ведь
тебе придется мимо них идти. Дай-ка подумать... Дорогая моя, обещай, что
ничего сегодня не предпримешь, а я пока подумаю. Обещай, что пойдешь сейчас
домой и ляжешь. Ты даже осунулась. Обещай же.
Поскольку Скарлетт действительно выдохлась после приступа злости, она
сквозь зубы дала Мелани обещание и отправилась домой, а дома высокомерно
отклонила все попытки восстановить мир.
К вечеру странная личность, прихрамывая, прошла сквозь живую изгородь,
окружавшую дом Мелани, и заковыляла по двору тети Питти. Человек этот был
явно из "оборвышей" — как выражались Мамушка и Дилси, — которых мисс Мелли
подбирает на улице и пускает к себе в подвал.
А в подвале у Мелани было три комнаты, где раньше размещались слуги и
хранилось вино. Теперь Дилси занимала одну из этих комнат, а в двух других
вечно обретались какие-то несчастные, жалкие временные жильцы. Никто, кроме
Мелани, не знал, откуда они пришли и куда направляются, как никто не знал и
того, где она их подбирает. Возможно, негритянки были правы и она
действительно подбирала их на улице. Так или иначе, но подобно тому, как все
видные или сравнительно видные люди стекались в ее маленькую гостиную, люди
обездоленные находили путь в ее подвал, где их кормили, давали ночлег и
отправляли в путь со свертком еды. Обычно обитателями этих комнаток были
бывшие солдаты-конфедераты, никчемные, неграмотные...
