Маргарет Митчелл. Унесенные ветром
страница №39
..., бездомные, бессемейные,скитавшиеся по стране в надежде найти работу.
Нередко проводили здесь ночь и почерневшие, исхудалые деревенские
женщины с целым выводком светловолосых тихих ребятишек, — женщины,
овдовевшие во время войны, лишившиеся своих ферм, бродившие по стране в
поисках потерянных, разбросанных по миру родственников. Иной раз соседей
возмущало присутствие чужеземцев, едва говоривших по-английски, а то и вовсе
не говоривших, — чужеземцев, которых привлекли на Юг цветистые рассказы о
том, что здесь легко можно нажить состояние. А как-то раз у Мелани ночевал
даже республиканец. Во всяком случае. Мамушка утверждала, что это
республиканец, она-де чует республиканца на расстоянии, совсем как лошадь --
змею, но никто ей не поверил, поскольку есть же предел даже состраданию
Мелани. Во всяком случае, все надеялись, что это так.
"Да, — подумала Скарлетт, сидевшая на боковой веранде в лучах бледного
ноябрьского солнца с младенцем на руках, — этот хромоногий, конечно же, из
тех несчастненьких, которых пригревает Мелани. И ведь не прикидывается — в
самом деле хромой!"
Человек, шедший через задний двор, припадал, как Уилл Бентин, на
деревянную ногу. Это был высокий худой старик с розовой грязной лысиной и
тронутой сединою бородой, такой длинной, что он мог бы засунуть ее за пояс.
Судя по его жесткому, изборожденному морщинами лицу, ему перевалило за
шестьдесят, но это никак не сказалось на его фигуре. Он был долговязый,
нескладный, но, несмотря не деревянную ногу, передвигался быстро, как змея.
Поднявшись по ступенькам веранды, он направился к Скарлетт, но еще
прежде, чем он открыл рот и Скарлетт услышала его гнусавый выговор и
картавое "р", необычное для обитателя равнин, она уже поняла, что он — из
горных краев. Несмотря на грязную, рваную одежду, в нем была, как у
большинства горцев, этакая молчаливая непреклонная гордость, исключающая
вольности и не терпящая глупостей. Борода у него была в подтеках табачной
жвачки, и большой комок табака, засунутый за щеку, перекашивал лицо. Нос был
тонкий, крючковатый, брови густые и кустистые, волосы торчали даже из ушей,
отчего уши выглядели пушистыми, как у рыси. Одна глазница была пустая, а от
нее через щеку шел шрам, наискось пересекая бороду. Другой глаз был
маленький, светлый, холодный — он безжалостно, не мигая смотрел на мир. За
поясом у пришельца был заткнут большой пистолет, а из-за голенища
потрепанного сапога торчала рукоятка охотничьего ножа.
Он ответил холодным взглядом на вопрошающий взгляд Скарлетт и, прежде
чем что-либо произнести, сплюнул через балюстраду. В его единственном глазу
было презрение — не лично к ней, а ко всему ее полу.
— Мисс Уилкс послала меня поработать на вас, — заявил он. Слова
вылетали из его глотки, словно вода из ржавой трубы — с трудом, как если бы
он не привык говорить. — Звать меня Арчи.
— Извините, но никакой работы, мистер Арчи, у меня для вас нет.
— Арчи — это мое имя.
— Извините. А как же ваша фамилия?
Он снова сплюнул.
— А это уж мое дело, — сказал он. — Арчи — и все.
— Мне, собственно, безразлично, как ваша фамилия! У меня для вас
работы нет.
— А по-моему, есть. Мисс Уилкс очень расстроена, что вы, как дура
последняя, хотите разъезжать одна, так что она послала меня возить вас.
— Вот как?! — воскликнула Скарлетт, возмущенная грубостью этого
человека и тем, что Мелани вмешивается в ее дела.
Одноглазый смотрел на нее с тупой враждебностью.
— Да уж. Нечего женщине мужиков своих волновать — они же о ней
заботятся. Так что ежели вам надо куда поехать, повезу вас я. Ненавижу
ниггеров — да и янки тоже. — Он передвинул комок табака за другую щеку и,
не дожидаясь приглашения, сел на верхнюю ступеньку веранды. — Не скажу,
чтобы я так уж любил раскатывать с бабами, да только мисс Уилкс — она такая
добрая — дала мне переночевать у себя в подвале, ну и попросила повозить
вас.
— Да, но... — беспомощно пробормотала было Скарлетт и, умолкнув,
посмотрела на него. А через мгновение улыбнулась. Ей вовсе не нравился этот
престарелый головорез, но его присутствие могло кое-что упростить. С ним она
сможет поехать в город, наведаться на лесопилки, побывать у покупателей. За
нее уже никто не будет тревожиться, а самый вид ее будущего спутника
исключает сплетни.
— По рукам, — сказала она. — Если, конечно, мой муж не будет
возражать.
Потолковав наедине с Арчи, Фрэнк нехотя согласился и дал знать в
платную конюшню, чтобы Арчи выдали лошадь и двуколку. Он был огорчен и
разочарован, видя, что материнство не изменило Скарлетт, как он надеялся,
что раз уж: она решила вернуться на свои чертовы лесопилки, то Арчи им сам
бог послал.
Так на улицах Атланты появилась эта пара, вызвавшая поначалу всеобщее
удивление. Арчи и Скарлетт, конечно, не очень-то подходили друг к другу:
грязный, свирепого вида старик с деревянной ногой, торчавшей над облучком, и
хорошенькая, аккуратненькая молодая женщина с сосредоточенно нахмуренным
личиком. Их можно было видеть в любой час в любом месте Атланты и в округе;
они редко переговаривались и явно терпеть друг друга не могли, но тем не
менее нуждались друг в друге: он нуждался в деньгах, она — в его защите. Во
всяком случае, говорили городские дамы, так оно лучше, чем открыто
разъезжать по городу с этим Батлером. Они, правда, недоумевали, куда девался
Ретт, ибо он вдруг покинул город три месяца назад, и никто, даже Скарлетт,
не знал, где он.
Арчи был человек молчаливый. Он никогда сам не заводил разговора, а на
все вопросы обычно отвечал лишь междометиями. Каждое утро он вылезал из
подвала Мелани, садился на ступеньках крыльца тети Питти, жевал свой табак и
сплевывал, пока не появлялась Скарлетт, а Питер не выводил лошадь с
двуколкой из конюшни. Дядюшка Питер боялся его разве что немногим меньше
черта или ку-клукс-клана, и даже Мамушка молча и боязливо обходила его
стороной. Арчи ненавидел негров, те это знали и боялись его. К своему
пистолету и ножу он добавил еще один пистолет, и слава о нем
распространилась далеко среди черного населения города. Правда, ему еще ни
разу не пришлось вытащить пистолет или хотя бы положить руку на пояс. Одной
молвы было уже достаточно. Ни один негр не осмеливался даже рассмеяться,
если Арчи находился поблизости.
Как-то раз Скарлетт из любопытства спросила его, почему он так
ненавидит негров, и, к своему удивлению, получила ответ, хотя обычно он на
все вопросы отвечал только одно: "Это уж мое дело".
— Все, кто живет в горах, ненавидят их, вот и я ненавижу. Мы их
никогда не любили, и у нас никогда не держали рабов. И это ведь из-за
ниггеров война-то началась. Еще и потому я их ненавижу.
— Но ты же воевал.
— Это уж мужская обязанность. Я вот и янки ненавижу тоже — даже
больше, чем ниггеров. Почти так же, как болтливых баб.
Подобная откровенная грубость вызывала у Скарлетт приступы тихого
бешенства, и ей до смерти хотелось избавиться от Арчи. Но как без него
обойтись? Разве сможет она тогда пользоваться такой свободой? Арчи был
грубый, грязный, временами от него дурно пахло, но свое дело он делал. Он
возил ее на лесопилки и с лесопилок, объезжал с ней заказчиков и, пока она
вела переговоры и давала указания, сидел, уставясь в пустоту, и сплевывал
жвачку. Если же она слезала с двуколки, он тоже слезал и шел следом. И не
отставал ни на шаг, пока она находилась среди этих головорезов-рабочих,
среди негров или солдат-янки.
Вскоре Атланта привыкла видеть Скарлетт с ее телохранителем, а
привыкнув, дамы стали завидовать тому, что она имеет возможность свободно
передвигаться. С тех пор как ку-клукс-клан линчевал того негра, дамы по сути
дела сидели взаперти и если выезжали за покупками, то лишь группами, не
меньше пяти человек. Это выводило их из себя, так как от природы они были
общительны, и потому, спрятав гордость в карман, они стали просить Скарлетт,
чтобы она, так сказать, одолжила им Арчи. И Скарлетт, когда Арчи не был ей
нужен, любезно предоставляла его в распоряжение других дам.
Вскоре Арчи стал неотъемлемой принадлежностью Атланты, и дамы
оспаривали его друг у друга, когда он бывал свободен. Почти не проходило
утра, чтобы какой-нибудь ребенок или слуга-негр не появился во время
завтрака с запиской, где говорилось: "Если Вам сегодня днем не нужен Арчи,
разрешите мне им воспользоваться. Я хочу поехать на кладбище, отвезти
цветы"; "Мне надо съездить к галантерейщику"; "Мне бы очень хотелось, чтобы
Арчи свозил тетю Нелли проветриться"; "Мне надо съездить в гости на Питерову
улицу, а дедушка плохо себя чувствует и не в состоянии меня сопровождать. Не
мог бы Арчи..."
Он возил их всех — девиц, матрон и вдов — и всем выказывал то же
безоговорочное презрение. Ясно было, что он не любит женщин, — исключение
составляла разве что Мелани. Вначале шокированные его грубостью, дамы
постепенно привыкли к нему, а поскольку он все больше молчал — лишь время
от времени сплевывал табачную жвачку, они относились к нему как к чему-то
неизбежному, как к лошадям, которыми он правил, и забывали о его
существовании. Так, миссис Мерриуэзер во всех подробностях рассказала миссис
Мид о родах своей племянницы и только под конец спохватилась, что Арчи сидит
на передке.
В другое время ничего подобного даже вообразить себе было бы нельзя. До
войны его бы и в кухню не пустили. Сунули бы кусок хлеба через заднюю дверь
и — шагай дальше. А сейчас все эти дамы были рады его присутствию, ибо так
им было спокойнее. Грубый, неграмотный, грязный, он ограждал их от ужасов
Реконструкции. Он не был им ни другом, ни слугой. Просто наемным
телохранителем, оберегавшим женщин, пока мужчины работали днем или уходили
из дома ночью.
Скарлетт начало казаться, что с тех пор как появился Арчи, Фрэнк стал
чаще отсутствовать по вечерам. Он ссылался на то, что надо привести в
порядок бухгалтерию, а в часы, когда лавка открыта, у него столько дел, что
нет времени этим заниматься. А потом были еще какие-то больные друзья,
которых требовалось навестить. А потом была организация демократов,
собиравшаяся каждую среду вечером и обсуждавшая, как вернуть себе право
голоса, — Фрэнк не пропускал ни одного собрания. По мнению Скарлетт, эта
организация занималась лишь тем, что превозносила достоинства генерала Джона
Б. Гордона над всеми другими, за исключением, конечно, генерала Ли, и заново
перевоевывала войну. Во всяком случае, Скарлетт не заметила, чтобы демократы
хоть сколько-нибудь продвинулись в своей борьбе за право голосовать на
выборах. Но Фрэнку, по-видимому, интересно было ходить на эти собрания,
поскольку он задерживался там допоздна.
Эшли тоже посещал больных друзей и тоже ходил на собрания демократов и
отсутствовал дома обычно в те же вечера, что и Фрэнк. Тогда Арчи
препровождал тетю Питти, Скарлетт, Уэйда и крошку Эллу через задний двор к
Мелани, и оба семейства проводили вечер вместе. Дамы шили; Арчи же
вытягивался во всю свою длину на диване в гостиной и храпел — седые усы его
подрагивали при каждом всхрапе. Никто не предлагал ему располагаться на
диване — это был самый красивый предмет обстановки, и дамы тяжко вздыхали
про себя всякий раз, как он растягивался там, положив сапог на красивую
обивку. Но никто из них не смел выговорить ему за это. Особенно после того,
как он однажды сказал, что, по счастью, умеет быстро засыпать, а не то он
наверняка бы рехнулся, слушая глупое кудахтанье женщин.
Скарлетт иногда задавалась вопросом, откуда явился Арчи и как он жил,
прежде чем поселиться в подвале у Мелани, но она не одолевала его
расспросами. В сумрачном одноглазом лице Арчи было что-то такое, что
удерживало любопытных на расстоянии. Она знала лишь то, что его речь
выдавала уроженца северных гор и что он воевал и потерял ногу, а также глаз
незадолго до конца войны. И только когда она взорвалась, обозлившись на Хью
Элсинга, правда о прошлом Арчи вышла наружу.
Однажды утром старик привез ее на лесопилку, где хозяйничал Хью, и она
обнаружила, что лесопилка стоит, негров нет, а Хью с расстроенным видом
сидит под деревом. Команда не явилась, и Хью просто не знал, что делать.
Скарлетт пришла в страшную ярость и без обиняков излила свое возмущение, ибо
она только что получила заказ на большое количество пиленого леса — и
притом спешный. Ей стоило немалых усилий получить этот заказ — пришлось
применить и кокетство, и деловую сметку, а теперь вот, пожалуйста, лесопилка
стоит.
— Вези меня на другую лесопилку, — велела она Арчи. — Да, я знаю,
это займет у нас много времени и мы останемся без обеда, но ведь я же тебе
за что-то плачу! Придется попросить мистера Уилкса прервать там работу и
выполнить этот заказ. Вполне, конечно, возможно, что его команда тоже не
работает. Чтоб им сгореть! В жизни не видела большего простофили, чем этот
Хью Элсинг! Тотчас от него избавлюсь, как только Джонни Гэллегер покончит с
этими лавками, которые он сейчас строит. Ну и что с того, что Гэллегер был в
армии янки?! Зато он работает. Ленивых ирландцев я еще не видала. А вольных
негров хватит с меня. На них же нельзя положиться. Вот найму Джонни
Гэллегера и подряжу каторжников. Уж он заставит их работать. Он...
Арчи обернулся к ней — единственный глаз его злобно сверкал, в хриплом
голосе звучала холодная ярость.
— Вы только наймите каторжников — я сразу от вас уйду, — сказал он.
— Силы небесные! Это почему же? — изумилась Скарлетт.
— Я знаю, как подряжают каторжников. Я называю это убийством. Покупают
людей, точно они мулы. А обращаются с ними еще хуже, чем с мулами. Бьют,
голодом морят, убивают. А кому до этого дело? Властям нет дела. Они получают
деньги за каторжников. И людям, которые их нанимают, тоже нет дела. Хозяевам
только бы прокормить рабочих подешевле да выжать из них побольше. Сущий ад,
мэм. Да, никогда я хорошо про женщин не думал, а теперь еще хуже думать
стану.
— Ну, а тебе-то что до этого?
— Есть что, — сухо ответил Арчи и, помолчав, добавил: — Я, почитай,
сорок лет был каторжником.
Скарлетт ахнула и инстинктивно отстранилась от него, глубже уйдя в
подушки сиденья. Так вот он — ответ, вот она — разгадка, вот почему Арчи
не хочет называть свою фамилию, сказать, где он родился, и вообще ничего не
хочет говорить о своей прошлой жизни, вот почему он так немногословен и
питает такую холодную ненависть ко всему миру. Сорок лет! Должно быть, он
попал в тюрьму совсем молодым. Сорок лет! Бог ты мой... значит, он был
осужден на пожизненную каторгу, а к пожизненной каторге приговаривают...
— Это было... убийство?
— Да, — отрезал Арчи и стегнул вожжами лошадь. — Жену.
Скарлетт оторопело заморгала.
Рот, прикрытый усами, казалось, дернулся, словно Арчи усмехнулся,
заметив ее испуг.
— Да не убью я вас, мэм, ежели вы этого боитесь. Женщину ведь только
за одно можно убить.
— Ты же убил свою жену!
— Так она спала с моим братом. Он-то удрал. А я нисколечко не жалею,
что кокнул ее. Потаскух убивать надо. И по закону сажать человека за это в
тюрьму не должны, а вот меня посадили.
— Но... как же тебе удалось выйти?! Ты что, бежал? Или тебя отпустили?
— Можно считать, что отпустили. — Его густые седые брови сдвинулись,
точно ему трудно было нанизывать друг на друга слова. — В шестьдесят
четвертом, когда Шерман явился сюда, я сидел в Милледжвиллской тюрьме — я
там сорок лет просидел. И вот начальник тюрьмы собрал нас всех, заключенных,
вместе и сказал, что янки идут и жгут все подряд и всех подряд убивают. А я,
ежели кого ненавижу больше, чем ниггеров или баб, то это янки.
— Но почему же? Ты что... когда-нибудь знал какого-то янки?
— Нет, мэм. Но слыхал — рассказывали про них. Я слыхал --
рассказывали, что они вечно не в свои дела нос суют. А я терпеть не могу
людей, которые не своим делом заняты. Чего они явились к нам в Джорджию,
зачем им надо было освобождать наших ниггеров, жечь наши дома, убивать наших
коров и лошадей? Ну, так вот, начальник сказал — армии нужны солдаты, очень
нужны, и кто из вас пойдет служить в армию, того освободят в конце войны...
коли выживет. Только нас, пожизненных, которые убийцы, — нас, начальник
сказал, армия не хочет. Нас перешлют в другое место, в другую тюрьму. А я
сказал начальнику — я не такой, как другие пожизненные. Я здесь сижу за то,
что убил жену, а ее и надо было убить. И я хочу драться с янки. И начальник,
он меня понял, выпустил с другими заключенными. — Арчи помолчал и крякнул.
— Ух! И смешно же получилось. Ведь в тюрьму-то меня засадили за убийство, а
выпустили с ружьем в руках и освободили подчистую, только чтобы я людей
убивал. Оно, конечно, здорово было на свободе-то очутиться, да еще с ружьем.
Мы, которые из Милледжвилла, хорошо дрались и народу немало поубивали... но
и наших немало полегло. Ни один из нас дезертиром не стал. А как война
кончилась, нас и освободили. Я вот ногу потерял, да вот глаз. Но я не жалею.
— О-о, — еле слышно выдохнула Скарлетт.
Она попыталась вспомнить, что она слышала о том, как выпустили
милледжвиллских каторжников в последнем отчаянном усилии остановить
наступление армии Шермана. Фрэнк говорил об этом в то рождество 1864 года.
Что же он тогда сказал? Но воспоминания о тех временах были у нее такие
путаные. Она снова почувствовала несказанный ужас тех дней, услышала грохот
осадных орудий, увидела вереницу фургонов, из которых на красную землю
капала кровь, увидела, как уходили ополченцы — молоденькие курсанты и
совсем дети вроде Фила Мида, а также старики вроде дяди Генри и дедушки
Мерриуэзера. А с ними уходили и каторжники — уходили умирать на закате
Конфедерации, замерзать в снегу, под ледяным дождем, в этой последней
кампании в штате Теннесси.
На какой-то короткий миг она подумала о том, какой же дурак этот старик
— сражаться за штат, который отнял у него сорок лет жизни. Джорджия забрала
у него молодость и лучшие годы зрелости за преступление, которое он
преступлением не считал, а он добровольно отдал ногу и глаз за Джорджию.
Горькие слова, сказанные Реттом в начале войны, пришли ей на память: она
вспомнила, как он говорил, что никогда не станет сражаться за общество,
которое сделало из него парию. И все же, когда возникла крайность, он пошел
сражаться за это общество — точно так же, как. Арчи. Она подумала о том,
что все южане, высоко ли стоящие или низко, — сентиментальные дураки и
какие-то бессмысленные слова дороже им собственной шкуры.
Она взглянула на узловатые старые руки Арчи, на его два пистолета и
нож, и страх снова обуял ее. Может, и другие бывшие каторжники вроде
Арчи-убийцы, головорезы, воры, которым простили их преступления от имени
Конфедерации, — тоже ходят на свободе?! Да любой незнакомец на улице,
возможно, убийца! Если Фрэнк когда-либо узнает правду об Арчи, неприятностей
не оберешься. Или если узнает тетя Питти — да от такого удара тетя Питти и
скончаться может! Что же до Мелани... Скарлетт даже захотелось рассказать
Мелани правду об Арчи. Пусть знает, как подбирать всякую рвань и навязывать
ее своим друзьям и родственникам.
— Я... я рада, что ты все рассказал мне. Арчи. Я... я никому не скажу.
Это было бы страшным ударом для миссис Уилкс и других леди.
— Ха! Да мисс Уилкс все знает. Я ей рассказал в первую же ночь, как
она меня спать в подвале оставила. Неужто вы думаете, я бы позволил такой,
славной женщине взять меня в свой дом, ничего обо мне не знаючи?
— Святые угодники, храните нас! — в ужасе воскликнула Скарлетт.
Мелани знала, что этот человек — убийца, и притом, что он убил
женщину, — и не выкинула его из своего дома! Она доверила ему своего сына,
и свою тетушку, и свою сноху, и всех своих друзей. И она, трусиха из трусих,
не побоялась оставаться одна с ним в доме.
— Мисс Уилкс — она женщина понимающая. Она рассудила так: видать, со
мной все в порядке. Она рассудила: врун всю жизнь вруном и останется, а вор
— вором. А вот убить — больше одного раза в жизни человек не убьет. А
потом она считает: тот, кто воевал за Конфедерацию, все плохое искупил.
Правда, я-то вовсе не думаю, что плохо поступил, когда жену прикончил... Да,
мисс Уилкс — она женщина понимающая... Так что вот чего я вам скажу: в тот
день, как вы наймете каторжников, я уйду.
Скарлетт промолчала, но про себя подумала:
"Чем скорее ты уйдешь, тем лучше. Убийца!"
Как же это Мелани могла быть такой... такой... Ну, просто нет слов,
чтоб описать этот поступок Мелани — взять и приютить старого бандита, не
сказав своим друзьям, что он арестант! Значит, она считает, — что служба в
армии зачеркивает все прошлые грехи! У Мелани это — от баптизма! Она вообще
перестает соображать, когда речь заходит о Конфедерации, ветеранах и о всем,
что с ними связано. Скарлетт про себя предала анафеме янки и поставила им в
вину еще один грех. Это они повинны в том, что женщина вынуждена для защиты
держать при себе убийцу.
Возвращаясь в холодных сумерках домой с Арчи, Скарлетт увидела у салуна
"Наша славная девчонка" несколько лошадей под седлом, двуколки и фургоны. На
одной из лошадей верхом сидел Эшли, и лицо у него было напряженное,
встревоженное; молодые Симмонсы, перегнувшись из двуколки, отчаянно
жестикулировали; Хью Элсинг, не обращая внимания на прядь каштановых волос,
упавшую ему на глаза, размахивал руками. В гуще этой сумятицы стоял фургон
дедушки Мерриуэзера, и, подъехав ближе, Скарлетт увидела, что на облучке
рядом с ним сидят Томми Уэлберн и дядя Генри Гамильтон.
"Не след дяде Генри ехать домой на такой колымаге, — раздраженно
подумала Скарлетт. — Постыдился бы даже показываться на ней: ведь могут
подумать, будто у него нет своей лошади. И дело даже не в том. Просто это
позволяет им с дедушкой Мерриуэзером каждый вечер заезжать вместе в салун".
Но когда она подъехала ближе, их волнение, несмотря на ее нечуткость,
передалось и ей, и страх когтями впился в сердце.
"Ох! — вздохнула она про себя. — Надеюсь, никого больше не
изнасиловали! Если ку-клукс-клан линчует еще хоть одного черномазого, янки
сметут нас с лица земли!" И она сказала Арчи:
— Натяни-ка вождей. Что-то тут неладно.
— Не станете же вы останавливаться у салуна, — сказал Арчи.
— Ты слышал меня! Натяни вожжи. Добрый вечер всем собравшимся! Эшли...
дядя Генри... Что-то не в порядке? У вас у всех такой вид...
Они повернулись к ней, приподняли шляпы, заулыбались, но глаза выдавали
волнение.
— Кое-что в порядке, а кое-что нет, — пробасил дядя Генри. — Это как
посмотреть. Я, к примеру, считаю, что законодательное собрание не могло
поступить иначе.
"Законодательное собрание?" — с облегчением подумала Скарлетт. Ее мало
интересовало законодательное собрание: она полагала, что его деятельность
едва ли может коснуться ее. Боялась она лишь погромов, которые могли
устроить солдаты-янки.
— А что оно натворило, это законодательное собрание?
— Наотрез отказалось ратифицировать поправку, — сказал дедушка
Мерриуэзер, и в голосе его звучала гордость. — Теперь янки узнают, почем
фунт лиха.
— А мы чертовски за это поплатимся — извините, Скарлетт, — сказал
Эшли.
— Что же это за поправка? — с умным видом спросила Скарлетт.
Политика была выше ее понимания, и она редко затрудняла себя
размышлениями на этот счет. Как-то тут недавно ратифицировали Тринадцатую
поправку, а возможно, Шестнадцатую, но что такое "ратификация", Скарлетт
понятия не имела. Мужчины же вечно волнуются из-за таких вещей. По лицу ее
можно было догадаться, что она не очень-то во всем этом разбирается, и Эшли
усмехнулся.
— Это, видите ли, поправка, дающая право голоса черным, — пояснил он
ей. — Она была предложена законодательному собранию, и оно отказалось ее
ратифицировать.
— Как глупо! Вы же понимаете, что янки навяжут нам ее силой!
— Именно это я и имел в виду, говоря, что мы чертовски поплатимся, --
сказал Эшли.
— А я горжусь нашим законодательным собранием, горжусь их мужеством!
— воскликнул дядя Генри. — Никаким янки не навязать нам этой поправки,
если мы ее не хотим.
— А вот и навяжут. — Голос Эшли звучал спокойно, но глаза были
встревоженные. — И жить нам станет намного труднее.
— Ах, Эшли, конечно же, нет! Труднее, чем сейчас, уже некуда!
— Нет, не скажите, может стать куда хуже. А что, если у нас в
законодательном собрании будут одни черные? И черный губернатор? А что, если
янки установят еще более жесткий военный режим?
Все это постепенно проникало в сознание Скарлетт, и глаза у нее
расширились от страха.
— Я пытаюсь понять, что лучше для Джорджии, что лучше для всех нас. --
Лицо у Эшли было мрачное. — Что разумнее — выступить против этой поправки,
как сделало законодательное собрание, поднять против нас весь Север и
привести сюда всю армию янки, чтобы они заставили нас дать право голоса
черным, хотим мы этого или нет, или поглубже запрятать нашу гордость,
любезно согласиться и с наименьшими потерями покончить со всем этим раз и
навсегда. Конец-то все равно будет один. Мы беспомощны. Мы вынуждены испить
эту чашу, которую они решили нам преподнести. И может быть, нам же будет
лучше, если мы не будем брыкаться.
Скарлетт не вслушивалась в его слова — во всяком случае, их смысл едва
ли до нее дошел. Она знала, что Эшли, как всегда, видит две стороны вопроса.
Она же видела только одну: как пощечина, которую получили янки, может
отразиться на ней.
— Ты что, собираешься стать радикалом и голосовать за республиканцев,
Эшли? — резко, не без издевки спросил дедушка Мерриуэзер.
Воцарилась напряженная тишина. Скарлетт заметила, как рука Арчи
метнулась было к пистолету и остановилась на полпути. Арчи считал — да
частенько и говорил, — что дедушка Мерриуэзер — пустой болтун, но Арчи не
намерен был сидеть и слушать, как он оскорбляет супруга мисс Мелани, даже
если супруг мисс Мелани несет какую-то чушь.
В глазах Эшли мелькнуло изумление и тотчас вспыхнул гнев. Но прежде чем
он успел открыть рот, дядя Генри уже набросился на дедушку.
— Ах, ты, чертов... да тебя... извините, Скарлетт... Осел ты этакий,
дедушка, не смей говорить такое про Эшли!
— Эшли и сам может за себя постоять — без вас, защитников, --
спокойно заявил дедушка. — А говорил он сейчас, как самый настоящий
подлипала. Подчиниться им — черта с два! Прошу прощения, Скарлетт.
— Я никогда не считал, что Джорджия должна отделяться, — заявил Эшли
дрожащим от гнева голосом. — Но когда Джорджия отделилась, я не перешел на
другую сторону. Я не считал, что война нужна, но я сражался на войне. И я не
верю, что надо еще больше озлоблять янки. Но если законодательное собрание
решило так поступить, я не перейду на другую сторону. Я...
— Арчи, — сказал вдруг дядя Генри. — Вези-ка мисс Скарлетт домой.
Здесь ей не место. Политика — не женское дело, а мы тут скоро начнем такие
слова употреблять, что только держись. Езжай, езжай. Арчи. Доброй ночи,
Скарлетт.
Они поехали вниз по Персиковой улице, а сердце у Скарлетт так и
колотилось от страха. Неужели идиотское решение законодательного собрания
как-то отразится на ее благополучии? Неужели янки могут до того озвереть,
что она лишится своих лесопилок?
— Ну, скажу я вам, сэр, — буркнул Арчи, — слыхал я про то, как зайцы
плюют бульдогу в рожу, да только никогда до сих пор не видал. Не хватает
только, чтобы эти законодатели крикнули: "Да здравствует Джеф Дэвис и Южная
Конфедерация!" — много бы от этого было толку им, да и нам. Все равно эти
янки решили поставить над нами своих любимых ниггеров. Да только хошь не
хошь, за храбрость наших законодателей похвалить нужно!
— Похвалить? Чтоб им сгореть — вот что! Похвалить?! Да их пристрелить
надо! Теперь янки налетят на нас, как утка на майского жука. Ну, почему они
не могли рати... ратиф... словом, что-то там сделать и ублажить янки, вместо
того чтобы будоражить их? Ведь они же теперь совсем прижмут нас к ногтю,
хотя, конечно, прижать нас можно и сейчас, и потом.
Арчи посмотрел на нее холодным глазом.
— Значит, чтоб они прижали нас к ногтю, а мы и пальцем не шевельнули?
Право же, у бабы не больше гордости, чем у козы.
Когда Скарлетт подрядила десять каторжников, по пять человек на каждую
лесопилку. Арчи выполнил свою угрозу и отказался служить ей. Ни уговоры
Мелани, ни обещание Фрэнка повысить оплату не могли заставить его снова
взять в руки вожжи. Он охотно сопровождал Мелани, и тетю Питти, и Индию, и
их приятельниц в разъездах по городу, но только не Скарлетт. Он даже не
соглашался везти других леди, если Скарлетт сидела в коляске. Получалось не
очень приятно — надо же, чтобы какой-то старый головорез осуждал ее
действия, но еще неприятнее было то, что и семья ее и друзья соглашались со
стариком.
Фрэнк ведь умолял ее не нанимать каторжников. Эшли сначала отказывался
иметь с ними дело и согласился лишь скрепя сердце, после того как она,
испробовав и слезы и мольбы, пообещала снова нанять вольных негров, лишь
только настанут лучшие времена. А соседи столь открыто выражали свое
неодобрение, что Фрэнк, тетя Питти и Мелани не решались смотреть им в глаза.
Даже дядюшка Питер и Мамушка заявили, что каторжники — они только несчастье
приносят и ничего хорошего из этого не выйдет. Вообще все считали, что это
не дело — пользоваться чужой бедой и несчастьем.
— Но вы же не возражали, когда на вас работали рабы! — возмущенно
восклицала Скарлетт.
Ах, это совсем другое дело. Какая же у рабов была беда, да и
несчастливы они не были. В рабстве неграм жилось куда лучше, чем сейчас,
когда их освободили, и если она не верит, пусть посмотрит вокруг! Но как
всегда, когда Скарлетт наталкивалась на противодействие, это лишь
подхлестывало ее решимость идти своим путем. Она сняла Хью с управления
лесопилкой, поручила ему развозить лес и окончательно сговорилась с Джонни
Гэллегером.
Он, казалось, был единственным, кто одобрял ее решение нанять
каторжников. Он кивнул своей круглой головой и сказал, что это — ловкий
ход. Скарлетт, глядя на этого маленького человечка, бывшего жокея, твердо
стоявшего на своих коротких кривых ногах, на его лицо гнома, жесткое и
деловитое, подумала: "Тот, кто поручал ему лошадей, не слишком заботился о
том, чтобы они были в теле. Я бы его и на десять футов не подпустила ни к
одной из своих лошадей".
Ну, а команду каторжников она без зазрения совести готова была ему
доверить.
— Я могу распоряжаться этой командой как хочу? — спросил он, и глаза
у него были холодные, словно два серых агата.
— Абсолютно — как хотите. Я требую лишь одного: чтобы лесопилка
работала и чтобы она поставляла лес, когда он мне нужен, и в том количестве,
какое мне нужно.
— Я — ваш, — коротко объявил Джонни. — Я скажу мистеру Уэлберну,
что ухожу от него.
И он пошел прочь враскачку сквозь толпу штукатуров, плотников и
подносчиков кирпича, а Скарлетт, глядя ему вслед, почувствовала, что у нее
словно гора свалилась с плеч, и сразу повеселела. Да, Джонни именно тот, кто
ей нужен. Крутой, жесткий, без глупостей. "Ирландский голодранец, решивший
выбиться в люди", — презрительно сказал про него Фрэнк, но как раз поэтому
Скарлетт и оценила Джонни. Она знала, что ирландец, решивший чего-то в жизни
достичь, — человек нужный, независимо от его личных качеств. Да к тому же
Джонни знал цену деньгам, и это сближало ее с ним гораздо больше, чем с
людьми ее круга.
За первую же неделю управления лесопилкой он оправдал все ее надежды,
так как с пятью каторжниками наготовил пиленого леса больше, чем Хью с
десятью вольными неграми. Мало того: он дал возможность Скарлетт, — а она
весь этот год, проведенный в Атланте, почти не знала роздыху, --
почувствовать себя свободной, ибо ему не нравилось, когда она торчала на
лесопилке, и он сказал ей об этом напрямик.
— Вы занимайтесь своим делом — продажей, а уж я буду заниматься
лесом, — решительно заявил он. — Там, где работают каторжники, не место
для леди. Если вам этого никто еще не говорил, так я, Джонни Гэллегер,
говорю сейчас. Я ведь поставляю вам лес, верно? Но я вовсе не желаю, чтоб
меня пестовали каждый день, как мистера Уилкса. Ему нужна нянька. А мне --
нет.
И Скарлетт, хоть и против воли, воздерживалась от посещения лесопилки,
где командовал Джонни, поскольку опасалась, что, если станет наведываться
слишком часто, он может плюнуть и уйти, а это была бы просто гибель. Его
слова о том, что Эшли нужна нянька, больно укололи ее, потому что это была
правда, в которой она сама себе не желала признаться. Эшли и с каторжниками
производил не намного больше леса, чем с вольнонаемными, а почему — он и
сам не знал. К тому же он, казалось, стыдился того, что у него работают
каторжники, и почти не общался со Скарлетт.
Скарлетт же с тревогой наблюдала происходившие в нем перемены. В его
светлых волосах появились седые пряди, плечи устало горбились. И он редко
улыбался. Он уже не был тем беспечным Эшли, который поразил ее воображение
много лет тому назад. Его словно подтачивала изнутри с трудом превозмогаемая
боль, и крепко сжатый рот придавал лицу столь сумрачное выражение, что
Скарлетт не могла смотреть на него без горечи и удивления. Ей хотелось
насильно притянуть его голову к своему плечу, погладить седеющие волосы,
воскликнуть: "Скажи же мне, что тебя мучит! Я все устрою. Все сделаю, чтоб
тебе было хорошо!"
Но его церемонная отчужденность удерживала ее на расстоянии.
ГЛАВА XLIII
Стоял один из тех редких в декабре дней, когда солнце грело почти так
же тепло, как бабьим летом. Сухие красные листья еще висели на дубе во дворе
тети Питти, а в пожухлой траве еще сохранились желтовато-зеленые пятна.
Скарлетт с младенцем на руках вышла на боковую веранду и села в качалку на
солнце. Она была в новом платье из зеленого чаллиса, отделанном ярдами
черной плетеной тесьмы, и в новом кружевном чепце, который заказала для нее
тетя Питти. И то и другое очень ей шло, и, зная это, она с удовольствием их
надевала... Приятно было, наконец, снова хорошо выглядеть после того, как
столько времени ты была сущим страшилищем!
Скарлетт сидела, покачивая младенца и напевая себе под нос, как вдруг
услышала на боковой улочке цокот копыт и, посмотрев с любопытством в
просветы между листьями высохшего винограда, который обвивал веранду,
увидела Ретта Батлера, направлявшегося к их дому.
Его долгие месяцы не было в Атланте — он уехал почти сразу после
смерти Джералда и задолго до появления на свет Эллы-Лорины. Скарлетт не
хватало его, но сейчас она от души пожелала найти какой-то способ избежать
встречи с ним. По правде говоря, при виде его смуглого лица ее охватила
паника и чувство вины. То, что она пригласила на работу Эшли, камнем лежало
на ее совести, и ей не хотелось обсуждать это с Реттом, но она знала, что он
принудит, как ни вертись.
Он остановил лошадь у калитки и легко соскочил на землю, и Скарлетт, в
волнении глядя на него, подумала, что он — ну точно сошел с картинки в
книжке, которую Уэйд вечно просит ему почитать.
"Не хватает только серьги в ухе да абордажной сабли в зубах, --
подумала она. — Но пират он или не пират, а перерезать мне горло я ему
сегодня не дам".
Он вошел в калитку, и она окликнула его, призвав на помощь свою самую
сияющую улыбку. Как удачно, что на ней новое платье и этот чепец и она
выглядит такой хорошенькой! Взгляд, каким он окинул ее, подтвердил, что и он
находит ее хорошенькой.
— Еще один младенец! Ну, Скарлетт, и удивили же! — рассмеялся он и,
нагнувшись, откинул одеяльце, прикрывавшее маленькое уродливое личико
Эллы-Лорины.
— Не кажитесь глупее, чем вы есть, — сказала она, вспыхнув. — Как
поживаете, Ретт? Вас так давно не было видно.
— Да, давно. Дайте подержать малыша, Скарлетт. О, я знаю, как надо
держать младенцев. У меня много самых неожиданных способностей. Надо
сказать, он — точная копия Фрэнка. Только баков не хватает, но всему свое
время.
— Надеюсь, это время никогда не наступит. Это девочка.
— Девочка? Тем лучше. С мальчишками одно беспокойство. Не заводите
себе больше мальчиков, Скарлетт.
Она чуть было не ответила ему со всем ехидством, что вообще не намерена
больше иметь ни мальчиков, ни девочек, но сумела удержаться и сверкнула
улыбкой, а тем временем мозг ее усиленно работал, изыскивая тему для беседы,
которая отдалила бы наступление неприятной минуты и разговор о нежелательном
предмете.
— Приятная у вас была поездка, Ретт? Куда это вы на сей раз ездили?
— О... на Кубу... в Новый Орлеан... в другие место. Вот что, Скарлетт,
берите-ка свою малютку: она решила пускать слюни, а я не могу добраться до
носового платка. Отличный ребенок, уверяю вас, только я не хочу, чтоб она
испачкала мне рубашку.
Скарлетт взяла у него девочку и положила к себе на колени, а Ретт не
спеша оперся на балюстраду и достал сигару из серебряного портсигара.
— Вы все время ездите в Новый Орлеан, — заметила Скарлетт. — И ни
разу не сказали мне — зачем, — надув губки, добавила она.
— Я ведь много работаю, и, очевидно, дела влекут меня туда.
— Много работаете?! Вы?! — Она рассмеялась ему в лицо. — Да вы в
жизни своей не работали. Вы слишком ленивы. Все ваши дела сводятся к тому,
что вы ссужаете деньгами этих воров-"саквояжников", а потом отбираете у них
половину прибыли и подкупаете чиновников-янки, чтобы они помогали вам
грабить нас — налогоплательщиков.
Он запрокинул голову и расхохотался.
— А уж как бы вам хотелось иметь столько денег, чтобы вы могли
покупать чиновников и поступать так же!
— Да я при одной мысли... — вскипела было она.
— Впрочем, может, вам и удастся выжать достаточно денег, чтобы в один
прекрасный день всех подкупить. Может, вы и разбогатеете на этих
каторжниках, которых вы подрядили.
— О, — немного растерявшись, выдохнула она, — как это вы так скоро
узнали про мою команду?
— Я приехал вчера в конце дня и провел вечер в салуне "Наша славная
девчонка", где можно услышать все городские новости. Это своего рода банк,
куда собираются все сплетни. Даже лучше дамского вязального кружка. Не было
человека, который не сказал бы мне о том, что вы подрядили команду
каторжников и поставили над ними этого урода коротышку Гэллегера, чтобы он
вогнал их в гроб работой.
— Это ложь, — пылко возразила она. — Ни в какой гроб он их не
вгонит. Уж я об этом позабочусь.
— Вы?
— Конечно я! Да как вы можете говорить такое?!
— Ах, извините, пожалуйста, миссис Кеннеди! Я знаю, ваши мотивы всегда
безупречны. И однако же, этот коротышка Джонни Гэллегер — такая
бессердечная скотина, каких еще поискать надо. Так что лучше следите за ним
в оба, не то будут у вас неприятности, когда явится инспектор.
— Занимайтесь-ка своими делами, а уж я буду заниматься своими, --
возмущенно отрезала она. — И не желаю я больше говорить о каторжниках. Все
становятся такими мерзкими, как только речь заходит о них. Какая у меня
команда — никого не касается... Кстати, вы мне так и не сказали, что у вас
за дела в Новом Орлеане. Вы ездите туда так часто, что все говорят... — Она
поспешно умолкла. Она вовсе не собиралась заходить так далеко.
— Так что же все говорят?
— Ну... что у вас там возлюбленная. Что вы собираетесь жениться. Это
правда, Ретт?
Она так давно сгорала от любопытства, что не удержалась и все же задала
этот вопрос. Что-то похожее на ревность шевельнулось в ней при мысли о том,
что Ретт может жениться, хотя с чего бы ей ревновать.
Его дотоле равнодушный взгляд стал вдруг острым; он посмотрел на нее в
упор и смотрел не отрываясь, пока румянец не вспыхнул на ее щеках.
— А вы это очень примете к сердцу?
— Ну, мне совсем не хотелось бы терять вашу дружбу, — церемонно
произнесла она и, наклонившись, с деланно безразличным видом поправила
одеяльце на головке Эллы-Лорины.
Он вдруг отрывисто рассмеялся и сказал:
— Посмотрите на меня, Скарлетт.
Она нехотя подняла на него глаза и еще больше покраснела.
— Можете сказать своим любопытным подружкам, что я женюсь лишь в том
случае, если не смогу иначе получить женщину, которая мне нужна. А еще ни
одной женщины я не желал так сильно, чтобы жениться на ней.
Вот уж тут Скарлетт действительно сконфузилась и смешалась; в памяти ее
возникла та ночь на этой самой веранде во время осады, когда он сказал: "Я
не из тех, кто женится", и как бы между прочим предложил ей стать его
любовницей, — возник и тот страшный день, когда она пришла к нему в тюрьму,
и ей стало стыдно от этих воспоминаний. А он, казалось, прочел эти мысли в
ее глазах, и по лицу его медленно поползла ехидная улыбка.
— Так и быть, я удовлетворю ваше вульгарное любопытство, поскольку вы
спросили напрямик. Я езжу в Новый Орлеан не из-за возлюбленной. А из-за
ребенка, маленького мальчика.
— Маленького мальчика, — от неожиданности смятение Скарлетт как рукой
сняло.
— Да, я его законный опекун и отвечаю за него. Он ходит в школу в
Новом Орлеане. И я часто навещаю его.
— И возите ему подарки? Так вот почему он всегда знает, какой подарок
понравится Уэйду!
— Да, — нехотя признался он.
— Ну, скажу я вам! А он хорошенький?
— Даже слишком — себе во вред.
— И он послушный мальчик?
— Нет. Настоящий чертенок. Лучше бы его не было. А то с мальчиками
одни заботы. Вам еще что-нибудь угодно знать?
Он вдруг разозлился, насупился, словно пожалел о том, что вообще
выложил ей все это.
— Да нет, если вы сами не хотите о чем-то рассказать мне, --
высокомерно заявила она, хотя и сгорала от желания узнать побольше. --
Только вот не могу я представить себе вас в роли опекуна. — И она
расхохоталась, надеясь вывести его из себя.
— Да, думаю, что не можете. Вы ведь не отличаетесь богатым
воображением.
Он умолк и затянулся сигарой. А Скарлетт отчаянно пыталась придумать,
что бы такое погрубее сказать, чтобы не остаться в долгу, но в голову ей
ничего не приходило.
— Я буду признателен, если вы никому об этом не расскажете, — наконец
промолвил он. — Впрочем, просить женщину держать рот на замке — это все
равно что просить о невозможном.
— Я умею хранить секреты, — с видом оскорбленного достоинства сказала
она.
— Умеете? Приятно узнавать о друзьях то, чего и не подозревал. А
теперь перестаньте дуться, Скарлетт. Я сожалею, что был груб, но это вам за
ваше любопытство. Улыбнитесь же, и доставим друг другу две-три приятные
минуты, прежде чем я приступлю к разговору о вещах неприятных.
"О господи! — подумала она. — Вот теперь он заведет разговор про Эшли
и про лесопилку!" И она поспешила улыбнуться, заиграв ямочками в надежде,
что это направит его мысли на другое.
— А куда еще вы ездили, Ретт? Не все же время вы были в Новом Орлеане,
правда?
— Нет, последний месяц я был в Чарльстоне. У меня умер отец.
— Ох, извините.
— Не надо извиняться. Я уверен, он вовсе не жалел, что умирает, да и я
вовсе не жалею, что он мертв.
— Какие страшные вещи вы говорите, Ретт!
— Было бы куда страшнее, если бы я делал вид, будто жалею о нем, хотя
на самом деле это не так, верно? Мы никогда не питали друг к другу любви. Я
просто не могу припомнить, чтобы старый джентльмен хоть в чем-то одобрял
меня. Я был слишком похож на его отца, а он не одобрял своего отца. И по
мере того как я рос, его неодобрение превратилось в настоящую
неприязнь-правда, должен признаться, я не прилагал особых усилий, чтобы
исправить дело. Все, чего отец ждал от меня, каким хотел бы меня видеть,
было так нудно. И кончилось тем, что он вышвырнул меня в широкий мир без
единого цента в кармане, не научив ничему дельному, кроме того, что обязан
уметь чарльстонский джентльмен — быть хорошим стрелком и отменным игроком в
покер. Когда же я не подох с голоду, а извлек немало преимуществ из своего
умения играть в покер и по-королевски содержал себя игрой, отец воспринял
это как личное оскорбление. Такой афронт: Батлер стал игроком! Поэтому,
когда я впервые вернулся в родной город, отец запретил матери видеться со
мной. И во время войны, когда я прорывался сквозь вражескую блокаду в
Чарльстон, матери приходилось лгать и встречаться со мной тайком.
Естественно, моя любовь к отцу от этого не возрастала.
— Ох, я же понятия обо всем этом не имела!
— По общепринятым воззрениям он был типичным добропорядочным
джентльменом старой школы, а это значит, что он был невежествен, упрям,
нетерпим и способен думать лишь так, как думали джентльмены старой школы.
Все чрезвычайно восторгались им за то, что он отлучил меня от дома и считал
все равно что мертвым. "Если правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его". Я
был его правым глазом, его старшим сыном, и он, пылая мщением, вырвал меня
из своего сердца. — Ретт слегка усмехнулся, но глаза его оставались
холодно-ироничными. — Это я еще мог бы ему простить, но не могу простить
того, до какого состояния он довел мою мать и сестру, когда кончилась война.
Они ведь остались совсем нищие. Дом на плантации сгорел, а рисовые поля
снова превратились в болота. Городской дом пошел с молотка за неуплату
налогов, и они переехали в две комнатенки, в которых даже черным не пристало
жить. Я посылал: деньги маме, но отец отсылал их обратно: они, видите ли,
были нажиты нечестным путем! Я несколько раз ездил в Чарльстон и потихоньку
давал деньги сестре. Но отец: всегда это обнаруживали устраивал ей такой
скандал, что бедняжке жизнь становилась не мила. А деньги возвращались мне.
Просто не понимаю, как они жили... Впрочем, нет, понимаю. Брат давал им
сколько мог, хотя, конечно, немного, а от меня тоже не желал ничего брать:
деньги спекулянта, видите ли, не приносят счастья! Ну, и друзья, конечно,
помогали. Ваша тетушка Евлалия была очень добра. Вы ведь знаете: она одна из
ближайших подруг моей мамы. Она давала им одежду и... Боже правый, мама
живет подаянием!
Это был один из тех редких случаев, когда Скарлетт видела Ретта без
маски — жесткое лицо его дышало неподдельной ненавистью к отцу и болью за
мать.
— Тетя Дали! Но, господи, Ретт, у нее же самой почти ничего нет, кроме
того, что я ей посылаю!
— Ах, вот, значит, откуда все! До чего же вы плохо воспитаны, прелесть
моя: похваляетесь передо мной, чтобы еще больше меня унизить. Позвольте, в
таком случае, возместить вам расходы!
— Охотно, — сказала Скарлетт и вдруг лукаво улыбнулась, и он
улыбнулся ей в ответ.
— Ах, Скарлетт, как же начинают сверкать ваши глазки при одной мысли о
лишнем долларе! Вы уверены, что помимо ирландской крови в вас нет еще и
шотландской или, быть может, еврейской?
— Не смейте говорить гадости! Я вовсе не собиралась похваляться перед
вами, когда сказала про тетю Лали. А она, ей-богу, видно, думает, что у меня
денег — куры не клюют. То и дело пишет, чтобы я еще прислала, а у меня --
бог свидетель — и своих трат предостаточно, не могу же я содержать еще весь
Чарльстон. А отчего умер ваш отец?
— От обычного для нынешних джентльменов недоедания — так я думаю и
надеюсь. И поделом ему. Он хотел, чтобы мама и Розмари голодали вместе с
ним. Теперь же, когда он умер, я буду им помогать. Я купил им дом на Бэттери
и нанял слуг. Но они, конечно, держат в тайне, что деньги дал я.
— Почему?
— Дорогая моя, вы же знаете Чарльстон! Вы там бывали. Мои родные хотя
люди и бедные, но должны сохранять лицо. А как его сохранишь, если станет
известно, что живут они на деньги игрока, спекулянта и "саквояжника". Вот
они и распустили слух, что отец оставил страховку на огромную сумму, что он
жил в нищете и голодал, чем и довел себя до смерти, но деньги по страховке
выплачивал, чтобы как следует обеспечить семью после своей смерти. Поэтому
теперь в глазах людей он уже не просто джентльмен старой школы, а Джентльмен
с большой буквы. Собственно, человек, принесший себя в жертву ради семьи.
Надеюсь, он переворачивается в гробу оттого, что, несмотря на все его
старания, мама и Розмари ни в чем теперь не нуждаются... В определенном
смысле мне даже жаль, что он умер: ведь ему так хотелось умереть, он был рад
смерти.
— Почему?
— Да потому, что на самом деле он умер еще тогда, когда генерал Ли
сложил оружие. Вызнаете людей такого типа. Он не смог приспособиться к новым
временам и только и делал, что разглагольствовал о добрых старых днях.
— Ретт, неужели все старики такие? — Она подумала о Джералде и о том,
что Уилл рассказал ей про него.
— Нет, конечно! Взгляните хотя бы на вашего дядю Генри и на этого
старого дикого кота мистера Мерриуэзера. Они точно заново родились, когда
пошли в ополчение, и с тех пор, по-моему, все молодеют и становятся
ершистее. Я как раз сегодня утром повстречал старика Мерриуэзера — он ехал
в фургоне Рене и клял лошадь, точно армейский живодер. Он сказал мне, что
помолодел на десять лет с тех пор, как разъезжает в фургоне, а не сидит дома
и не слушает квохтанье невестки. А ваш дядя Генри с наслаждением сражается с
янки и в суде и вне его, защищая от "саквояжников" вдов и сирот — боюсь,
бесплатно. Если бы не война, он бы давно вышел в отставку и холил свой
ревматизм. Оба старика помолодели, потому что снова стали приносить пользу и
чувствуют, что нужны. И им нравится это новое время, которое дает
возможность и старикам проявить себя. Но немало есть людей — причем
молодых, — которые пребывают в таком состоянии, в каком находились мой и
ваш отец. Они не могут и не хотят приспосабливатьс...
