Маргарет Митчелл. Унесенные ветром
страница №40
...я, и это как раз подводитменя к той неприятной проблеме, которой я хотел сегодня коснуться, Скарлетт.
Этот неожиданный поворот беседы выбил почву из-под ног Скарлетт, и она
пробормотала:
— Что... что... — А про себя взмолилась: "О господи! Вот и началось.
Смогу ли я его умаслить?"
— Зная вас, мне, "конечно, не следовало ожидать, что вы будете
правдивы, порядочны и честны со мной. Но я по глупости поверил вам.
— Я просто не понимаю, о чем вы.
— Думаю, что понимаете. Во всяком случае, вид у вас очень виноватый.
Когда я сейчас ехал по Плющовой улице, направляясь к вам с визитом, кто бы,
вы думали, окликнул меня из-за изгороди — миссис Эшли Уилкс!. Я, конечно,
остановился поболтать с ней.
— Вот как!
— Да, у нас была очень приятная беседа. Она всегда хотела, чтобы я
знал, заявила миссис Уилкс, каким она меня считает храбрым, потому что я
пошел воевать за Конфедерацию, хотя часы ее и были уже сочтены.
— Чепуха какая-то! Мелли просто идиотка. Она могла умереть в ту ночь
из-за этого вашего героизма.
— Тогда, я полагаю, она б сочла, что умерла во имя Правого Дела. Потом
я спросил ее, что она делает в Атланте, и она удивленно посмотрела на меня и
сказала, что они теперь здесь живут и что вы были так добры — сделали
мистера Уилкса партнером у себя на лесопилке.
— Ну и что? — коротко спросила Скарлетт.
— Когда я одалживал вам деньги на приобретение этой лесопилки, я
поставил одно условие, которое вы согласились выполнить и которое состояло в
том, что эти деньги никогда не пойдут на Эшли Уилкса.
— Вы оскорбляете меня. Я же вернула вам ваши деньги, теперь лесопилка
моя, и что я с ней делаю, никого не касается.
— А не скажете ли вы, откуда у вас взялись деньги, чтобы вернуть мне
долг?
— Само собой, нажила их, продавая пиленый лес.
— А пиленый лес вы могли производить потому, что у вас были деньги,
которые я вам для начала одолжил. Вот так-то. Значит, с помощью моих денег
вы поддерживаете Эшли. Вы бесчестная женщина, и если бы вы не вернули мне
долг, я бы с удовольствием востребовал его сейчас, а не заплати вы мне --
все ваше добро пошло бы с аукциона.
Он произнес это пренебрежительным тоном, но глаза его гневно сверкали.
Скарлетт поспешила перенести войну на территорию противника.
— Почему вы так ненавидите Эшли? Можно подумать, что вы ревнуете к
нему.
Слова вылетели сами собой — она готова была прикусить язык за то, что
произнесла их, ибо Ретт откинул голову и так расхохотался, что она вспыхнула
от досады.
— Вы не только бесчестная, но еще и самонадеянная, — сказал он. --
Никак не можете забыть, что были первой красавицей в округе, да? Вечно
будете считать, что более лакомой штучки в туфельках нет на всем белом свете
и что любой мужчина, узрев вас, должен тут же ошалеть от любви.
— Ничего подобного! — запальчиво выкрикнула она. — Просто я не могу
понять, почему вы так ненавидите Эшли, и это единственное объяснение, какое
приходит мне в голову.
— Ну, так пусть вам в голову придет что-нибудь другое, прелестная моя
чаровница, потому что ваше объяснение неверно. А насчет моей ненависти к
Эшли... Я не питаю к нему ненависти, как не питаю и любви. Собственно,
единственное чувство, которое я испытываю к нему и ему подобным, — это
жалость.
— Жалость?
— Да, и еще немного презрения. Ну, а теперь наберите в легкие побольше
воздуха, надуйтесь как индюшка и объявите, что он стоит тысячи мерзавцев
вроде меня, да и вообще, как я смею чувствовать к нему жалость или
презрение. А когда вы выпустите из себя весь воздух, я скажу вам, что имею в
виду, если вас это, конечно, интересует.
— Ну, так меня это не интересует.
— А я все равно скажу, ибо не могу допустить, чтобы вы продолжали
строить себе эти ваши милые иллюзии насчет моей ревности. Я жалею его
потому, что ему бы следовало умереть, а он не умер. И я презираю его потому,
что он не знает, куда себя девать теперь, когда его мир рухнул.
В этом было что-то знакомое. Скарлетт смутно помнилось, что она уже
слышала подобные речи, но не могла припомнить — когда и где. Да и не стала
пытаться — слишком она раскипятилась и не в состоянии была сосредоточиться.
— Дай вам волю, все приличные люди на Юге были бы уже покойниками!
— А дай им волю, и я думаю, люди типа Эшли предпочли бы лежать в
земле. Лежать в земле под аккуратненькими мраморными плитами, на которых
значилось бы: "Здесь лежит боец Конфедерации, отдавший жизнь ради Юга", или:
"Dulce et decorum est", или какая-нибудь другая популярная эпитафия.
— Не понимаю почему!
— А вы никогда ничего не понимаете, пока это не написано дюймовыми
буквами и не подсунуто вам под нос, верно? Если бы они умерли, все их беды
были бы уже позади и перед ними не стояли бы эти проблемы — проблемы,
которые не могут быть разрешены. А кроме того, их семьи на протяжении
бесчисленного множества поколений гордились бы ими. И еще я слыхал, что
мертвые — счастливы. А вы считаете, что Эшли Уилкс — счастлив?
— Ну, конечно... — начала было она, но тут же вспомнила, какие в
последнее время были у Эшли глаза, и умолкла.
— Он счастлив, или Хью Элсинг, или доктор Мид? Мой отец или ваш отец
были счастливы?
— Ну, может, и не были так счастливы, как могли бы: они ведь потеряли
все свои деньги.
Он расхохотался.
— Дело не в том, что они потеряли деньги, моя кошечка. Дело в том, что
они лишились своего мира — мира, в котором выросли. Они — точно рыба,
вынутая из воды, или кошка, которой обрубили лапы. Они были воспитаны, чтобы
стать людьми определенного типа, выполнять определенные обязанности,
занимать определенное место в обществе. А этот тип людей, эти обязанности,
это общество навсегда исчезли, когда генерал Ли подошел к Аппоматтоксу. Ох,
Скарлетт, не будьте же дурочкой! Ну, что Эшли Уилксу делать теперь, когда у
него нет дома, плантацию у него отобрали за неуплату налогов, а цена
благородным джентльменам — пенни за двадцать штук. Может он работать
головой или руками? Готов побиться об заклад, что вы немало потеряли денег с
тех пор, как он взялся управлять лесопилкой.
— Ничего подобного!
— Как славно! Могу я взглянуть на вашу бухгалтерию как-нибудь в
воскресенье вечером, к да у вас выдастся свободное время?
— Пошли вы к черту — и не только в свободное время. И вообще можете
убираться: вы мне осатанели.
— Кошечка моя, я уже был у черта, и он оказался невероятно скучным.
Больше я к нему не пойду, даже чтобы вам угодить. Вы взяли у меня деньги,
когда они были вам до зарезу нужны, и употребили их в дело. Мы с вами
уговорились, как вы будете ими пользоваться, и вы наш уговор нарушили. Но
запомните, бесценная моя маленькая обманщица: настанет время, когда вам
захочется занять у меня еще. И захочется получить эти деньги под невероятно
низкий процент, чтобы вы могли купить новые лесопилки, новых мулов и
построить новые салуны. Так вот: вы получите их, когда рак свистнет.
— Если мне потребуются деньги, я возьму заем в банке, так что премного
благодарна, — холодно заявила она, с трудом сдерживая клокочущую ярость.
— Вот как? Что ж, попытайтесь. Я владею, кстати, немалым количеством
акций банка.
— Да?
— Да, у меня есть интерес и к добропорядочным предприятиям.
— Но есть же другие банки...
— Превеликое множество. И уж я постараюсь, чтобы вам пришлось изрядно
поплясать, а все равно вы от них ни цента не получите. Так что за денежками
придется вам идти к ростовщикам-"саквояжникам".
— И пойду — и даже с удовольствием.
— Пойдете, но без удовольствия, когда узнаете, какие они запрашивают
проценты. Красавица моя, в деловом мире крепко наказывают за нечестную игру.
Вам бы следовало не вилять со мной.
— Хороший вы человек, ничего не скажешь! Богатый и могущественный, а
точно коршун набрасываетесь на таких, как Эшли или я.
— Вы себя на одну доску с ним не ставьте. Вы не растоптаны. И никогда
не будете растоптаны. А вот он растоптан, он пошел ко дну и никогда не
всплывет, если какой-нибудь энергичный человек не подтолкнет его, не будет
наставлять и оберегать всю жизнь. Ну, а я что-то не склонен тратить деньги
на такого, как Эшли.
— Однако вы же не возражали помочь мне, а я шла ко дну и...
— Ради вас стоило рискнуть, моя дорогая, даже интересно было рискнуть.
Почему? Да потому, что вы не повисли на шее у своих мужчин, оплакивая былые
дни. Вы пробились на поверхность и заработали локтями, и теперь состояние
ваше, выросшее на деньгах, которые вы украли из бумажника мертвеца, а также
у Конфедерации, — достаточно прочно. На вашем счету — убийство, увод
жениха, попытка совершить прелюбодеяние, ложь, двурушничество и всякие
мелкие мошенничества, в которые лучше не вдаваться. Все это достойно
восхищения. И говорит о том, что вы — человек энергичный, решительный и что
ради вас стоит рискнуть деньгами. Помогать людям, которые умеют помочь сами
себе, — это даже увлекательно. Я, например, готов одолжить десять тысяч
долларов без всякой расписки этой старой римской матроне — миссис
Мерриуэзер. Начала она с торговли пирогами из корзиночки, а вы сейчас на нее
посмотрите! Пекарня с полудюжиной рабочих, старый дедушка разъезжает с
товаром в фургоне, радуясь жизни, а этот ленивый маленький креол Рене
работает до седьмого пота и доволен... Или возьмите этого беднягу Томми
Уэлберна, этого недоноска, который за двоих работает, и работает хорошо,
или... словом, не буду продолжать перечень, чтобы вам не надоесть.
— А вы мне в самом деле надоели. Надоели до ужаса, — холодно
проронила Скарлетт, надеясь вывести его из себя и отвлечь от злополучной
темы — Эшли. Но он лишь коротко рассмеялся, отказываясь поднять перчатку.
— Вот таким людям стоит помогать. А Эшли Уилксу — ба-а! Люди его
породы никому не нужны и не имеют ценности в нашем перевернутом мире. Всякий
раз, как привычный уклад летит вверх тормашками, люди его породы гибнут
первыми. Да и что ж тут особенного? Они не заслуживают того, чтобы остаться
в живых, потому что не борются — не умеют бороться. Не в первый раз все в
мире летит вверх тормашками и, конечно, не в последний. Случалось такое и
раньше, случится и снова. А когда такое случается, люди все теряют и все
становятся равны. И, не имея ничего, начинают с нуля. Я хочу сказать: не
имея ничего, кроме острого ума и сильных рук. У таких же, как Эшли, нет ни
острого ума, ни физической силы, а если и есть, то они совестятся пустить
эти свои качества в ход. И тогда они идут ко дну — это неизбежно. Таков
закон природы, и миру лучше без них. Но всегда находится горстка таких,
которые дерзают и выбиваются на поверхность, и со временем эти люди
оказываются на том же месте, какое занимали до того, как перевернулся мир.
— Но вы же сами были бедны! Вы мне только что сказали, что отец
вышвырнул вас из дома без единого пенни! — в ярости воскликнула Скарлетт.
— Вы должны бы понимать Эшли и сочувствовать ему!
— Я и понимаю его, — сказал Ретт, — но будь я проклят, если я ему
сочувствую. После окончания войны Эшли обладал куда большими возможностями,
чем я, когда меня вышвырнули из дома. По крайней мере у него были друзья,
которые приютили его, тогда как я был Исмаилом. Ну, а чего Эшли достиг?
— Да как вы можете равнять его с собой, вы — самонадеянный,
надутый... Нет, он, слава богу, не такой! Он не станет, как вы, пачкать
руки, наживаясь вместе с янки, "саквояжниками" и подлипалами. Он человек,
уважающий себя, совестливый!
— Но не настолько уважающий себя и не настолько совестливый, чтобы
отказаться от помощи и денег женщины.
— А что же ему было еще делать?
— Я, что ли, должен за него решать? Я знаю лишь то, что делал сам,
когда меня выкинули из дома, и что делаю сейчас. И знаю то, что делали
другие. В крушении системы жизни мы увидели приоткрывшиеся для нас
возможности и предельно использовали их — одни честно, Другие — не очень,
да и сейчас продолжаем их использовать. А Эшли и ему подобные, имея те же
возможности, никак ими не пользуются. Они люди недостаточно ловкие,
Скарлетт, а только ловкие заслуживают того, чтобы жить.
Она почти не слушала его, ибо вдруг отчетливо вспомнила то, что
ускользало от нее и не давало покоя с той минуты, как Ретт заговорил про
Эшли. Ей вспомнился холодный ветер во фруктовом саду Тары и Эшли, стоявший
возле груды кольев, глядя куда-то вдаль, мимо нее. Что он тогда сказал --
что? Произнес какое-то чудное иностранное слово, звучавшее как ругательство,
и что-то толковал про конец света. Она не поняла его тогда, но сейчас вдруг
наступило прозрение, а вместе с ним — усталость и боль.
— Вот и Эшли сказал тогда...
— Да?
— Однажды в Таре он сказал что-то насчет... про какие-то сумерки
богов, и про конец света, и еще всякие глупости.
— А-а, Gotterdammerung! — Глаза Ретта смотрели остро,
заинтересованно. — А что еще он сказал?
— О, я точно не помню. Я не слишком в это вникала. Но... да,
конечно... что-то про то, что сильные удерживаются в седле, а слабых жизнь
сбрасывает на землю.
— Ах, значит, он понимает. Тогда ему тяжело приходится. Большинство
ведь этого не осознает и так никогда и не осознает. Они всю жизнь будут
удивляться, куда ушла прелесть жизни. И будут страдать в горделивом молчании
и неведении. А он понимает. Он знает, что сброшен на землю.
— Ах, ничего подобного! Никогда этого не будет, пока я дышу.
Ретт невозмутимо посмотрел на нее, смуглое лицо его было бесстрастно.
— Скарлетт, как вам удалось добиться его согласия переехать в Атланту
и взяться за управление лесопилкой? Он очень сопротивлялся?
Перед мысленным взором Скарлетт на мгновение возникла сцена с Эшли
после похорон Джералда, но она тут же выкинула это из головы.
— Конечно, нет, — возмущенно ответила она. — Когда я объяснила, что
мне нужна его помощь, потому что я не доверяю этому мошеннику управляющему,
а Фрэнк слишком занят, чтобы мне помогать, да к тому же я ведь была... ну,
словом, я ждала Эллу-Лорину... Словом, он был только рад помочь мне.
— Вот как мило можно использовать свое материнство! Что ж, теперь
бедняга — ваш с потрохами и прикован к вам словом чести так же крепко, как
ваши каторжники своими цепями. И надеюсь, вам обоим это доставляет
удовольствие. Но, как я уже сказал в начале нашего разговора, от меня вы
больше не получите ни цента на ваши мелкие, неблаговидные затеи, дорогая моя
двурушница.
Скарлетт вся кипела от злости и одновременно — досады. Она ведь уже
рассчитывала на то, что возьмет у Ретта взаймы еще денег, купит в городе
участок и построит там лесной склад.
— Как-нибудь обойдусь без ваших денег, — выкрикнула она. — Лесопилка
Джонни Гэллегера с тех пор, как я перестала нанимать вольных негров,
приносит мне деньги — и немалые, а потом я получаю проценты с денег,
которые даю под заклад, да и черномазые оставляют в нашей лавке немало живых
денег.
— Да все так, как я слышал. Здорово вы умеете выкачивать монету из
людей беспомощных и несведущих — из вдов и сирот! Но если уж вы залезаете в
чужой карман, Скарлетт, то почему к бедным и слабым, а не к богатым и
сильным? Со времен Робин Гуда и по наши дни потрошить богачей считается
высокоморальным.
— А потому, — отрезала Скарлетт, — что куда легче и безопаснее
залезать, как вы изволите выражаться, в карман к беднякам.
Ретт весь так и затрясся от беззвучного смеха.
— А вы, оказывается, отменная мерзавка, Скарлетт!
Мерзавка! Как ни странно, это слово больно укололо ее. Никакая она не
мерзавка, пылко сказала себе Скарлетт. Во всяком случае, ей вовсе не
хотелось такою слыть. Ей хотелось быть настоящей леди. На секунду мысли ее
вернулись назад, к тем годам, когда еще была жива Эллин, и она увидела свою
мать — стремительно прошуршали юбки, пахнуло духами; она была вечно в
движении, эта хрупкая женщина, непрестанно трудившаяся для других, предмет
всеобщей любви, уважения и преклонения. И внезапно Скарлетт стала сама себе
противна.
— Если вы хотите довести меня до белого каления, — устало сказала
она, — то зря стараетесь. Я знаю, я не такая... совестливая, какой
следовало бы мне быть. И не такая добрая и милая, как меня учили. Тут уж
ничего не поделаешь, Ретт. Честное слово, ничего. Как я могу вести себя
иначе? Что стало бы со мной, с Уэйдом, с Тарой, со всеми нами, будь я...
кроткой тихоней, когда тот янки явился в Тару? Мне бы следовало быть... Нет,
даже думать об этом не хочу. А когда Джонас Уилкерсон задумал отобрать у
меня родной дом, вы только представьте себе, что было бы, будь я... доброй и
совестливой! Где были бы все мы теперь? А если б я была милой простушкой и
не наседала на Фрэнка по поводу долгов, мы бы... ну, да ладно... Может, я и
мерзавка, но я не буду всю жизнь мерзавкой, Ретт. А эти годы — что еще мне
оставалось делать, да что еще остается делать и сейчас? Разве могла я вести
себя иначе? У меня было такое чувство, будто я пытаюсь грести в тяжело
нагруженной лодке, а на море — буря. Мне так трудно было держаться на
поверхности, что не могла я думать о всякой ерунде, о том, без чего легко
можно обойтись, — как, скажем, без хороших манер, или... ну, словом, без
всякого такого. Слишком я боялась, что лодка моя затонет, и потому выкинула
за борт все, что не имело для меня особой цены.
— Гордость, и честь, и правдивость, и целомудрие, и милосердие, --
хмуро перечислил он. — Вы правы, Скарлетт. Все это перестает иметь цену,
когда лодка идет ко дну. Но посмотрите вокруг на своих друзей. Они либо
благополучно пристают к берегу со всем этим грузом, либо, подняв все флаги,
идут ко дну.
— Они идиоты, — отрезала Скарлетт. — Всему свое время. Когда у меня
будет достаточно денег, я тоже буду со всеми милой. Такая буду скромненькая
— воды не замучу. Тогда я смогу быть такой.
— Сможете... но не станете. Трудно спасти выброшенный за борт груз: да
если его и удастся вытащить, все равно он уже безнадежно подмочен. И боюсь,
что когда вы сочтете возможным втянуть обратно в лодку честь, целомудрие и
милосердие, которые вышвырнули за борт, вы обнаружите, что они претерпели в
воде существенные изменения, причем отнюдь не к лучшему...
Он вдруг поднялся и взял шляпу.
— Вы уходите?
— Да. Разве вы не рады? Хочу дать вам возможность побыть наедине с
остатками вашей совести.
Он на секунду приостановился, посмотрел на малышку, протянул ей палец,
и та мгновенно ухватилась за него ручонкой.
— Фрэнк, надо полагать, лопается от гордости?
— О, конечно.
— И надо полагать, уже строит планы на будущее для этого младенца?
— Вы же знаете, до чего мужчины становятся глупы, когда речь заходит
об их детях.
— В таком случае передайте ему, — начал было Ретт и умолк; на лице
его появилось странное выражение. — Передайте ему: если он хочет, чтобы его
планы относительно будущего этого младенца осуществились, пусть чаще сидит
дома по вечерам.
— Что вы хотите этим сказать?
— Лишь то, что сказал. Передайте, чтоб сидел дома.
— Ах вы, подлое существо! Да как вы смеете намекать, будто бедняга
Фрэнк...
— О боже правый! — И Ретт раскатисто рассмеялся. — Я вовсе не хотел
сказать, что он бегает к женщинам! Фрэнк-то! О боже правый! — И продолжая
смеяться, он сошел по ступенькам вниз.
ГЛАВА XLIV
Стоял холодный и ветреный мартовский день, и Скарлетт, ехавшая по
Декейтерской дороге на лесопилку Джонни Гэллегера, натянула полость до самых
подмышек. Ехать одной было опасно, и она знала это, — опаснее, чем
когда-либо, потому что негры совсем вышли из повиновения. Как и предсказывал
Эшли, теперь приходилось расплачиваться за то, что законодательное собрание
отказалось ратифицировать поправку к конституции. Разъяренный Север
воспринял этот отказ как пощечину и тотчас ответил ударом на удар. Север
твердо решил заставить Джорджию дать неграм право голоса и, объявив, что в
штате возник бунт, установил там строжайшее военное положение. Джорджия
вообще перестала существовать как штат и вместе с Флоридой и Алабамой
превратилась в Военный округ N 3 под командованием федералистского генерала.
Если жизнь и раньше была неустойчивой и пугающей, то теперь она стала
такою вдвойне. Правила, установленные военными властями и казавшиеся столь
суровыми год тому назад, выглядели сущей ерундой в сравнении с приказами,
изданными генералом Попом. Будущее, где в перспективе маячила возможность
негритянского большинства в законодательном собрании, представлялось мрачным
и безнадежным, и бывшие белые хозяева штата, чувствуя свою беспомощность,
озлоблялись все больше. Негры же, осознавая свою недавно обретенную
значимость, держались все независимее; к тому же они знали, что армия янки
— на их стороне. И многие из них решили, что могут позволить себе что
угодно.
Времена настали буйные, страшные, и Скарлетт была изрядно напугана --
напугана, но исполнена решимости не бросать своих дел, и продолжала
разъезжать одна, засунув за обшивку двуколки пистолет Фрэнка. Про себя она
кляла законодательное собрание за то, что оно навлекло на них новые беды. Ну
кому нужна эта благородная бравада, этот жест, который все называют таким
смелым? Ведь все только хуже стало.
Подъезжая к тропе, что вела сквозь голые деревья вниз к ручью, где
расположился Палаточный городок, она прищелкнула языком, погоняя лошадь. Ей
всегда становилось не по себе, когда она проезжала мимо скопления этих
грязных, омерзительных, отслуживших свое армейских палаток и глинобитных
хижин. Поселение это пользовалось самой дурной славой в Атланте и ее
окрестностях, так как здесь, в грязи, жили отщепенцы-негры, черные
проститутки и немного белых бедняков, самых последних голодранцев. Говорили,
что здесь укрывались преступники — и негры и белые, — и именно сюда первым
делом направлялись солдаты-янки, когда кого-то искали. Здесь так часто
пускали в ход нож и пистолет, что власти почти не утруждали себя
расследованием и обычно предоставляли обитателям Палаточного городка самим
утрясать свои темные дела. В лесу находилась винокурня, где гнали из
кукурузы дешевое виски, и к вечеру вся балка у ручья оглашалась пьяными
воплями и проклятиями.
Даже янки признавали, что это — чумное место и городок надо бы снести,
но никаких шагов для этого не предпринимали. Обитатели Атланты и Декейтера,
которым приходилось пользоваться этой дорогой, связывавшей между собой два
города, громко выражали свое возмущение. Мужчины, проезжая мимо Палаточного
городка, расстегивали кобуры пистолетов, а добропорядочные женщины по своей
воле никогда не ездили тут даже под защитой мужчин, ибо обычно у дороги
валялись или сидели пьяные, сквернословили и выкрикивали оскорбления.
Пока рядом был Арчи, Скарлетт и не думала о Палаточном городке, потому
что даже самая наглая негритянка не осмелилась бы при нем посмеяться над
ней. Но с тех пор как она стала ездить одна, уже случилось немало досадных
мелких происшествий. Гулящие женщины словно старались перещеголять друг
друга, когда она проезжала мимо. Она же ничего не могла поделать --
приходилось не обращать на них внимания, хотя внутренне она и кипела от
гнева. Даже пожаловаться соседям или родне она не могла, потому что соседи
злорадно сказали бы: "А чего же еще вы ждали?" Родные же принялись бы ее
увещевать, уговаривая прекратить поездки. А она вовсе не собиралась их
прекращать.
Хвала небу, сегодня на дороге не было этих оборванок! Проезжая мимо
тропы, спускавшейся к Палаточному городку, Скарлетт с отвращением посмотрела
на скопление хижин в глубине балки, освещенных косыми лучами предзакатного
солнца. Дул холодный ветер, и до обоняния Скарлетт долетел смешанный запах
древесного дыма, жареной свинины и грязных отхожих мест. Она отвернулась и
хлестнула лошадь по спине, спеша быстрее проехать мимо и выбраться на прямую
дорогу.
Она только было вздохнула с облегчением, как сердце от испуга
переместилось у нее в горло, ибо из-за большого дуба на дороге внезапно
возник огромный негр. Она, конечно, испугалась, но не потеряла голову,
мгновенно остановила лошадь и выхватила пистолет Фрэнка.
— Что тебе надо? — крикнула она со всей суровостью, на какую была
способна.
Огромный негр снова нырнул за дерево, и оттуда раздался испуганный
голос:
— Господи, мисс Скарлетт, да не стреляйте вы в Большого Сэма!
Большой Сэм! Скарлетт не сразу осознала, кто это. Большой Сэм,
надсмотрщик из Тары, которого она последний раз видела в дни осады. Какого
же черта...
— А ну выходи, чтоб я видела, в самом ли деле ты Сэм!
Он нехотя шагнул из-за своего укрытия — босоногий гигант-оборванец в
холщовых штанах и синем мундире солдата Союза, слишком коротком и узком для
его могучей фигуры. Увидев, что это в самом деле Большой Сэм, Скарлетт снова
сунула пистолет за обшивку и заулыбалась.
— Ох, Сэм, как приятно тебя видеть!
Сэм кинулся к двуколке, закатив от радости глаза, сверкая белыми
зубами, и обеими ручищами, большими, как два окорока, схватил протянутую ему
руку Скарлетт. Он широко осклабился, обнажив розовый, цвета арбузной мякоти
язык, и нелепо запрыгал, весь извиваясь, точно огромный английский дог.
— Господи, господи, до чего же приятно видеть родного человека-то! --
воскликнул он, так сжав Скарлетт руку, что казалось, у нее сейчас треснут
кости. — Что же это вы стали такая злючка, мисс Скарлетт, — в человека
пистолетом тыкаете?
— Столько злых людей развелось на свете, Сэм, что приходится тыкать.
Но ты-то что делаешь в. таком поганом месте, ты же почтенный человек?! И
почему ты не пришел в город повидаться со мной?
— Господи, мисс Скарлетт, я вовсе и не живу тут, в Палаточном
городке-то. Так — забрел сюда. Я бы нипочем в таком месте не стал жить. За
всю свою жизнь не видал таких мерзких негров. И не знал я, что вы в
Тланте-то — откуда ж мне знать? Я ведь думал, вы в Таре, и все хотел
добраться домой, в Тару.
— Ты что же, с самой войны так и живешь в Атланте?
— Нет, мэм! Я в разных местах побывал! — Он выпустил руку Скарлетт, и
она с трудом распрямила пальцы, проверяя, целы ли кости. — Вы хоть помните,
когда мы с вами в последний раз виделись-то?
Скарлетт вспомнился жаркий день перед началом осады: они с Реттом
сидели в коляске, и группа негров с Большим Сэмом во главе прошла мимо них
по пыльной улице к окопам, распевая во все горло "Сойди к нам, Моисей". Она
кивнула.
— Ну, так я работал, как пес: землю копал, и насыпал брустверы, и
мешки с песком заготовлял до самой той поры, как конфедераты из Тланты ушли.
Капитан наш — жентмун, который нами командовал, его убили, и некому было
сказать Большому Сэму, чего делать-то, так что залег я в кусты и лежал там.
И все думал, как пробраться домой в Тару, а потом услышал: весь наш край
вокруг Тары выжгли. Да и как мне туда добраться, не знал: очень я боялся,
что патрули меня схватят, потому как никакого ведь пропуска у меня не было.
А потом пришли янки, и один ихний жентмун — он полковник был — пригляделся
ко мне, ну и взял к себе в дом прибирать да сапоги ему чистить. Вот так-то,
мэм! Ну и я, конечно, нос задрал: надо же, чтоб мене в дом взяли, как Порка,
а ведь я-то всего-навсего полевой работник. Вот я и сказал полковнику: "Я
ведь полевой работник". А он... Чего и говорить, мисс Скарлетт, янки
ничегошеньки не понимают! Он и знать не знал, в чем тут разница-то! Вот я и
остался с ним и поехал с ним в Саванну, когда генерал Шерман туда двинулся,
и, господи, мисс Скарлетт, в жизни не видал я такого — страсть что
творилось, пока мы в Саванну шли! Уж: и крали они, и жгли... И Тару они тоже
сожгли, мисс Скарлетт?
— Подожгли, да мы потушили пожар.
— Ну, скажу я вам, мэм, очень я рад это слышать. Тара — мой родной
дом, и я хочу вернуться туда. А как война-то кончилась, мой полковник и
говорит мне: "Ты, Сэм, поедешь со мной на Север. Я тебе хорошо буду
платить". Ну, скажу я вам, мэм, мне, как всем неграм, до смерти хотелось
посмотреть, что такое эта свобода, а потом уж и домой вернуться. Вот я и
отправился на Север с полковником. Так-то, мэм. Поехали мы в Вашингтон, и в
Нуйорк, и в Бастон, где полковник жил. Вот так-то, мэм, стал я
негр-путешественник! Там у этих янки на улицах этакая прорва лошадей и
карет, мисс Скарлетт, что и не пересчитаешь! Я все боялся, что меня вот-вот
переедут!
— Понравилось тебе на Севере, Сэм?
Сэм поскреб голову, всю в густых мелких завитках.
— Понравилось — и не понравилось. Полковник — он человек страсть
какой хороший и понимает нас, негров. А вот жена у него не такая. Жена его,
в первый раз как меня увидела, тут же назвала "мистером". Да, мэм, так и
сказала — я чуть не грохнулся, как она это сказанула. А полковник ей
сказал, чтоб она звала меня "Сэмом", ну потом так она меня и звала. А все
эти янки спервоначалу все звали меня "мистер О'Хара". И предлагали посидеть
с ними, будто я им ровня. Ну, а я-то ведь никогда с белыми господами не
сиживал, да и старый я уже — где мне переучиваться. А они, мисс Скарлетт,
ко мне — ну, точно я им ровня, а в душе-то ведь не любили меня — не любят
они негров вообще. Да и потом боялись, потому как я такой агромадный. И все
про собак меня расспрашивали: как меня ими травили, да как меня били. А
ведь, бог ты мой, мисс Скарлетт, меня же никто никогда не бил! Вы-то знаете:
мистер Джералд никогда бы не позволил, чтобы кто ударил такого негра — я же
дорого стою! Я рассказывал им, какая была мисс Эллин к неграм добрая и как
она сидела со мной целую неделю, когда я воспалением легких болел, только
они мне не верили. И так я, мисс Скарлетт, заскучал по мисс Эллин и по Таре,
что чувствую, не могу больше, вот ночью и ушел от них и добрался в товарных
вагонах до самой Тланты. А теперь ежели вы купите мне билет до Тары, я,
понятно, очень буду рад вернуться домой. И понятно, очень буду рад снова
увидеть мисс Эллин и мистера Джералда. Хватит с меня этой свободы. Я хочу,
чтобы меня кормили как надо и каждый день и говорили, что делать и чего не
делать, и ухаживали за мной, ежели я заболею. Вот, к примеру, ежели у меня
снова воспаление легких будет? Разве та леди-янки стала бы за мной
ухаживать? Нет, мэм! "Мистером О'Хара" она меня называла, а ходить за мной в
жизни не стала бы. А вот мисс Эллин, она за мной будет ходить, ежели я
заболею, и... Чего-нибудь не так, мисс Скарлетт?
— Папа и мама оба умерли, Сэм.
— Умерли? Что это вы так шутите-то, мисс Скарлетт? Не надо!
— Нисколько я не шучу. Это правда. Мама умерла, когда солдаты Шермана
пришли в Тару, а папа... его не стало в июне. Ах, Сэм, не надо плакать.
Пожалуйста, не надо! Если ты будешь плакать, я тоже заплачу. Не надо, Сэм! Я
просто этого не вынесу. Лучше не будем сейчас об этом говорить. Я тебе все
расскажу когда-нибудь потом... Мисс Сьюлин живет в Таре, и она вышла замуж
за очень хорошего человека, мистера Уилла Бентина. А мисс Кэррин, она... --
Скарлетт умолкла. Нет, никогда ей не объяснить этому расплакавшемуся
гиганту, что такое монастырь. — Она теперь живет в Чарльстоне. А вот Порк и
Присей — в Таре... Да ну же, Сэм, вытри нос. Ты правда хочешь вернуться
домой?
— Да, мэм, только не так теперь все будет — без мисс Эллин-то...
— Сэм, а ты не хочешь остаться в Атланте и поработать у меня? Мне
нужен кучер, очень нужен — ведь вокруг столько скверных людей.
— Да, мэм. Оно конечно — человек вам нужен. Я вот и сам хотел
сказать, что нечего вам ездить одной, мисс Скарлетт. Вы и понятия-то не
имеете, какие нынче развелись плохие негры, особливо здесь, в Палаточном
городке. Опасно вам здесь ездить-то. Я вот в Палаточном городке и двух дней
не пробыл, а уже слыхал, как они про вас толкуют. Вчера, когда вы тут
проезжали, а эти черные ведьмы принялись улюлюкать, я вас сразу признал, да
только вы больно быстро проехали, не мог я вас догнать. Зато баб этих как
следует вздул! Уж можете не сомневаться. Не заметили разве, что сегодня-то
никого здесь нет?
— Заметила и очень тебе благодарна, Сэм. Ну, так как же? Будешь у меня
кучером?
— Мисс Скарлетт, спасибо вам, мэм, только я лучше уж в Тару подамся.
Большой Сэм стоял, не поднимая на нее глаз, бесцельно чертя голым
пальцем ноги в пыли дороги. Ему было явно не по себе.
— Но почему же? Я буду тебе хорошо платить. Нет, ты должен со мной
остаться.
Крупное черное лицо, на котором, как на лице ребенка, можно было сразу
все прочесть, обратилось к ней, и она увидела на нем страх. Сэм придвинулся
ближе и, наклонившись над краем двуколки, зашептал:
— Мисс Скарлетт, уходить мне из Тланты надо. Мне бы только до Тары
добраться — там они меня не найдут. Я... я убил человека.
— Черного?
— Нет, мэм, белого. Солдата-янки. И теперь меня ищут. Потому я и
скрываюсь в Палаточном городке.
— Как же это тебя угораздило?
— Да пьяный он был и сказал чего-то такое, чего я уж стерпеть не мог,
ну, и схватил его за горло... Убивать-то его я не хотел, мисс Скарлетт, да
только руки у меня больно сильные, так что не успел я опомниться, а он уже
мертвый. Я так испугался, не знал, что и делать! Вот и прибежал сюда
прятаться, а как увидел вас вчера, когда вы мимо ехали, тут и сказал себе:
"Господи! Да ведь это ж мисс Скарлетт! Она уж позаботится обо мне. Она не
даст этим янки схватить меня. Она пошлет меня назад в Тару".
— Ты говоришь, тебя ищут? Они знают, что это ты сделал?
— Да, мэм, я ведь такой большой, меня ни с кем не спутаешь. Думается,
я, наверно, самый большой негр в Тланте. Они уже были тут вчера вечером, но
одна девчонка-негритянка отвела меня в хижину в лесу, там я и прятался, пока
они не ушли.
Скарлетт сидела насупясь. То, что Сэм убил человека, не взволновало и
не расстроило ее, а вот то, что он не может быть у нее кучером, вызывало
досаду. Такой огромный негр охранял бы ее не хуже Арчи. Что ж, надо как-то
переправить его в Тару — нельзя же, чтобы янки схватили его. Слишком он
ценный негр — таких нельзя вешать. Он был лучшим надсмотрщиком, какого
знала Тара! Скарлетт и в голову не приходило, что он теперь вольный. Она
считала, что он по-прежнему принадлежит ей, как Порк, Мамушка, и дядюшка
Питер, и кухарка, и Присей. Она по-прежнему считала его "своим",
следовательно, одним из тех, о ком надо заботиться.
— Я сегодня же вечером отправлю тебя в Тару, — наконец сказала она.
— А сейчас, Сэм, мне еще надо проехать немного по этой дороге, но я вернусь
до заката солнца. Жди меня здесь. Никому не говори, куда ты собрался, и если
у тебя есть шляпа, захвати ее, чтоб закрыть лицо.
— Нет у меня никакой шляпы.
— Ну, так вот тебе четвертак. Купи себе шляпу у одного из этих негров
и жди меня здесь.
— Да, мэм. — Сэм так и просиял: у него явно полегчало на душе от
сознания, что кто-то проявляет заботу о нем.
А Скарлетт в задумчивости поехала дальше. Уилл, конечно, обрадуется
появлению хорошего работника в Таре. От Порка было мало пользы в полях, да
никогда и не будет. С приездом Сэма Порк сможет переехать в Атланту и жить
вместе с Дилси, как Скарлетт и обещала ему, когда умер Джералд.
Когда она подъехала к лесопилке, солнце уже садилось — обычно а эти
часы она предпочитала быть дома. Джонни Гэллегер стоял в дверях жалкого
сарайчика, который служил кухней для маленького лагеря лесозаготовителей. У
барака, сооруженного из горбыля, где спали рабочие, на большом бревне сидели
четверо из пяти каторжников, которых Скарлетт определила на лесопилку
Джонни. Робы у них были грязные, пропахшие потом; когда они устало двигали
ногами, на щиколотках позвякивали цепи, и весь их вид говорил об апатии и
отчаянии. Какие они тощие, изнуренные, подумала Скарлетт, внимательно
оглядывая их, а ведь еще совсем недавно, когда она их подряжала, это была
крепкая команда. Они даже не подняли глаз при ее появлении — только Джонни
повернулся в ее сторону, небрежно стащил с головы шляпу. Выражение его
узкого смуглого личика сразу стало твердым.
— Не нравится мне вид этих людей, — внезапно сказала Скарлетт. — Они
плохо выглядят. А где пятый?
— Говорит, что болен, — отрезал Джонни. — Он в бараке.
— А что с ним?
— Главным образом лень.
— Я хочу взглянуть на него.
— Не надо. Он скорей всего голый. Я сам им займусь. Завтра он у меня
уже будет на работе.
Скарлетт медлила в нерешительности и в эту минуту увидела, как один из
каторжников устало поднял голову и с неистребимой ненавистью посмотрел на
Джонни, а потом снова уставился в землю.
— Ты их бьешь, этих людей, кнутом?
— Вот что, миссис Кеннеди, извините, но кто здесь управляющий? Вы
поставили меня на эту лесопилку и велели мне ею управлять. И сказали, что не
будете вмешиваться. Вы ведь на меня не можете пожаловаться, правда? Разве я
не приношу вам дохода в два раза больше, чем мистер Элсинг?
— Да, приносишь, — сказала Скарлетт, но при этом по телу ее пробежала
дрожь, словно на нее повеяло могильным холодом.
В этом лагере с его отвратительными бараками появилось что-то зловещее,
чего не было при Хью Элсинге. Словно место это отъединили от остального
мира, окружили высокими стенами — Скарлетт почувствовала, что кровь у нее
леденеет. Эти каторжники были здесь так удалены от всего, настолько всецело
зависели от Джонни Гэллегера, что вздумай он хлестать их кнутом или вообще
жестоко с ними обращаться, она скорее всего никогда об этом и не узнает.
Каторжники не решатся даже пожаловаться ей, страшась более жестоких
наказаний, которые могут обрушиться на них после ее отъезда.
— Люди у тебя такие тощие. Ты их хорошо кормишь? Видит бог, я трачу
достаточно денег на их еду — они должны бы быть откормленными, как боровы.
На одну муку и свинину в прошлом месяце ушло тридцать долларов. Что ты даешь
им на ужин?
Она подошла к сараю, служившему кухней, и заглянула внутрь. Толстуха
мулатка, склонившаяся над ржавой старой плитой, поспешно выпрямилась,
присела при виде Скарлетт и тут же снова повернулась к горшку, где варились
черные бобы. Скарлетт знала, что Джонни Гэллегер живет с мулаткой, но решила
лучше закрыть на это глаза. Ничего, кроме бобов и кукурузной лепешки,
жарившейся на сковороде, на кухне видно не было.
— У тебя, что же, ничего для этих людей больше нет?
— Нет, мэм.
— А в бобы ты не кладешь грудинки?
— Нет, мэм.
— Значит, бобы ты варишь без свинины. Но без свинины черные бобы есть
нельзя. Они же не дают никакой силы. А почему нет свинины?
— Мистер Джонни, он говорит — ни к чему класть ее, грудинку-то.
— Сейчас же положи грудинку. Где ты держишь свои припасы?
Негритянка в испуге закатила глаза, указывая на маленький чуланчик,
служивший кладовкой, и Скарлетт распахнула ведущую туда дверь. Она
обнаружила открытый бочонок с кукурузой на полу, небольшой мешок пшеничной
муки, фунт кофе, немного сахара, галлоновую банку сорго и два окорока. Один
из окороков, лежавший на полке, был недавно запечен, и от него было отрезано
всего два-три куска. Скарлетт в бешенстве повернулась к Джонни Гэллегеру и
встретила его злой взгляд.
— Где пять мешков белой муки, которые я послала на прошлой неделе? А
мешок с сахаром и кофе? И я послала еще пять окороков и десять фунтов
грудинки, и одному богу известно, сколько бушелей ирландского картофеля и
ямса! Ну, так где же все это? Ты не мог истратить такую уйму за неделю, даже
если бы кормил людей пять раз в день. Значит, ты это продал! Вот что ты
сделал, вор! Продал мои продукты, а денежки положил себе в карман, людей же
кормишь сухими бобами и кукурузными лепешками. Неудивительно, что они такие
тощие. Пропусти меня! — И она вихрем вылетела во двор. — Эй, ты, там, в
конце... да, ты! Поди сюда!
Человек поднялся и, неуклюже ступая, позвякивая кандалами, направился к
ней; Скарлетт увидела, что его голые лодыжки стерты железом в кровь.
— Когда ты последний раз ел ветчину?
Каторжник уставился в землю.
— Да говори же!
Тот продолжал стоять молча, с отрешенным видом. Наконец он поднял
глаза, умоляюще посмотрел на Скарлетт и снова опустил взгляд.
— Боишься говорить?! Ну так вот, иди в чулан и сними с полки окорок.
Ребекка, дай ему твой нож. Неси окорок на улицу и раздели его между всеми. А
ты, Ребекка, приготовь им печенье и кофе. И дай побольше сорго. Да
пошевеливайся, я хочу видеть, как ты выполнишь мое приказание.
— Так это же мука и кофе мистера Джонни — его собственные, --
испуганно пробормотала Ребекка.
— Мистера Джонни — как бы не так! Должно быть, и окорок тоже его
собственный. Изволь делать, что я сказала. Живо. Джонни Гэллегер, пойдем со
мной к двуколке.
Она прошла через неубранный двор и залезла в двуколку, не без мрачного
удовлетворения заметив при этом, как каторжники набросились на ветчину и
целыми кусками жадно запихивают ее в рот. Точно боятся, что ее сейчас
отнимут.
— Ну и редкий же ты негодяй! — в ярости накинулась она на Джонни,
стоявшего у колеса, сдвинув шляпу с низкого лба на затылок. — Будь любезен,
верни мне стоимость моих продуктов. Отныне я буду привозить провиант каждый
день, а не заказывать на месяц. Тогда ты не сможешь меня обманывать.
— Только меня уже здесь не будет, — сказал Джонни Гэллегер.
— Ты что, вознамерился взять расчет?!
Какую-то секунду Скарлетт так и хотелось крикнуть ему: "Ну и проваливай
— скатертью дорога!", но холодная рука рассудка предусмотрительно удержала
ее. Если Джонни возьмет расчет, что она станет делать? Ведь он дает в два
раза больше леса, чем давал Хью. А она как раз получила большой заказ --
самый большой за все время, и к тому же срочный. Ей необходимо, чтобы этот
лес был доставлен в Атланту. А если Джонни возьмет расчет, кого она поставит
на лесопилку?
— Да, я беру расчет. Вы поставили меня начальником на этой лесопилке и
сказали, чтоб я давал вам как можно больше леса. Вы не говорили мне тогда,
как я должен вести дело, и я не собираюсь выслушивать это сейчас. Каким
образом я получаю столько леса, вас не касается. Вы не можете пожаловаться,
что я не выполняю условий сделки. Благодаря мне и вы нажились, да и я свое
отработал — ну, и кое-что сумел добавить к жалованью. А теперь вы являетесь
сюда, вмешиваетесь в мои дела, задаете вопросы и принижаете меня в глазах
этих людей. Как же мне после этого держать их в руках? Что с того, если я
иной раз кому из них и влеплю? Лентяи и не такого заслуживают. Что с того,
если они недоедают и вокруг них не танцуют на задних лапках? Да они другого
и не заслужили. Так что занимайтесь-ка вы своим делом, а я — своим, не то я
сегодня же беру расчет.
Его жесткое узкое личико стало каменным, и Скарлетт положительно не
знала, как быть. Если он сегодня возьмет расчет, что ей делать? Не может же
она сидеть здесь всю ночь и сторожить каторжников!
Видимо, терзавшие Скарлетт сомнения в какой-то мере отразились в ее
взгляде, ибо лицо Джонни вдруг слегка смягчилось, а в голосе, когда он
заговорил, появились примирительные нотки:
— Поздно уж, миссис Кеннеди, ехали бы вы лучше домой. Стоит ли нам
расстраиваться из-за такой мелочи, а? Вычтите десять долларов в будущем
месяце из моего жалованья, и дело с концом.
Взгляд Скарлетт невольно скользнул по жалким людям, пожиравшим ветчину,
и она подумала о больном, который лежал в продуваемом ветрами сарае. Нет,
надо избавляться от Джонни Гэллегера. Он вор и жестокий человек. Кто знает,
как он обращается с каторжниками, когда ее тут нет. Но с другой стороны,
человек он ловкий, а одному богу известно, как ей нужен ловкий человек. Нет,
не может она с ним сейчас расстаться. Он ведь деньги для нее выгоняет.
Просто надо следить за тем, чтобы каторжников кормили как следует.
— Я вычту из твоего жалованья двадцать долларов, — решительно заявила
она, — а завтра, когда вернусь, мы с тобой продолжим разговор.
Скарлетт подобрала вожаки. Но она уже знала, что никакого продолжения
разговора не будет. Знала, что на этом все кончится, и знала, что Джонни
тоже это знает.
Она ехала по тропе, выходившей на Декейтерскую дорогу, а в душе у нее
совесть боролась с жаждой наживы. Она понимала, что не дело это — отдавать
людей на милость жестокого карлика. Если по его вине кто-то из них умрет,
она будет виновата не меньше, чем он, так как оставила их в его власти, даже
узнав о том, что он жестоко обращается с ними. Но с другой стороны... а с
другой стороны, не надо попадать в каторжники. Если люди нарушили закон и их
поймали с поличным, они заслужили такую участь. Совесть ее мало-помалу
успокоилась, но пока она ехала по дороге, истощенные, отупевшие лица
каторжников то и дело возникали перед ее мысленным взором.
"Ах, я подумаю о них потом", — решила Скарлетт и, затолкав эту мысль в
чулан своей памяти, захлопнула за ней дверь.
Солнце совсем зашло и лес вокруг потемнел, когда Скарлетт достигла того
места, где дорога над Палаточным городком делала петлю. Когда солнце
скрылось и сгустились сумерки, в воздухе появился пронизывающий холод; в
темном лесу завыл леденящий ветер, затрещали голые сучья, зашелестела
засохшая листва. Скарлетт никогда еще не бывала так поздно на улице одна, ей
было не по себе и хотелось поскорее очутиться дома.
Большого Сэма что-то не было видно, и Скарлетт, натянув вожаки,
остановила двуколку: отсутствие Сэма беспокоило ее, она боялась, не схватили
ли его янки. И тут она услышала шаги на тропинке, что вела к Палаточному
городку, и с облегчением вздохнула. Уж она проберет Сэма за то, что он
заставил ее ждать.
Но из-за поворота показался не Сэм.
Она увидела высокого белого оборванца и приземистого, похожего на
гориллу, негра с мощными плечами и грудью. Скарлетт поспешно хлестнула
поводьями лошадь и выхватила пистолет. Лошадь затрусила было, но белый
взмахнул рукой, и лошадь шарахнулась в сторону.
— Дамочка, — сказал он, — нет ли у вас четвертака? Очень я голоден.
— Убирайся с дороги, — возможно тверже сказала Скарлетт. — Нет у
меня денег. А ну, пошел.
Но человек решительно схватил лошадь под уздцы.
— Стаскивай ее! — крикнул он негру. — Деньги у нее наверняка в лифе!
То, что за этим последовало, произошло стремительно, как в страшном
сне. Скарлетт вскинула руку с пистолетом, но некий инстинкт подсказал ей не
стрелять в белого, так как можно ранить лошадь. Когда же негр, плотоядно
осклабясь, подскочил к двуколке, Скарлетт выстрелила в него. Попала она или
не попала, так и осталось неизвестным, ибо в следующую минуту ей сдавили
руку с такой силой, что кости хрустнули и пистолет выпал у нее из пальцев.
Подскочивший к экипажу негр — он стоял так близко, что она чувствовала
запах немытого тела, — схватил ее поперек туловища и стал тащить из
двуколки. Свободной рукой она отчаянно пыталась отпихнуть его, расцарапать
ему лицо и вдруг почувствовала большую лапищу у своего горла, раздался треск
разрываемого лифа, и черная рука принялась шарить у нее по груди. От ужаса и
отвращения Скарлетт дико закричала.
— Заткни ей глотку! Да вытаскивай же ее! — крикнул белый, и черная
рука зажала Скарлетт рот. Она изо всей силы укусила ладонь, и снова
закричала, и сквозь свой крик услышала, как ругнулся белый: она поняла, что
в темноте на дороге появился третий человек. Черная рука соскользнула с ее
рта, и негр отпрыгнул в сторону, спасаясь от ринувшегося на него Большого
Сэма.
— Езжайте, мисс Скарлетт!: — закричал Сэм, подминая под себя негра, и
Скарлетт, дрожа мелкой дрожью и не переставая что-то выкрикивать, схватила
вожжи и кнут и огрела тем и другим лошадь. Та рванулась с места, и Скарлетт
почувствовала, как колеса проехали по чему-то мягкому, чему-то плотному. Это
был тот белый, которого оглушил Сэм.
Потеряв от ужаса голову, Скарлетт стегала и стегала лошадь, которая
неслась галопом — двуколка подскакивала и раскачивалась из стороны в
сторону. Несмотря на владевший Скарлетт ужас, она все же услышала, что за
нею бегут, и закричала, понукая лошадь. Если это черное страшилище настигнет
ее, она тут же умрет, прежде чем он до нее дотронется.
Сзади раздался крик:
— Мисс Скарлетт, стойте!
Не придерживая лошади, вся дрожа, она оглянулась и увидела, что Большой
Сэм бежит за ней по дороге — длинные ноги его работали как поршни. Скарлетт
натянула вожжи, Сэм поравнялся с нею и плюхнулся в двуколку, притиснув
Скарлетт к противоположному краю своим большим телом. Лицо Большого Сэма
было в поту и в крови; задыхаясь, он спросил:
— Вас не покалечили? Они вас не покалечили?
У Скарлетт не было сил даже ответить, но заметив направление взгляда
Сэма и то, как он быстро отвел глаза, она вдруг осознала, что лиф ее
разодран до пояса, так что видны и голая грудь, и корсет. Дрожащей рукой она
стянула края лифа и, опустив голову, разрыдалась.
— Дайте-ка мне вожжи, — сказал Сэм и выхватил вожжи у нее из рук. --
А ну, пошла, лошадка!
Свистнул кнут, и испуганная лошадь понеслась диким галопом, грозя
опрокинуть двуколку в канаву.
— Очень я надеюсь, что не убил эту черную обезьяну. Но проверять я не
стал, — с трудом переводя дух, проговорил Сэм. — Ну, а ежели он вам чего
повредил, мисс Скарлетт, я вернусь и добью его.
— Нет... нет... поедем скорее отсюда, — всхлипывая, пробормотала она.
ГЛАВА XLV
В тот вечер Фрэнк отвел ее, тетю Питти и детей к Мелани, а сам
отправился куда-то с Эшли — Скарлетт казалось, что она сейчас лопнет от
обиды и возмущения. Да как он мог в такой вечер отправиться на политическое
собрание?! Подумаешь — политическое собрание! Уехать в тот самый вечер,
когда на нее напали, когда с ней бог весть что могло случиться! Какой же он
бесчувственный, какой эгоист! И...
