Маргарет Митчелл. Унесенные ветром
страница №50
...и свои дела.— Ну, вы же знаете, что не расстанетесь с лесопилками. Я сказал, что
ему, как и мне, известно ваше стремление верховодить всеми и вся, а если вы
продадите ему лесопилки, то вы же не сможете больше его наставлять.
— И вы посмели сказать ему про меня такое?
— А почему бы и нет? Ведь это же правда! По-моему, он искренне со мною
согласился, но он, конечно, слишком джентльмен, чтобы взять и прямо мне об
этом сказать.
— Все это ложь! Я продам ему лесопилки! — возмущенно воскликнула
Скарлетт.
До этого момента ей и в голову не приходило расставаться с лесопилками.
У нее было несколько причин сохранять их, причем наименее существенной были
деньги. В последние два-три года она могла бы их продать, когда только ей
заблагорассудится, причем за довольно крупную сумму, но она отклоняла все
предложения. Эти лесопилки были реальным доказательством того, чего она
сумела достичь сама, вопреки всему, и она гордилась ими и собой. Но главным
образом ей не хотелось продавать их потому, что они были единственным
связующим звеном между нею и Эшли. Если лесопилки уйдут из ее рук, она будет
редко видеться с Эшли, а наедине, по всей вероятности, и вовсе никогда. А
она должна увидеться с ним наедине. Не может она дольше так жить, не зная,
что он теперь к ней испытывает, не зная, сгорела ли его любовь от стыда
после того страшного вечера, когда Мелани устроила прием. Во время деловых
свиданий она могла найти немало поводов для разговора — так, что никто бы
не догадался, что она специально ищет с ним встречи. А со временем, Скарлетт
знала, она бы полностью вернула себе то место, которое прежде занимала в его
сердце. Но если она продаст лесопилки...
Нет, она не собиралась их продавать, но мысль о том, что Ретт выставил
ее перед Эшли в столь правдивом и столь неблаговидном свете, мгновенно
заставила ее передумать. Надо отдать эти лесопилки Эшли — и по такой низкой
цене, что ее великодушие сразу бросится ему в глаза.
— Я продам их ему! — разозлившись, воскликнула она. — Ну, что вы
теперь скажете?
Глаза Ретта еле заметно торжествующе сверкнули, и он наклонился, чтобы
завязать Бонни шнурок.
— Я скажу, что вы об этом будете жалеть, — заметил он.
И она уже жалела, что произнесла эти поспешно вылетевшие слова. Скажи
она их кому угодно, кроме Ретта, она бы без всякого стеснения взяла их
назад. И зачем ей понадобилось так спешить? Она насупилась от злости и
посмотрела на Ретта, а он смотрел на нее с этим своим обычным настороженным
выражением — так кот наблюдает за мышиной норой. Увидев, что она
нахмурилась, он вдруг рассмеялся, обнажив белые зубы. И у Скарлетт возникло
смутное чувство, что он ловко ее провел.
— Вы что, имеете к этому какое-то отношение? — резко спросила она.
— Я? — Брови его поднялись в насмешливом удивлении. — Вам бы
следовало лучше меня знать. Я не разъезжаю по свету, направо и налево творя
добро — без крайней необходимости.
В тот вечер она продала Эшли обе лесопилки. Она ничего на этом не
прогадала, ибо Эшли не принял ее предложения и купил их по самой высокой
цене, какую ей когда-либо предлагали. Когда бумаги были подписаны и
лесопилки навсегда ушли из ее рук, а Мелани подавала Эшли и Ретту рюмки с
вином, чтобы отпраздновать это событие, Скарлетт почувствовала себя
обездоленной, словно продала одного из детей.
Лесопилки были ее любимым детищем, ее гордостью, плодом труда ее
маленьких цепких рук. Она начала с небольшой лесопилки в те черные дни,
когда Атланта только поднималась из пепла и развалин и не было спасения от
нужды. Скарлетт сражалась, интриговала, оберегая свои лесопилки в те мрачные
времена, когда янки грозили все конфисковать, когда денег было мало, а
ловких людей расстреливали. И вот у Атланты стали зарубцовываться раны,
повсюду росли дома, и в город каждый день стекались пришельцы, а у Скарлетт
было две отличные лесопилки, два лесных склада, несколько десятков мулов и
команды каторжников, работавшие за сущую ерунду. Теперь, прощаясь со всем
этим, она как бы навеки запирала дверь, за которой оставалась та часть ее
жизни, когда было много горечи и забот, но она вспоминала эти годы с тоской
и удовлетворением.
Она ведь создала целое дело, а теперь продала его, и ее угнетала
уверенность в том, что если ее не будет у кормила, Эшли все потеряет — все,
что ей стоило таких трудов создать. Эшли всем верит и до сих пор не может
отличить доску два на четыре от доски шесть на восемь. А теперь она уже не
сможет помочь ему своими советами — и только потому, что Ретт изволил
сказать Эшли, как она-де любит верховодить.
"О, черт бы подрал этого Ретта", — подумала она и, наблюдая за ним,
все больше убеждалась, что вся эта затея исходит от него. Как это произошло
и почему — она не знала. Он в эту минуту беседовал с Эшли, и одно его
замечание заставило ее насторожиться.
— Я полагаю, вы тотчас откажетесь от каторжников, — говорил он.
Откажется от каторжников? Почему, собственно, надо от них отказываться?
Ретт прекрасно знал, что лесопилки приносили такие большие доходы только
потому, что она пользовалась дешевым трудом каторжников. И почему это Ретт
уверен, что Эшли будет поступать именно так, а не иначе? Что он знает о нем?
— Да, я тотчас отправлю их назад, — ответил Эшли, стараясь не
смотреть на потрясенную Скарлетт.
— Вы что, потеряли рассудок? — воскликнула она. — Вам же не вернут
денег, которые заплачены за них по договору, да и кого вы сумеете потом
нанять?
— Вольных негров, — сказал Эшли.
— Вольных негров! Чепуха! Вы же знаете, сколько вам придется им
платить, а кроме того, вы посадите себе на шею янки, которые будут
ежеминутно проверять, кормите ли вы их курицей три раза в день и спят ли они
под стеганым одеялом. Если же какому-нибудь лентяю вы дадите кнута, чтобы
его подогнать, янки так разорутся, что их будет слышно в Далтоне, а вы
очутитесь в тюрьме. Да ведь каторжники — единственные...
Мелани сидела, уставив взгляд в сплетенные на коленях руки. Вид у Эшли
был несчастный, но решительный. Какое-то время он молчал, потом глаза его
встретились с глазами Ретта, и он увидел в них понимание и поощрение --
Скарлетт это заметила.
— Я не буду пользоваться трудом каторжников, Скарлетт, — спокойно
сказал Эшли.
— Ну, скажу я вам, сэр! — Скарлетт даже задохнулась. — А почему нет?
Или вы что, боитесь, что люди станут говорить о вас так же, как говорят обо
мне?
Эшли поднял голову.
— Я не боюсь того, что скажут люди, если я поступаю как надо. А я
всегда считал, что пользоваться трудом каторжников — не надо.
— Но почему...
— Я не могу наживать деньги на принудительном труде и несчастье
других...
— Но у вас же были рабы!
— Они жили вполне пристойно. А кроме того, после смерти отца я бы всех
их освободил, но война освободила их раньше. А каторжники — это совсем
другое дело, Скарлетт. Сама система их найма дает немало возможностей для
надругательства над ними. Вы, возможно, этого не знаете, а я знаю. Я
прекрасно знаю, что Джонни Гэллегер по крайней мере одного человека в лагере
убил. А может быть, и больше — кто станет волноваться по поводу того, что
одним каторжником стало меньше? Джонни говорит, что тот человек был убит при
попытке к бегству, но я слышал другое. И я знаю, что он заставляет работать
больных людей. Можете называть это суеверием, но я не убежден, что деньги,
нажитые на страданиях, могут принести счастье.
— Чтоб вам пропасть! Вы что же, хотите сказать... господи, Эшли,
неужели вы купились на эти разглагольствования преподобного Уоллеса насчет
грязных денег?
— Мне не надо было покупаться. Я был убежден в этом задолго до того,
как Уоллес начал произносить свои проповеди.
— Тогда, значит, вы считаете, что все мои деньги — грязные? --
воскликнула Скарлетт, начиная злиться. — Потому что на меня работали
каторжники, и у меня есть салун, и...
Она вдруг умолкла. Вид у обоих Уилксов был смущенный, а Ретт широко
улыбался. "Черт бы его подрал, — в пылу гнева подумала Скарлетт. — Он, как
и Эшли, считает, что я опять суюсь не в свои дела. Так бы взяла и стукнула
их головами, чтобы лбы затрещали!.." Она постаралась проглотить свой гнев и
принять вид оскорбленного достоинства, но это ей не слишком удалось.
— В общем-то меня ведь это не касается, — промолвила она.
— Скарлетт, только не считайте, что я осуждаю вас! Ничего подобного!
Просто мы по-разному смотрим на многое, и то, что хорошо для вас, может быть
совсем не хорошо для меня.
Ей вдруг захотелось остаться с ним наедине, отчаянно захотелось, чтобы
Ретт и Мелани были на другом конце света, и тогда она могла бы крикнуть ему:
"Но я хочу смотреть на все так же, как ты! Скажи мне только — как, чтобы я
поняла и стала такой же!"
Но в присутствии Мелани, которую от огорчения била дрожь, и Ретта,
стоявшего, прислонясь к стене, и с усмешкой глядевшего на нее, она могла
лишь сказать как можно более холодно, оскорбленным тоном:
— Конечно, это ваше дело, Эшли, и я и не помышляю учить вас, как и что
делать. Но я все же должна сказать, что не понимаю вашей позиции и ваших
суждений.
Ах, если бы Они были одни и она не была вынуждена говорить с ним так
холодно, произносить эти слова, которые огорчали его!
— Я обидел вас, Скарлетт, хотя вовсе этого не хотел. Поверьте и
простите меня. В том, что я сказал, нет ничего непонятного. Просто я
действительно верю, что деньги, нажитые определенным путем, редко приносят
счастье.
— Но вы не правы! — воскликнула она, не в силах больше сдерживаться.
— Посмотрите на меня! Вы же знаете, откуда у меня деньги. И вы знаете, как
обстояло дело до того, как они у меня появились! Вы же помните ту зиму в
Таре, когда в доме стоял такой холод, и мы резали ковры, чтобы сделать
подметки для туфель, и нечего было есть, и мы ломали голову, не зная, где
будем брать деньги на обучение Бо и Уэйда! Пом...
— Я все помню, — устало сказал Эшли, — но я предпочел бы это забыть.
— Ну, вы едва ли можете сказать, что кто-либо из нас был тогда
счастлив, верно? А посмотрите на нас сейчас! У вас милый дом и хорошее
будущее. А есть ли у кого-нибудь более красивый дом, чем у меня, или более
нарядные платья, или лучшие лошади? Ни у кого нет такого стола, как у меня,
никто не устраивает лучших приемов, и у моих детей есть все, что они хотят.
Ну, а откуда я взяла деньги, чтобы все это стало возможным? Сорвала с
дерева? Нет, сэр! Каторжники и арендная плата с салуна, и...
— Не забудьте про того убитого янки, — вставил Ретт. — Ведь это с
него все началось.
Скарлетт стремительно повернулась к нему, резкие слова уже готовы были
сорваться у нее с языка.
— И эти деньги сделали вас очень, очень счастливой, верно, дорогая? --
спросил он этаким сладким, ядовитым тоном.
Скарлетт поперхнулась, открыла было рот, быстро оглядела всех троих.
Мелани чуть не плакала от неловкости, Эшли вдруг помрачнел и замкнулся, а
Ретт наблюдал за ней поверх своей сигары и явно забавлялся. Она хотела было
крикнуть: "Ну конечно же, они сделали меня счастливой!"
Но почему-то не смогла этого произнести.
ГЛАВА LVIII
Скарлетт заметила, что после ее болезни Ретт изменился, но не была
уверена, нравится ли ей то, что с ним произошло. Он стал воздержан в
выпивке, спокоен и всегда чем-то озабочен. Он чаще ужинал теперь дома,
добрее относился к слугам, больше уделял внимания Уэйду и Элле. Он никогда
не вспоминал прошлое, даже если это было что-то приятное, и, казалось, молча
запрещал и Скарлетт касаться этого в разговоре. Скарлетт вела себя мирно --
от добра добра не ищут, — и жизнь текла довольно гладко-с внешней стороны.
Ретт держался безразлично-вежливого тона, который принял в отношении ее,
когда она начала выздоравливать, не говорил ей колкостей, мягко растягивая
слова, и не ранил своим сарказмом.
Она поняла теперь, что, распаляя ее раньше своими ехидными замечаниями
и вызывая на горячие споры, он поступал так потому, что его трогало все, что
она делает и говорит. Сейчас же она не знала, трогает ли его хоть что-то. Он
был вежлив и безразличен, и ей не хватало его заинтересованности — пусть
даже ехидной, — не хватало былых пререканий и перепалок.
Он держался с ней мило, но так, точно она ему совсем чужая, и глаза
его, раньше неотрывно следившие за ней, вот так же следили теперь за Бонни.
Такое было впечатление, точно бурный поток его жизни направили в узкий
канал. Порою Скарлетт казалось, что, если бы Ретт уделял ей половину того
внимания и нежности, которыми он окружал Бонни, жизнь стала бы иной. Порой
ей было даже трудно улыбнуться, когда люди говорили: "До чего же капитан
Батлер обожествляет свою девочку!" Но если она не улыбнется, людям это может
показаться странным, а Скарлетт не хотелось признаваться даже себе в том,
что она ревнует к маленькой девочке, тем более что эта девочка — ее любимое
дитя. Скарлетт всегда хотелось занимать главное место в сердцах окружающих,
а сейчас ей стало ясно, что Ретт и Бонни всегда будут занимать главное место
в сердце друг друга.
Ретт часто возвращался домой поздно ночью, но всегда был трезв.
Скарлетт нередко слышала, как он тихонько насвистывал, проходя по площадке
мимо ее закрытой двери. Иногда вместе с ним в дом приходили какие-то люди и
сидели в столовой, разговаривая за коньяком. Это были не те люди, с которыми
он пил в первый год после свадьбы. Богатые "саквояжники", подлипалы,
республиканцы не появлялись больше в доме по его приглашению. Скарлетт,
подкравшись на цыпочках к перилам лестничной площадки, прислушивалась и, к
своему изумлению, часто слышала голоса Рене Пикара, Хью Элсинга, братьев
Симмонсов и Энди Боннелла. И всегда там были дедушка Мерриуэзер и дядя
Генри. Однажды, к своему удивлению, она услышала голос доктора Мида. А ведь
все эти люди когда-то считали, что Ретта мало повесить!
Эта группа была неразрывно связана в ее сознании со смертью Фрэнка, а
поздние возвращения Ретта еще больше приводили ей на память времена,
предшествовавшие налету ку-клукс-клана, когда Фрэнк расстался с жизнью. Она
с ужасом вспомнила слова Ретта о том, что он даже готов вступить в этот их
чертов клан, лишь бы стать уважаемым гражданином, хотя он надеется, что
господь бог не наложит на него столь тяжкого испытания. А что, если Ретт,
как Фрэнк...
Однажды ночью, когда он отсутствовал дольше обычного, Скарлетт
почувствовала, что больше не в состоянии выносить напряжение. Услышав звук
ключа, поворачиваемого в замке, она накинула капот и, выйдя на освещенную
газом площадку лестницы, встретила его у верхней ступеньки. При виде ее
задумчивое и отрешенное выражение на его лице тотчас сменилось удивлением.
— Ретт, я должна знать! Я должна знать: вы случайно... не состоите ли
вы в клане... и потому задерживаетесь так долго! Вы в самом деле вступили...
При свете ярко горевшего газа он равнодушно посмотрел на нее, потом
улыбнулся.
— Вы безнадежно отстали, — сказал он. — В Атланте нет
ку-клукс-клана. В Джорджии вообще его, скорей всего, нет. Вы просто
наслушались всяких россказней про клан, которые распространяют ваши друзья
— подлипалы и "саквояжники".
— Нет ку-клукс-клана? Вы говорите неправду, чтобы успокоить меня?
— Дорогая моя, когда же я пытался вас успокаивать? Нет, ку-клукс-клана
не существует. Мы решили, что от него больше вреда, чем пользы, потому что
он только раздувал ненависть янки и лил воду на мельницу его
превосходительства губернатора Баллока, давая повод для расправ. К тому же
Баллок знает, что сумеет продержаться у власти, лишь пока федеральное
правительство и газеты янки будут убеждены в том, что Джорджия полна
бунтовщиков и за каждым кустом сидит куклуксклановец. И вот, чтобы не
расставаться с креслом, он отчаянно изобретал всякие возмутительные истории
про ку-клукс-клан, рассказывая направо и налево о том, как верных
республиканцев подвешивают за большие пальцы, а честных негров линчуют,
обвинив в изнасиловании. Он стреляет по несуществующим мишеням, и он это
знает. Благодарю вас за то, что вы за меня волнуетесь, но ку-клукс-клан
перестал существовать вскоре после того, как я отошел от подлипал и
превратился в скромного демократа.
Почти все, что он говорил насчет губернатора Баллока, вошло у Скарлетт
в одно ухо и вышло в другое, ибо мозг ее заполняла радостная мысль, что
клана больше нет. Ретта не убьют, как убили Фрэнка; она не потеряет своей
лавки и своих денег. Но одно слово, сказанное Реттом, всплыло в ее сознании.
Он сказал: "мы", как нечто само собою разумеющееся, связывая себя с теми,
кого называл прежде "старой гвардией".
— Ретт, — неожиданно спросила она, — а вы имели какое-то отношение к
роспуску клана?
Он посмотрел на нее долгим взглядом, и в глазах его затанцевали
искорки.
— Да, любовь моя. Эшли Уилкс и я главным образом за это в ответе.
— Эшли... и вы?
— Да, хотя это и звучит пошло, но политика укладывает очень разных
людей в одну постель. А ни я, ни Эшли не жаждем очутиться в одной постели,
однако... Эшли никогда не верил в ку-клукс-клан, потому что он вообще против
насилия. А я никогда не верил, потому что все это просто идиотизм и таким
путем ничего не добьешься. Это единственный способ заставить янки сидеть у
нас на шее до второго пришествия. И вот мы с Эшли убедили горячие головы,
что сумеем добиться куда большего, наблюдая, выжидая и кое-что делая, чем
если наденем ночные рубашки и будем размахивать огненными крестами.
— Не хотите же вы сказать, что мужчины приняли ваш совет при том, что
вы...
— Что я спекулянт? Подлипала? Человек, действовавший заодно с янки? Вы
забываете, миссис Батлер, что я теперь добропорядочный демократ, преданный
до последней капли крови благородной цели вытащить наш любимый штат из рук
насильников! Я дал им хороший совет, и они его послушались. Не менее хорошие
советы даю я и по другим вопросам, связанным с политикой. У нас в
законодательном собрании теперь — демократическое большинство, верно? И
очень скоро, любовь моя, мы засадим кое-кого из наших добрых
друзей-республиканцев за решетку. Слишком они стали алчными, слишком в
открытую повели игру.
— И вы поможете засадить их в тюрьму? Но ведь это же были ваши друзья!
Они взяли вас в свою компанию, когда выпускали железнодорожные акции, на
которых вы заработали тысячи.
Ретт вдруг усмехнулся, как бывало, — с легкой издевкой.
— О, я им за это не помню зла. Но я перешел на другую сторону, и если
в моих силах помочь засадить их туда, где им место, я это сделаю. И вы еще
увидите, какую пользу мне это принесет! Я достаточно осведомлен о подоплеке
некоторых дел, и мои знания могут очень пригодиться, когда законодательное
собрание начнет копаться в этих делах, а, судя по всему, это не за горами.
Займется собрание и губернатором и, если сумеет, засадит и его в тюрьму.
Предупредите-ка лучших ваших добрых друзей Гелертов и Хандонов, чтобы они
готовились покинуть город, потому что, если сцапают губернатора, им того же
не миновать.
Но Скарлетт слишком долго наблюдала, как республиканцы, опираясь на
армию янки, правили Джорджией, чтобы поверить небрежно брошенным словам
Ретта. Слишком прочно сидел в своем кресле губернатор, чтобы какое-либо
законодательное собрание могло сладить с ним, а тем более посадить его в
тюрьму.
— Какую вы несете чушь, — заметила она.
— Если его и не посадят в тюрьму, то уж во всяком случае не
переизберут. В следующий раз губернатором у нас будет демократ — для
разнообразия.
— И я полагаю, это тоже будет делом ваших рук? — иронически спросила
она.
— Конечно, моя кошечка. Именно этим я сейчас и занимаюсь. Потому так
поздно и домой прихожу. Я работаю больше, чем работал лопатой во времена
золотой лихорадки: пытаюсь помочь провести выборы. И я знаю, это причинит
вам боль, миссис Батлер, — но я дал немало денег на их организацию.
Помните, много лет тому назад вы сказали мне в лавке Фрэнка, что я поступаю
бесчестно, держа у себя золото Конфедерации? Вот теперь, наконец, я
согласился с вами, и золото Конфедерации идет на то, чтобы вернуть
конфедератам власть.
— Да вы швыряете деньги в крысиную нору!
— Что? Это вы демократическую партию называете крысиной норой? — Он с
насмешкой посмотрел на нее, и глаза его снова стали спокойными, ничего не
выражающими. — Мне безразлично, кто победит на выборах. Но мне
небезразлично то, что все теперь знают, сколько я положил на это сил и
сколько потратил денег. Об этом будут помнить не один год, и это принесет
пользу Бонни.
— Услышав ваши благочестивые речи, я даже испугалась, решив, что вы
изменили свои взгляды, но вижу сейчас, что вы так же неискренни по отношению
к демократам, как и ко всем остальным.
— Взглядов своих я не менял. Переменил только шкуру. Наверное, можно
закрасить пятна у леопарда, но, сколько их ни крась, он все равно леопардом
останется.
Бонни, проснувшаяся от звука голосов на лестнице, сонным голосом, но
повелительно позвала: "Папочка!" И Ретт шагнул было к ее двери мимо
Скарлетт.
— Ретт, обождите. Я еще хочу сказать вам кое-что. Перестаньте брать с
собой Бонни на политические митинги. Это производит нехорошее впечатление --
что за причуда брать маленькую девочку в такие места! Да и вы сами выглядите
глупо. Мне в голову не приходило, что вы таскаете ее туда, пока дядя Генри
не упомянул об этом, видимо, считая, что я знаю, и...
Ретт круто повернулся к ней, лицо его стало жестким.
— А что тут плохого в том, что девочка сидит у отца на коленях, пока
он разговаривает с друзьями? Вам, возможно, кажется, что это выглядит глупо,
но это вовсе не так. Люди надолго запомнят, что Бонни сидела у меня на
коленях, когда я помогал выкуривать республиканцев из этого штата. Люди
надолго запомнят... — Лицо его утратило жесткость, в глазах загорелся
лукавый огонек. — А вы знаете, когда Бонни спрашивают, кого она больше всех
любит, она говорит: "папочку и димикатов". А когда спрашивают, кого она
больше всех не любит, она говорит: "подлипал". Люди, слава богу, помнят
такое.
— И вы, очевидно, говорите ей, что я — подлипала! — не в силах
сдержать ярость, громко воскликнула Скарлетт.
— Папочка! — прозвенел детский голосок, на этот раз с возмущением, и
Ретт, смеясь, вошел в комнату дочери.
В октябре того года губернатор Баллок покинул свой пост и бежал из
Джорджии. Разграбление общественных фондов, непомерные траты и коррупция
достигли при его правлении таких размеров, что здание рухнуло под
собственной тяжестью. Даже в партии Баллока произошел раскол — столь велико
было негодование публики. Демократы имели теперь большинство мест в
законодательном собрании, и это означало лишь одно. Баллок, узнав, что
собрание намеревается расследовать его деятельность, и опасаясь, что ему
предъявят импичмент, то есть отрешат от должности и посадят в тюрьму, — не
стал ждать. Он тайком, поспешно удрал, позаботившись о том, чтобы его
прошение об отставке было обнародовано лишь после того, как сам он
благополучно достигнет Севера.
Когда весть об этом облетела город — через неделю после бегства
Баллока, — Атланта себя не помнила от возбуждения и радости. Улицы
заполнились народом, мужчины смеялись и, поздравляя друг друга, обменивались
рукопожатиями; женщины целовались и плакали. Все праздновали и устраивали
приемы, и пожарные были заняты по горло, воюя с пламенем, загоравшимся от
шутих, которые пускали на радостях мальчишки.
Опасность уже позади! Реконструкция почти закончилась! На всякий случай
в губернаторах оставили республиканца, но в декабре предстояли новые выборы,
и никто не сомневался в том, каковы будут их результаты. А когда выборы
наступили, несмотря на отчаянные усилия республиканцев, в Джорджии
губернатором снова стал демократ.
И люди тоже радовались, тоже волновались, но иначе, чем тогда, когда
удрал Баллок. Радость была менее буйная, более прочувствованная, люди от
всей души благодарили бога, и все церкви были полны, и священники возносили
хвалу господу за избавление штата. К восторгу и радости примешивалась
гордость — гордость за то, что в Джорджии удалось восстановить прежнее
правление, несмотря на все усилия Вашингтона, несмотря на присутствие армии,
несмотря на наличие "саквояжников", подлипал и местных республиканцев.
Семь раз конгресс принимал акты, направленные на то, чтобы раздавить
штат, оставить его на положении завоеванной провинции, трижды армия отменяла
гражданские законы. В законодательное собрание проникли негры, алчные
чужеземцы правили штатом, частные лица обогащались за счет общественных
фондов. Джорджия лежала раздавленная, беспомощная, измученная, оплеванная. А
теперь, невзирая ни на что, она снова стала сама собой, и все это благодаря
усилиям своих граждан.
Столь неожиданный поворот в судьбе республиканцев не всеми был
воспринят как великое счастье. Уныние воцарилось в рядах подлипал,
"саквояжников" и самих республиканцев. Гелерты и Хандоны, явно узнав об
отставке Баллока еще до того, как это стало широко известно, неожиданно
покинули город и растворились в небытии, откуда они и появились. Оставшиеся
в Атланте "саквояжники" и подлипалы чувствовали себя неуверенно --
напуганные случившимся, они жались друг к другу в поисках взаимной
поддержки, гадая, какие из их темных делишек выплывут на свет в связи с
начавшимся расследованием. Они уже не держались с высокомерным
пренебрежением. Они были потрясены, растеряны, испуганы. И дамы, посещавшие
Скарлетт, повторяли снова и снова:
"Ну, кто бы мог подумать, что так все повернется? Мы ведь считали
губернатора всемогущим. Мы считали, что он здесь — навеки. Мы считали..."
Скарлетт была не меньше их потрясена поворотом событий, хотя Ретт и
предупреждал ее о том, в каком направлении они будут развиваться. И она
вовсе не жалела, что Баллока не стало, а демократы вернулись к власти. Хотя
никто бы этому не поверил, но и она восприняла с мрачной радостью известие о
том, что господству янки наступил конец. Слишком живо она помнила, как ей
пришлось изворачиваться в первые дни Реконструкции, как она страшилась, что
солдаты и "саквояжники" отберут у нее деньги и собственность. Она помнила,
как была беспомощна, какой панический страх обуревал ее оттого, что она не в
силах была ничего предпринять, какую питала ненависть к янки, навязавшим Югу
свое жестокое правление. И эта ненависть к янки никогда у нее не иссякала.
Но пытаясь наиболее достойно выйти из положения, пытаясь добиться полной
безопасности и уверенности в завтрашнем дне, она шагала в ногу с
победителями. При всей своей нелюбви к ним она окружила себя ими, порвала
узы, связывавшие ее со старыми друзьями и прежним образом жизни. А теперь
власть победителей испарилась. Скарлетт поставила на то, что правлению
Баллока не будет конца, — и проиграла.
Озираясь вокруг в то Рождество 1871 года, самое счастливое Рождество
для штата за последние десять лет, Скарлетт испытывала чувство глубокого
беспокойства. Она не могла не видеть, что Ретт, которого раньше все
ненавидели в Атланте, стал теперь одним из самых популярных жителей города,
ибо он смиренно отрекся от республиканской ереси и отдавал все свое время,
деньги, труд и разум Джорджии, помогая ей вернуться к былому благополучию.
Когда он ехал по улицам, улыбаясь, приподнимая шляпу в знак приветствия, с
маленьким голубым комочком — Бонни, торчавшим впереди него в седле, все
тоже улыбались ему, охотно с ним заговаривали и дружелюбно поглядывали на
девочку. А она, Скарлетт...
ГЛАВА LIX
Всем было известно, что Бонни Батлер ни в чем не знает удержу и что ей
нужна твердая рука, но все так любили девочку, что ни у кого не хватало духу
проявить необходимую твердость. Впервые она вышла из повиновения во время
поездки с отцом. Когда она была с Реттом в Новом Орлеане и Чарльстоне, ей
позволяли допоздна сидеть со взрослыми, и она часто засыпала у отца на руках
в театре, ресторанах и за карточным столом. С тех пор только силой можно
было заставить ее лечь в постель одновременно с послушной Эллой. Пока Бонни
была с Реттом, он позволял ей носить любые платья, и с той поры она
поднимала скандал всякий раз, как Мамушка пыталась надеть на нее бумажное
платье и передничек вместо голубого тафтового платья с кружевным
воротничком.
Вернуть то, что было упущено, пока девочка жила вне дома, и позже,
когда Скарлетт заболела и находилась в Таре, не представлялось уже
возможным. Бонни росла, и Скарлетт пыталась приструнивать ее, пыталась
смягчить ее нрав и не слишком баловать, но все эти усилия почти ничего не
давали. Ретт всегда брал сторону ребенка, какими бы нелепыми ни были желания
Бонни и как бы возмутительно она себя ни вела. Он поощрял ее, когда она
говорила, подражая взрослым, и относился к ней, как к взрослой, выслушивая с
серьезным видом ее суждения и прикидываясь, будто следует им. В результате
Бонни могла оборвать кого угодно из старших, перечила отцу и осаживала его.
Он же только смеялся и не разрешал Скарлетт даже хлопнуть девочку по руке в
наказание.
"Если бы она не была такой милой, ласковой девчушкой, она была бы
просто невыносима, — мрачно размышляла Скарлетт, неожиданно осознав, что
дочка может померяться с ней силой воли. — Она обожает Ретта, и он" мог бы
заставить ее лучше себя вести, если бы хотел".
Однако Ретт не выказывал ни малейшего желания заставлять Бонни вести
себя как следует. Что бы она ни делала, все признавалось правильным, и
попроси она луну, она бы получила ее, сумей отец ее достать. Он бесконечно
гордился хорошенькой мордочкой своей дочки, ее кудряшками, ямочками,
изящными движениями. Ретту нравилось ее зубоскальство, ее задор, милая
манера выказывать ему свою любовь и привязанность. Избалованная и капризная,
Бонни все же вызывала такую всеобщую любовь, что у Ретта не хватало духу
даже пытаться ее обуздать. Он был для нее богом, средоточием ее маленького
мирка и слишком ценил это, боясь наставлениями все разрушить.
Она льнула к нему как тень. Она будила его, не дав ему выспаться,
сидела рядом с ним за столом и ела то с его тарелки, то со своей, ездила с
ним в одном седле на лошади и никому, кроме Ретта, не позволяла себя
раздевать и укладывать в кроватку, стоявшую рядом с его большой кроватью.
Скарлетт забавляло и трогало то, как ее маленькая дочка деспотично
правит отцом. Кто бы мог подумать, что именно Ретт так серьезно воспримет
отцовство? Но порою жало ревности пронзало Скарлетт, так как Бонни в четыре
года лучше понимала Ретта, чем когда-либо понимала его сама Скарлетт, и
лучше, чем Скарлетт, справлялась с ним.
Когда Бонни исполнилось четыре года, Мамушка принялась ворчать по
поводу того, что нехорошо, мол, дитяти, к тому же девочке, ездить "верхом в
седле впереди своего папочки, да еще задравши платье". Ретт с вниманием
отнесся к этому замечанию, как относился вообще ко всем замечаниям Мамушки
по поводу воспитания девочек. В итоге появился маленький бело-бурый
шотландский пони с длинной шелковистой гривой и длинным хвостом, а в придачу
— крошечное седло, инкрустированное серебром. Пони, разумеется,
предназначался для всех троих детей, и Ретт купил также седло для Уэйда. Но
Уэйд предпочитал общество сенбернара, а Элла вообще боялась животных. Итак,
пони стал собственностью всеобщей любимицы, и нарекли его Мистер Батлер.
Радость Бонни омрачалась лишь тем, что она не могла ездить верхом, как отец,
но когда он объяснил ей, насколько труднее сидеть в дамском седле, она
успокоилась и быстро научилась кататься. Ретт несказанно гордился ее хорошей
посадкой и крепкой рукой.
— Подождите, что еще будет, когда она вырастет и станет охотиться, --
похвалялся он. — Никто не сможет сравниться с ней. Я увезу ее тогда в
Виргинию. Вот где настоящая охота! И в Кентукки, где ценят хороших
наездников.
Когда дело дошло до костюма для верховой езды, девчушке было
предоставлено право выбрать цвет материи, и, как всегда, она выбрала
голубой.
— Но, деточка! Не этот же голубой бархат! Голубой бархат-это мне для
вечернего платья, — рассмеялась Скарлетт. — А маленькие девочки носят
добротное черное сукно. — И увидев, как сошлись крохотные черные бровки,
мать добавила: — Ради всего святого, Ретт, да скажите вы ей, что это не
годится — ведь платье мигом станет грязным.
— Ну, пусть у нее будет костюм из голубого бархата. Если он
испачкается, сошьем ей новый, — как ни в чем не бывало сказал Ретт.
Итак, Бонни получила голубой бархатный костюм для верховой езды с
длинной юбкой, ниспадавшей на бок пони, и черную шапочку с красным пером,
потому что рассказы тети Мелли про перо, которое носил Джеф Стюарт,
воспламенили воображение девочки. В ясные погожие дни отец с дочерью
катались по Персиковой улице, и Ретт придерживал своего большого вороного
коня, чтобы тот шел в ногу с толстоногим пони. Иной раз Ретт и Бонни скакали
по тихим дорогам вокруг города, спугивая кур, собак и детей, — Бонни
хлестала Мистера Батлера кнутом, спутанные локоны ее развевались по ветру, а
Ретт твердой рукой придерживал своего коня, чтобы девочка считала, что
Мистер Батлер выигрывает состязание.
Удостоверившись в хорошей посадке, крепкой руке и полном бесстрашии
Бонни, Ретт решил, что настало время обучить ее брать на лошади препятствия
— совсем невысокие, в пределах возможностей коротконогого Мистера Батлера.
Для этого Ретт построил на заднем дворе низкий барьер и платил Уошу, одному
из малолетних племянников дядюшки Питера, двадцать пять центров в день,
чтобы тот учил Мистера Батлера прыгать. Начали они с прыжков через
перекладину, закрепленную на высоте двух дюймов от земли, и постепенно
добрались до одного фута.
Эта затея была встречена всеми тремя заинтересованными сторонами в
штыки, — а именно: Уошем, Мистером Батлером и Бонни. Уош боялся лошадей, и
только поистине королевское вознаграждение могло побудить его заставлять
упрямого пони по двадцать раз в день скакать через барьер; Мистер Батлер,
хладнокровно сносивший выходки маленькой хозяйки, когда она дергала его за
хвост, или позволявший без конца осматривать себе копыта, считал, что творец
создал его вовсе не затем, чтобы переносить свою толстую тушу через
перекладину; Бонни, не терпевшая, чтобы кто-то еще ездил на ее пони,
приплясывала от нетерпения, пока Мистера Батлера учили умуразуму.
Когда Ретт наконец решил, что пони достаточно хорошо обучен новому делу
и ему можно доверить дочку, волнению малышки не было конца. Она победоносно
совершила первый прыжок, и теперь уже езда рядом с отцом потеряла для нее
все свое очарование. Скарлетт лишь посмеивалась над восторгами и
бахвальством отца и дочки. Она, однако, считала, что, как только новизна
этой затеи притупится, Бонни увлечется чем-то другим и все обретут мир и
покой. Но этот вид спорта Бонни не приедался. От беседки в дальнем конце
заднего двора до барьера тянулась утоптанная дорожка, и все утро во дворе
раздавались возбужденные вопли. Дедушка Мерриуэзер, объехавший в 1849 году
всю страну, говорил, что именно так кричат апачи, удачно сняв с кого-нибудь
скальп.
Прошла неделя, и Бонни попросила, чтобы ей подняли перекладину на
полтора фута над землей.
— Когда тебе исполнится шесть лет, — сказал отец, — тогда ты сможешь
прыгать выше и я куплю тебе лошадку побольше. У Мистера Батлера коротковаты
ноги.
— Ничего подобного! Я перепрыгивала через розовые кусты тети Мелли, а
они во-о какие большие!
— Нет, надо подождать, — сказал отец, впервые настаивая на своем. Но
твердость его постепенно таяла под воздействием бесконечных настойчивых
требований и истерик дочери.
— Ну, ладно, — рассмеявшись, сказал он как-то утром и передвинул
повыше узкую белую планку. — Если упадешь, не плачь и не вини меня.
— Мама! — закричала Бонни, запрокинув голову кверху, к окну спальни
Скарлетт. — Мама! Смотри! Папа сказал, что я могу прыгнуть выше!
Скарлетт, расчесывая в это время волосы, подошла к окну и улыбнулась
возбужденному маленькому существу, такому нелепому в своей перепачканной
голубой амазонке.
"Право же, надо будет сшить ей другой костюм, — подумала она. --
Только одному богу известно, как я заставлю ее снять всю эту грязь".
— Мама, смотри!
— Смотрю, милочка, — сказала, улыбаясь, Скарлетт.
Ретт поднял малышку и посадил на пони, и Скарлетт при виде ее прямой
спинки и горделивой посадки головы вдруг ощутила прилив гордости за дочь и
крикнула:
— Какая же ты у меня красавица, моя бесценная!
— Ты тоже, — великодушно откликнулась Бонни и, ударив Мистера Батлера
ногой под ребра, галопом понеслась в дальний конец двора к беседке.
— Мама, смотри, как я сейчас прыгну! — крикнула она и ударила хлыстом
пони.
"Смотри, как я сейчас прыгну!"
Словно прозвонил колокол, будя воспоминания. Что-то зловещее было в
этих словах. Что именно? Почему она не может сразу вспомнить? Скарлетт
смотрела вниз на свою маленькую дочурку, изящно сидевшую на скачущем пони, и
лоб ее прорезала глубокая морщина, а в груди вдруг разлился холод. Бонни
мчалась во весь опор, черные кудри ее подскакивали, голубые глаза блестели.
"Глаза у нее совсем как у моего папы, — подумала Скарлетт, — голубые
глаза ирландки, и вообще она во всем похожа на него".
И подумав о Джералде, она сразу вспомнила то, что так старалась
выискать в памяти, — вспомнила отчетливо, словно при свете молнии, вдруг
озарившем все вокруг, и сердце у нее остановилось. Она вдруг услышала
ирландскую песню, услышала стремительный топот копыт вверх по выгону в Таре,
услышала беспечный голос, такой похожий на голос ее девочки: "Эллин! Смотри,
как я сейчас прыгну!"
— Нет, — закричала она. — Нет! Стой, Бонни, стой!
Она еще не успела высунуться из окна, как услышала страшный треск
дерева, хриплый крик Ретта, увидела взлетевший голубой бархат и копыта пони,
взрыхлившие землю. Затем Мистер Батлер поднялся на ноги и затрусил прочь с
пустым седлом.
На третий вечер после смерти Бонни Мамушка медленно проковыляла вверх
по ступенькам, ведущим на кухню в доме Мелани. Она была вся в черном — от
больших мужских ботинок, разрезанных, чтобы свободнее было пальцам, до
черной косынки на голове. Ее мутные старые глаза были воспалены, веки
покраснели, и от всей монументальной фигуры веяло горем. На лице ее застыло
выражение грустного удивления, словно у старой обезьяны, но губы были
решительно сжаты.
Она тихо сказала несколько слов Дилси, и та покорно кивнула, словно в
их старой вражде наступило перемирие. Дилси поставила тарелки, которые она
держала в руках, и прошла через чуланчик в столовую. Минуту спустя Мелани
уже появилась на кухне с салфеткой в руке и взволнованно спросила:
— С мисс Скарлетт что-нибудь...
— Мисс Скарлетт держится как всегда, — медленно произнесла Мамушка.
— Я не хочу мешать вам ужинать, мисс Мелли. Я могу и подождать — еще успею
ведь сказать вам, что у меня на уме.
— Ужин может подождать, — сказала Мелани. — Дилси, подавай, что
осталось. Пойдем со мной. Мамушка.
Мамушка вперевалку последовала за ней — через кухню, мимо столовой,
где во главе стола сидел Эшли, рядом с ним — Бо, а напротив — двое детей
Скарлетт, отчаянно стучавших суповыми ложками. Счастливые голоса Уэйда и
Эллы наполняли комнату: им ведь столь долгое пребывание у тети Медли
казалось чем-то вроде пикника. Тетя Мелли была всегда такая добрая, а сейчас
особенно. Смерть младшей сестренки почти не произвела на них впечатления.
Бонни упала со своей лошадки, и мама долго плакала. А тогда тетя Мелли взяла
их к себе поиграть с Бо, и им давали кекс и сладкий пирог, стоило только
попросить.
Мелани провела Мамушку в малую гостиную, уставленную книжными шкафами,
прикрыла дверь и предложила ей присесть на софу.
— Я как раз собиралась пойти к вам после ужина, — сказала она. --
Теперь, раз матушка капитана Батлера приехала, похороны, очевидно, будут
завтра утром.
— Похороны. Вот с этим-то я к вам и пришла, — сказала Мамушка. --
Мисс Мелли, мы все в большой беде, я пришла к вам за помощью. Одни
страдания, моя ласточка, одни страдания.
— Мисс Скарлетт что, слегла? — озабоченно спросила Мелани. — Я ведь
почти не видела ее с тех пор, как Бонни... Она заперлась у себя в комнате, а
капитана Батлера не было дома и...
Вдруг слезы потекли по черному лицу Мамушки. Мелани села рядом с ней,
принялась гладить ее по плечу, и через какое-то время Мамушка приподняла
свою черную юбку и вытерла глаза.
— Вы должны пойти помочь нам, мисс Мелли. Я-то делаю все, что могу, да
толку чуть.
— Мисс Скарлетт...
Мамушка выпрямилась:
— Мисс Мелли, вы-то не хуже меня знаете мисс Скарлетт. Сколько
страдало это бедное дитя, дай ей только бог силы все вынести... А уж это
последнее горе и вовсе разбило ей сердце. Но она выстоит. А пришла-то я к
вам из-за мистера Ретта.
— Мне так хотелось повидать его, но всякий раз, как я к вам заходила,
он был либо в городе, либо сидел, запершись у себя в комнате с... А Скарлетт
ходила словно привидение и молчала... Да говори же скорее, Мамушка. Ты ведь
знаешь, что я помогу, если только это в моих силах.
Мамушка вытерла нос тыльной стороной ладони.
— Я говорю вам, мисс Скарлетт все может выдержать, что господь пошлет
потому как ей уже много испытаний было послано, а вот мистер Ретт... Мисс
Мелли, он ведь никогда ничего не терпел, ежели ему не по нраву, никогда,
ничегошеньки. Вот из-за него-то я к вам и пришла.
— Но...
— Мисс Мелли, вам надо пойти сегодня к нам — сейчас, вечером. — В
голосе Мамушки звучала настоятельная мольба. — Может, мистер Ретт послушает
вас. Он ведь всегда так высоко вас ставил.
— Ах, Мамушка, да что же это? О чем ты говоришь?
Мамушка распрямила плечи.
— Мисс Мелли, мистер Ретт, он... совсем ума решился. Не хочет, чтобы
мы увозили маленькую мисс.
— Ума решился? Ну, что ты. Мамушка, нет!
— Я не вру. Чистая правда. Он не даст нам похоронить дитятко. Он так
мне сам и сказал — только час назад.
— Но не может же он... Ведь он же...
— Вот потому я и говорю, что он ума решился.
— Но почему...
— Мисс Мелли, я вам не все сказала. Не должна я говорить, да только вы
ведь все равно нам как родная. И только вам я и могу сказать. Я вам все
говорю. Вы же знаете, как он любил свое дитятко. Никогда еще я не видела,
чтоб мужчина, черный ли, белый, так любил свое дитятко. Он сразу как с ума
сошел, когда доктор Мид сказал: "У нее шейка сломалась". Он тогда схватил
ружье, побежал и пристрелил этого бедного пони, а я, клянусь богом, думала,
он пристрелит и себя. Я совсем было растерялась: мисс Скарлетт лежит в
обмороке, все соседи по дому бегают — туда-сюда, а мистер Ретт держит свою
дочку и не дает мне даже вымыть ей личико, а оно все в земле было измазано.
А когда мисс Скарлетт пришла в себя, я подумала: слава тебе, господи! Теперь
они хоть утешат друг дружку. — Слезы снова полились, но на этот раз Мамушка
даже не пыталась их утирать. — Да только как она пришла в себя, кинулась в
комнату, где он сидел с мисс Бонни на руках, и говорит: "Отдайте мне моего
ребенка, вы убили ее".
— Аx, нет! Нe могла она так сказать!
— Да, мэм, так и сказала. Слово в слово: "Вы убили ее". А мне так
стало жалко мистера Ретта, и я как заплачу, потому вид у него был точно у
побитой собаки. Я и сказала: "Отдайте дитятко няне. Не позволю я, чтобы
такое говорили над бедной моей маленькой мисс", — и забрала я у него
доченьку, и отнесла к ним в комнату, и вымыла ей личико. Но я все слышала,
что они говорили, и у меня прямо кровь стыла — чего они только не
наговорили друг другу. Мисс Скарлетт обозвала его убивцем — зачем он
позволил деточке прыгать так высоко. А он сказал, что мисс Скарлетт плевать
было на Бонни и на всех своих детей ей наплевать...
— Замолчи, Мамушка! Не рассказывай мне больше. Нехорошо, чтобы ты мне
такое рассказывала! — воскликнула Мелани, стараясь отогнать от себя
страшную картину, возникшую перед ее глазами, пока она слушала Мамушку.
— Я знаю, не мое это дело вам говорить, но уж больно у меня на душе
накипело, так что я сама не знаю, что и говорю. Значит, потом взял он ее и
сам отнес к гробовщику, а когда принес назад, положил на кроватку у себя в
комнате. Тут мисс Скарлетт говорит — надо ей лежать в гостиной в гробике,
так я думала, мистер Ретт ударит ее. Но он только холодно ей сказал: "Ей
место в моей комнате". А потом повернулся ко мне и говорит: "Мамушка,
последи, чтоб она лежала тут, пока я вернусь". А сам вскочил на лошадь и
ускакал. И до самого заката не возвращался. А как вернулся домой, вижу — он
выпивши, крепко выпивши, но только как всегда держится. Влетел он в дом, ни
с мисс Скарлетт, ни с мисс Питти, ни с кем из леди, которые пришли навестить
нас, — ни слова. Взлетел по лестнице, распахнул дверь в свою комнату, да
как закричит мне... А когда я прибежала — быстро бежала, как только могла,
— стоит он у кроватки, а в комнате темнотища — я его едва видела, потому
как ставни-то ведь были закрыты.
Он и говорит мне этак грубо: "Открой ставни — темно". Я их открываю, а
он смотрит на меня, и, ей-богу, мисс Мелли, у меня прямо колени подогнулись
— такой он страшный был. А потом и говорит: "Принеси свечей. Да побольше. И
пусть все горят. И не смей закрывать ставни и опускать шторы. Разве ты не
знаешь, что мисс Бонни боится темноты?"
Расширенные от ужаса глаза Мелани встретились с глазами Мамушки, и та
многозначительно кивнула.
— Так и сказал: "Мисс Бонни боится темноты". — Мамушку передернуло.
— Принесла я ему с десяток свечей, а он говорит: "Уходи!" А потом запер
дверь и сидел — там с маленькой мисс, и не открыл дверь даже мисс Скарлетт
— даже когда она принялась стучать и кричать. И так оно уже два дня. И про
похороны он ничего не говорит. Утром открывает дверь, потом снова запирает,
садится на лошадь и — в город. А потом на закате приезжает пьяный, снова
запирается, и ничего не ест, и ни чуточки не спит. А тут приехала его
матушка, старая мисс Батлер, — приехала из Чарльстона на похороны, и мисс
Сьюлин и мистер Уилл из Тары приехали, да только мистер Ретт ни с кем не
желает говорить. Ох, мисс Мелли, это ужас что! А будет и хуже, и люди начнут
говорить — скандал, да и только.
— Ну, а сегодня вечером, — помолчав немного, продолжала Мамушка и
снова вытерла нос тыльной стороной ладони, — сегодня вечером мисс Скарлетт
подстерегла его наверху, когда он воротился, и вошла с ним в комнату, и
говорит: "Похороны будут завтра утром". А он говорит: "Только устройте
похороны, и я вас завтра же убью".
— Ах, он, должно быть, помешался!
— Да, мэм. А потом они заговорили так тихо, и я ничего не слышала --
слышала только, как он снова сказал, что мисс Бонни боится темноты, а в
могиле очень темно. А немного погодя мисс Скарлетт сказал: "Чего вы так
убиваетесь? Сами же убили ее, чтобы потешить свою радость". А он ей говорит:
"Неужели у вас нет жалости?" А она говорит: "Нет. И ребенка у меня тоже нет.
Я устала от того, как вы себя ведете с тех пор, как погибла Бонни. Это же
скандал — о вас весь город говорит. Вы все время пьяный, и если думаете, я
такая глупая, что не знаю, где вы время проводите, то вы просто дурак. Я же
знаю, что вы все дни у этой твари — Красотки Уотлинг".
— Ах, Мамушка, нет!
— Да, мэм, так она сказала. И, мисс Мелли, это правда. Негры — они
узнают очень многое куда быстрее белых людей, и я знала, где он был, да
только никому слова не сказала. А он и не отпирался. Говорит: "Да, мэм,
именно там я и был. И нечего вам прикидываться — вам ведь все равно.
Веселый дом — это рай для несчастного по сравнению с этим адом, в котором я
живу. А у Красотки — самое доброе сердце на свете Она не говорила мне, что
я убил моего ребенка".
— О-о! — воскликнула Мелани, пораженная в самое сердце.
Ее собственная жизнь текла так мирно, она была так защищена, так
ограждена всеми любившими ее людьми, так полна добра, что картина,
возникавшая из рассказа Мамушки, была выше ее понимания, она не могла этому
поверить. И, однако, в мозгу ее шевельнулось воспоминание, которое она
поспешила отодвинуть в глубь памяти, как попыталась бы забыть чью-то
случайно увиденную наготу. В тот день, когда Ретт плакал, уткнувшись головой
ей в колени, он упоминал имя Красотки Уотлинг. Но любил-то он Скарлетт, она
не могла ошибиться, и, конечно же, Скарлетт любит его. Что же встало между
ними? Как могут муж и жена так больно ранить друг друга, вооружившись каждый
самым острым ножом?
А Мамушка тем временем с трудом продолжала свой рассказ:
— Потом мисс Скарлетт вышла из комнаты, белая как простыня, но губы
сжаты эдак крепко, упрямо, увидала меня, что я стою там, и говорит:
"Похороны завтра, Мамушка". И прошла мимо, как привидение. Тут сердце у меня
перевернулось, потому как ежели мисс Скарлетт что скажет, так она и сделает.
И мистер Ретт тоже — как скажет, так и сделает. А ведь он сказал, что убьет
ее, ежели она это сделает. Тут уж я совсем растерялась, мисс Мелли, потому
как есть у меня на совести одно дело и очень оно меня давит. Мисс Мелли, это
я ведь напугала маленькую мисс темнотой-то.
— Ох, Мамушка, ну, какое это имеет значение — сейчас.
— Да нет, мэм, имеет Из-за этого-то вся и беда. И вот надумала я:
скажу-ка я все мистеру Ретту — пусть он убьет меня, да только не могу я
молчать, потому как это лежит у меня на сов...
