Маргарет Митчелл. Унесенные ветром
страница №48
...олок его рта поползвниз.
— Присядьте, и давайте мило, по-домашнему поговорим об изысканном
приеме, на котором мы только что побывали.
— Вы пьяны, — холодно сказала она, — а я хочу лечь.
— Я очень пьян и намерен надраться еще больше до конца вечера. А вы
никуда не пойдете и не ляжете — пока. Садитесь же.
Голос его звучал все так же подчеркнуто холодно и тягуче, но она
почувствовала за этими словами рвущуюся наружу ярость — ярость
безжалостную, как удар хлыста. Она колебалась, не зная, на что решиться, но
он уже стоял рядом и крепко схватил ее за руку, причинив ей боль. Он слегка
вывернул ей руку, и, вскрикнув от боли, Скарлетт поспешила сесть. Вот теперь
ей стало страшно — так страшно, как еще никогда в жизни. Когда он нагнулся
к ней, она увидела, что лицо у него темно-багровое, а глаза по-прежнему
угрожающе сверкают. И было что-то в их глубине, чего она прежде не видела,
не могла понять, что-то более сильное, чем гнев, более сильное, чем боль,
владело им, отчего глаза его сейчас горели красноватым огнем, как два
раскаленных угля. Он долго смотрел на нее — сверху вниз, — так долго, что,
не в силах сохранить вызывающий вид, она вынуждена была опустить глаза;
тогда он тяжело рухнул в кресло напротив нее и налил себе коньяку. Мозг
Скарлетт лихорадочно работал, придумывая систему обороны. Но пока Ретт не
заговорит, ей ведь трудно что-то сказать, ибо она в точности не знала, в чем
он ее обвиняет.
Он медленно пил, наблюдая за ней поверх края рюмки, и она вся
напряглась, стараясь сдержать дрожь. Какое-то время лицо его оставалось
застывшим, потом он рассмеялся, продолжая на нее смотреть, и при звуке его
смеха ее снова затрясло.
— Забавная была комедия сегодня вечером, верно?
Она молчала — лишь поджала пальцы в свободных туфлях, надеясь, что,
быть может, это уймет ее дрожь.
— Прелестная комедия со всеми необходимыми действующими лицами.
Селяне, собравшиеся, чтобы закидать камнями падшую женщину; опозоренный муж,
поддерживающий свою жену, как и подобает джентльмену; опозоренная доена, в
порыве христианского милосердия широко раскинувшая крылья своей безупречной
репутации, чтобы все ими прикрыть. И любовник...
— Прошу вас...
— Не просите. Во всяком случае, сегодня. Слишком уж все это
занимательно. И любовник, выглядящий абсолютным идиотом и мечтающий уж лучше
— умереть. Как вы чувствовали себя, моя дорогая, когда женщина, которую вы
ненавидите, стояла рядом с вами и прикрывала ваши грехи? Садитесь же.
Она села.
— Вы, я полагаю, едва ли больше ее за это полюбили? Вы сейчас
раздумываете, знает ли она все про вас и Эшли... раздумываете, почему она
так поступила, если знает... и, быть может, она это сделала только для того,
чтобы спасти лицо. И вы считаете, что она дурочка, хотя это и спасло вашу
шкуру. Тем не менее...
— Я не желаю больше слушать...
— Нет, вы меня выслушаете. И я скажу вам это, чтобы избавить вас от
лишних волнений. Мисс Мелли действительно дурочка, но не в том смысле, как
вы думаете. Ей, конечно же, кто-то все рассказал, но она этому не поверила.
Даже если бы она увидела своими глазами, все равно бы не поверила. Слишком
много в ней благородства, чтобы она могла поверить в отсутствие благородства
у тех, кого любит. Я не знаю, какую ложь сказал ей Эшли Уилкс... но любая
самая неуклюжая ложь сойдет, ибо она любит Эшли и любит вас. Честно говоря,
не понимаю, почему она вас любит, но факт остается фактом. Так что придется
вам нести и этот крест.
— Если бы вы не были так пьяны и не вели себя так оскорбительно, я бы
все вам объяснила, — сказала Скарлетт, к которой в какой-то мере вернулось
самообладание. — Но сейчас...
— А меня не интересуют ваши объяснения. Я знаю правду лучше, чем вы.
Клянусь богом, если вы еще хоть раз встанете с этого стула... Однако куда
больше, чем сегодняшняя комедия, меня забавляет то, что вы из высоко
целомудренных соображений отказывали мне в радостях супружеского ложа из-за
моих многочисленных грехов, а сами вожделели в душе Эшли Уилкса. "Вожделели
в душе" — хорошее выражение, верно? Сколько хороших выражений в этой
книжице, правда?
"Какой книжице? Какой?" — мысли ее метались, глупо, бессмысленно, а
глаза испуганно озирали комнату, машинально отмечая тусклый блеск тяжелого
серебра в неверном свете свечи, пугающую темноту в углах.
— Я был изгнан потому, что моя грубая страсть оскорбляла ваши
утонченные чувства... и потому, что вы не хотели больше иметь детей. Бог ты
мой, до чего мне было больно! Как меня это ранило! Что ж, я ушел из дома,
нашел милые утехи, а вас предоставил вашим утонченным чувствам. Вы же все
это время гонялись за многострадальным мистером Уилксом. Ну, а он-то, черт
бы его подрал, чего мучается? В мыслях не может сохранять верность жене, а
физически не может быть ей неверным. Неужели нельзя на что-то решиться --
раз и навсегда? Вы бы не возражали рожать ему детей, верно... и выдавать их
за моих?
Она с криком вскочила на ноги, но он мгновенно поднялся с места и с
легким смешком, от которого у Скарлетт кровь застыла в жилах, крепко прижал
ее плечи к спинке стула своими большими смуглыми руками и заставил снова
сесть.
— Посмотрите на мои руки, дорогая моя, — сказал он, сгибая их перед
ней и разгибая. — Я мог бы запросто разорвать вас на куски и разорвал бы,
лишь бы изгнать Эшли из ваших мыслей. Но это не поможет. Значит, придется
убрать его из ваших мыслей иначе. Вот я сейчас возьму этими руками вашу
головку и раздавлю, как орех, так что никаких мыслей в ней не останется.
Он взял ее голову, пальцы его погрузились в ее распущенные волосы, они
ласкали — твердые, сильные, потом приподняли ее лицо. На нее смотрел совсем
чужой человек — пьяный незнакомец, гнусаво растягивающий слова. Ей всегда
была присуща этакая, звериная смелость, и сейчас, перед лицом опасности, она
почувствовала, как в ней забурлила кровь, и спина ее выпрямилась, глаза
сузились.
— Вы пьяный идиот, — сказала она. — Уберите прочь руки.
К ее великому изумлению, он послушался и, присев на край стола, налил
себе еще коньяку.
— Я всегда восхищался силой вашего духа, моя дорогая, а сейчас, когда
вы загнаны в угол, — особенно.
Она плотнее запахнула на себе капот. Ах, если бы только она могла
добраться до своей комнаты, повернуть ключ в замке и остаться одна за
толстыми дверями! Она как-то должна удержать его на расстоянии, подчинить
себе этого нового Ретта, какого она прежде не видела. Она не спеша
поднялась, хотя у нее тряслись колени, крепче стянула полы капота на бедрах
и отбросила волосы с лица.
— Ни в какой угол вы меня не загнали, — колко сказала она. — Вам
никогда не загнать меняв угол, Ретт Батлер, и не напугать. Вы всего лишь
пьяное животное и так долго общались с дурными женщинами, что все меряете их
меркой. Вам не понять Эшли или меня. Слишком долго вы жили в грязи, чтобы
иметь представление о чем-то другом. И вы ревнуете к тому, чего не в
состоянии понять. Спокойной ночи!
Она повернулась и направилась к двери — оглушительный хохот остановил
ее. Она повернула голову — Ретт шел, пошатываясь, за ней. О боже правый,
только бы он перестал хохотать! Да и вообще — что тут смешного? Он почти
настиг ее — она попятилась к двери и почувствовала, что спиной уперлась в
стену. Ретт тяжело положил руки ей на плечи и прижал к стене.
— Перестаньте смеяться.
— Я смеюсь потому, что мне жаль вас.
— Жаль меня? Жалели бы себя.
— Да, клянусь богом, мне жаль вас, моя дорогая, моя прелестная
маленькая дурочка. Больно, да? Вы не выносите ни смеха, ни жалости?
Он перестал смеяться и всей своей тяжестью навалился на нее, так что ей
стало больно. Лицо его изменилось, он находился так близко, что тяжелый
запах коньяка заставил ее отвернуть голову.
— Значит, я ревную? — сказал он. — А почему бы и нет? О да, я ревную
к Эшли Уилксу. Почему бы и нет? Только не говорите и не старайтесь что-то
мне объяснить. Я знаю, физически вы были верны мне. Это вы и пытались
сказать? О, я все время это знал. Все эти годы. Каким образом знал? Просто
потому, что я знаю Эшли Уилкса и людей его сорта. Знаю, что он человек
порядочный и благородный. А вот о вас, моя дорогая, я так сказать не могу.
Да и о себе тоже. Мы с вами благородством не отличаемся, и у нас нет понятия
чести, верно? Вот потому мы и цветем, как вечнозеленый лавр.
— Отпустите меня. Я не желаю стоять здесь и подвергаться оскорблениям.
— Я вас не оскорбляю. Я превозношу вашу физическую добродетель. Вам
ведь ни разу не удалось меня провести. Вы считаете, Скарлетт, что мужчины --
круглые дураки. А никогда не стоит недооценивать силу и ум противника. Так
что я не дурак. Вы думаете, я не знаю, что, лежа в моих объятиях, вы
представляли себе, будто я — Эшли Уилкс?
Она невольно раскрыла рот — лицо ее выражало страх и неподдельное
удивление.
— Приятная это штука. Немного, правда, похоже на игру в призраки. Все
равно как если бы в кровати вдруг оказалось трое вместо двоих. — Он слегка
встряхнул ее за плечи, икнул и насмешливо улыбнулся. — О да, вы были верны
мне, потому что Эшли вас не брал. Но, черт подери, я бы не стал на него
злиться, овладей он вашим телом. Я знаю, сколь мало значит тело — особенно
тело женщины. Но я злюсь на него за то, что он овладел вашим сердцем и вашей
бесценной жестокой, бессовестной, упрямой душой. А ему, этому идиоту, не
нужна ваша душа, мне же не нужно ваше тело. Я могу купить любую женщину
задешево. А вот вашей душой и вашим сердцем я хочу владеть, но они никогда
не будут моими, так же как и душа Эшли никогда не будет вашей. Вот потому-то
мне и жаль вас.
Несмотря на обуревавшие ее страх и смятение, Скарлетт больно ранили его
издевки.
— Вам жаль меня?
— Да, жаль, потому что вы такое дитя, Скарлетт. Дитя, которое плачет
оттого, что не может получить луну. А что бы стало дитя делать с луной? И
что бы вы стали делать с Эшли? Да, мне жаль вас — жаль, что вы обеими
руками отталкиваете от себя счастье и тянетесь к чему-то, что никогда не
сделает вас счастливой. Жаль, что вы такая дурочка и не понимаете, что
счастье возможно лишь там, где схожие люди любят друг друга. Если б я умер и
если бы мисс Мелли умерла и вы получили бы своего бесценного благородного
возлюбленного, вы думаете, что были бы счастливы с ним? Черта с два — нет!
Вы никогда бы так и не узнали его, никогда бы не узнали, о чем он думает,
никогда бы не поняли его, как не понимаете музыку, поэзию, прозу, — вы же
ни в чем не разбираетесь, кроме долларов и центов. А вот мы с вами,
дражайшая моя супруга, могли бы быть идеально счастливы, если бы вы дали мне
малейшую возможность сделать вас счастливой, потому что мы с вами — одного
поля ягоды. Мы оба мерзавцы, Скарлетт, и ни перед чем не остановимся, когда
чего-то хотим. Мы могли бы быть счастливы, потому что я любил вас и знаю
вас, Скарлетт, до мозга костей — так, как Эшли никогда вас не узнает. А
если узнает, то будет презирать... Но нет, вы всю жизнь прогоняетесь за
человеком, которого не можете понять. А я, дорогая моя, буду гоняться за
шлюхами. И все же смею надеяться, жизнь у нас сложится лучше, чем у многих
других пар.
Он внезапно отпустил ее и сделал несколько нетвердых шагов к графину.
Какое-то мгновение Скарлетт стояла неподвижно, точно приросла к месту, --
мысли так стремительно проносились у нее в мозгу, что она не могла
сосредоточиться ни на одной. Ретт сказал, что любил ее. Это действительно
так? Или он сболтнул спьяну? Или это просто одна из его отвратительных
шуточек? А Эшли — недостижимый, как луна... И она плачет, потому что не
может получить луну. Она выскочила в темный холл и помчалась, точно демоны
гнались за ней. Ах, если бы только добраться до своей комнаты! Она
подвернула ногу, и ночная туфля соскочила. Она приостановилась, чтобы
скинуть туфлю совсем, и тут в темноте ее настиг Ретт — он налетел бесшумно,
как индеец. Она почувствовала на лице его горячее дыхание, руки его резко
распахнули капот, обхватили ее нагое тело.
— Меня вы заставили уехать из города, а сами принялись гоняться за
этим своим Эшли. Клянусь богом, сегодня ночью в моей постели нас будет
только двое.
Он подхватил ее на руки и понес вверх по лестнице. Голова ее была
крепко прижата к его груди — Скарлетт слышала тяжелые удары его сердца. А
ей было больно, и она вскрикнула, приглушенно, испуганно. А он шел все вверх
и вверх в полнейшей тьме, и Скарлетт не помнила себя от страха. Она — на
руках у чужого, обезумевшего человека, а вокруг — неведомая кромешная тьма,
темнее смерти. И сам он точно смерть, которая несла ее, до боли сжимая в
объятиях. Скарлетт снова глухо вскрикнула — он вдруг остановился, повернул
ей голову и впился в нее таким неистовым поцелуем, что она забыла обо всем,
— осталась лишь тьма, в которую она погружалась. Да его губы на ее губах.
Он покачивался, точно под порывами сильного ветра, и губы его, оторвавшись
от ее рта, скользнули вниз — туда, где распахнутый капот обнажал нежную
кожу. Он шептал какие-то слова, которых она не могла разобрать, губы его
рождали чувства, прежде ей неведомые. Тьма владела ею, тьма владела им, и
все прочее перестало существовать — была лишь тьма, и его губы на ее теле.
Она попыталась что-то сказать, и он тотчас снова закрыл ей рот поцелуем. И
вдруг дотоле не познанный дикий вихрь восторга закружил ее — радость,
страх, волнение, безумие, желание раствориться в этих сильных руках, под
этими испепеляющими поцелуями, отдаться судьбе, которая стремительно несла
ее куда-то. Впервые в жизни она встретила человека, который оказался сильнее
ее, человека, которого она не смогла ни запугать, ни сломить, человека,
который сумел запугать и сломить ее. И она вдруг почувствовала, что руки ее
сами собой обвились вокруг его шеи и губы трепещут под его губами, и они
снова поднимаются — все выше, выше, в темноте, темноте мягкой, кружащей
голову, обволакивающей.
Когда на другое утро она проснулась, Ретта возле нее уже не было, и
если бы не смятая подушка рядом, она могла бы подумать, что все происшедшее
ночью приснилось ей в диком, нелепом сне. Она покраснела при одном
воспоминании и, натянув до подбородка одеяло, продолжала лежать в солнечном
свете, пытаясь разобраться в своих беспорядочных ощущениях.
Два обстоятельства обращали на себя внимание. Она проявила не один год
с Реттом, спала с ним, ела с ним, ссорилась, родила ему ребенка — и, однако
же, не знала его. Человек, поднявшийся с нею на руках по темным ступеням,
был ей незнаком, о существовании его она даже и не подозревала. И сейчас,
сколько она ни старалась возненавидеть его, возмутиться, — она ничего не
могла с собой поделать. Он унизил ее, причинил ей боль, делал с ней что
хотел на протяжении всей этой дикой, безумной ночи, и она лишь упивалась
этим.
А ведь должна была бы устыдиться, должна была бы бежать даже
воспоминаний о жаркой, кружащей голову тьме! Леди, настоящая леди, не могла
бы людям в глаза глядеть после такой ночи. Но над чувством стыда
торжествовала память о наслаждении, об экстазе, охватившем ее, когда она
уступила его ласкам. Впервые она почувствовала, что живет полной жизнью,
почувствовала страсть столь же всеобъемлющую и первобытную, как страх,
который владел ею в ту ночь, когда она бежала из Атланты, столь же
головокружительно сладкую, как холодная ненависть, с какою она пристрелила
того янки.
Ретт любит ее! Во всяком случае, он сказал, что любит, и разве может
она сомневаться теперь? Как это странно и удивительно, как невероятно то,
что он любит ее, — этот незнакомый дикарь, рядом с которым она прожила
столько лет, не чувствуя ничего, кроме холода. Она не была вполне уверена в
своем отношении к этому открытию, но тут ей в голову пришла одна мысль, и
она громко рассмеялась. Он любит ее — значит, теперь наконец-то она держит
его в руках. А она ведь почти забыла о своем желании завлечь его, заставить
полюбить себя, чтобы потом поднять кнут над этой своевольной черной башкой.
И вот сейчас она об этом вспомнила и почувствовала огромное удовлетворение.
Одну ночь она была полностью в его власти, зато теперь узнала, где брешь в
его броне. Отныне он будет плясать под ее дудку. Слитком долго она терпела
его издевки, теперь он у нее попрыгает, как тигр в цирке, а она все выше
будет поднимать обруч.
При мысли о том, что ей предстоит встретиться с ним при трезвом свете
дня, ее охватило легкое смущение, смешанное с волнением и удовольствием.
"Я волнуюсь, как невеста, — подумала она. — И из-за кого — из-за
Ретта!" И, подумав так, она захихикала как дурочка.
Но к обеду Ретт не появился, не было его за столом и во время ужина.
Прошла ночь, долгая ночь, когда Скарлетт лежала без сна до зари,
прислушиваясь, не раздастся ли звук поворачиваемого в замке ключа. Но Ретт
не пришел. Когда и на второй день от него не было ни слова, Скарлетт уже не
могла себе места найти от огорчения и страха. Она поехала в банк, но его там
не оказалось. Она поехала в лавку и устроила всем разнос, но всякий раз, как
открывалась дверь, она с бьющимся сердцем поднимала глаза на вошедшего,
надеясь, что это — Ретт. Она отправилась на лесной склад и так распушила
Хью, что он спрятался за грудой досок. Но и здесь Ретт не настиг ее.
Унизиться до того, чтобы расспрашивать друзей, не видел ли кто Ретта,
— она не могла. Не могла она расспрашивать и слуг. Но она чувствовала: они
знают что-то такое, чего не знает она. Негры всегда все знают. Мамушка эти
два дня была как-то особенно молчалива. Она наблюдала за Скарлетт краешком
глаза, но не говорила ничего. Когда прошла и вторая ночь, Скарлетт решила
отправиться в полицию. Может быть, с Реттом случилось несчастье. Может быть,
его сбросила лошадь и он лежит где-нибудь в канаве, без помощи. Может
быть... О, какая страшная мысль! Может быть, он мертв...
На другое утро, когда она, покончив с завтраком, надевала у себя в
комнате шляпку, на лестнице раздались быстрые шаги. Сразу ослабев, благодаря
в душе бога, она опустилась на кровать, и в эту минуту вошел Ретт. Он явно
приехал от парикмахера — был подстрижен, выбрит, ухожен и — трезв, но с
красными, налитыми кровью глазами и опухшим от вина лицом. Небрежно взмахнув
рукой, он сказал:
— О, приветствую вас!
Как это можно сказать всего лишь: "О, приветствую вас!" после того, как
он отсутствовал целых двое суток? Неужели он совсем не помнит той ночи,
которую они провели вместе? Нет, не может не помнить, если... если...
Страшная мысль мелькнула у Скарлетт: если проводить так ночи — не самое
обычное для него дело. На мгновение она лишилась дара речи, забыв про все
свои заготовленные уловки и улыбки. Он даже не подошел к ней, чтобы по
установившейся привычке небрежно поцеловать ее, — он стоял с дымящейся
сигарой в руке и насмешливо смотрел на Скарлетт.
— Где... где же вы были?
— Только не говорите, что не знаете! Я-то считал, что, уж конечно,
весь город знает теперь. А может быть, все знают, кроме вас. Вам ведь
известна старая поговорка: "Жена всегда узнает последней".
— Что вы хотите этим сказать?
— Я считал, что, после того как полиция появилась позапрошлой ночью в
доме Красотки Уотлинг...
— Красотки... этой... этой женщины? Вы были... вы были с...
— Конечно. А где же еще мне быть? Надеюсь, вы за меня не тревожились.
— Значит, прямо от меня вы направились... о-о!
— Полно, полно, Скарлетт! Нечего разыгрывать обманутую жену. Вы,
конечно же, давно знали о существовании Красотки Уотлинг.
— И вы отправились к ней от меня после... после...
— Ах, это. — Он небрежно повел рукой. — Я забылся. Прошу прощения за
то, что так вел себя во время нашей последней встречи. Я был очень пьян, как
вы, конечно, не преминули заметить, и совсем потерял голову под влиянием
ваших чар — перечислить каких?
Глаза у нее вдруг наполнились слезами — ей хотелось кинуться на
постель и рыдать, безудержно рыдать. Он не изменился, ничто не изменилось, а
она-то, дурочка, глупая, самовлюбленная дурочка, подумала, что он любит ее.
На самом же деле это было лишь очередной его отвратительной пьяной выходкой.
Он взял ее и использовал спьяну, как использовал бы любую женщину в доме
Красотки Уотлинг. А теперь явился — наглый, насмешливый, недосягаемый. Она
проглотила слезы и призвала на помощь всю свою волю. Он никогда-никогда не
узнает, что она думает. Как бы он хохотал, если бы узнал! Ну так вот,
никогда он об этом не узнает. Она метнула на него взгляд и уловила в его
глазах уже знакомое озадаченное, вопрошающее выражение — взволнованное,
настороженное, точно его жизнь зависела от ее слов, точно он хотел, чтобы
она сказала... Чего он, собственно, от нее хотел? Чтобы она выставила себя в
глупом свете, заголосила, дала ему повод посмеяться? Ну, уж нет! Брови
Скарлетт стремительно сдвинулись, лицо приняло холодное выражение.
— Я, естественно, подозревала о ваших отношениях с этой тварью.
— Только подозревали? Почему же вы не спросили меня и не удовлетворили
свое любопытство? Я бы вам сказал. Я живу с ней с того дня, как вы и Эшли
Уилкс решили, что у нас с вами должны быть отдельные спальни.
— И вы имеете наглость стоять тут и хвалиться передо мною, вашей
женой, что" вы...
— О, избавьте меня от вашего высоконравственного возмущения. Вам
всегда было наплевать, что я делаю, — лишь бы я оплачивал ваши счета. Ну, а
насчет того, что вы моя жена... нельзя сказать, что вы были моей женой с тех
пор, как появилась Бонни, верно ведь? Вы оказались, Скарлетт, неприбыльным
предприятием: я только зря вкладывал в вас капитал. А вот в Красотку Уотлинг
капитал вкладывать можно.
— Капитал? Вы хотите сказать, что дали ей?..
— Правильнее было бы, наверно, выразиться так: "поставил на ноги".
Красотка — ловкая женщина. Мне захотелось помочь ей, а ей недоставало лишь
денег, чтобы открыть собственное заведение. Вы ведь знаете, какие чудеса
способна совершить женщина, у которой есть немного денег. Взгляните на себя.
— Вы сравниваете меня с...
— Видите ли, вы обе практичные, деловые женщины, и обе преуспели. Но у
Красотки несомненно есть перед вами одно преимущество: она доброе,
благожелательное существо...
— Извольте выйти из моей комнаты!
Он не спеша направился к двери, иронически приподняв бровь. "Да как он
может так меня оскорблять", — думала она с болью и яростью. Он только и
делает, что принижает ее и оскорбляет: ее затрясло, когда она вспомнила, как
ждала его домой, а он в это время пьянствовал и задирался с полицией в
борделе.
— Убирайтесь из этой комнаты и не смейте больше входить сюда. Я уже
раз сказала вам это, а вы — не джентльмен и не способны понять. Отныне я
буду запирать дверь.
— Можете не утруждать себя.
— Буду запирать. После того, как вы вели себя той ночью — такой
пьяный, такой омерзительный...
— Зачем уж так-то, дорогая! Конечно же, я не был вам омерзителен!
— Убирайтесь вон!
— Не волнуйтесь. Я ухожу. И обещаю, что никогда больше не потревожу
вас. Это окончательно и бесповоротно. Кстати, я как раз подумал, что если
вам слишком тяжело выносить мое безнравственное поведение, мы можем
разойтись. Отдайте мне Бонни, и я не буду возражать против развода.
— Я никогда в жизни не опозорю свою семью и не стану разводиться.
— Вы довольно быстро опозорили бы ее, если бы мисс Мелли умерла. У
меня даже дух захватывает при мысли о том, как быстро вы бы со мной
расстались.
— Уйдете вы или нет?
— Да, я ухожу. Я и домой-то вернулся, только чтобы сказать вам это. Я
уезжаю в Чарльстон и Новый Орлеан и... словом, это будет долгая поездка: Я
уезжаю сегодня.
— О-о!
— И забираю Бонни с собой. Велите этой дуре Присси уложить ее вещички.
Присей я забираю тоже.
— Вы не увезете моего ребенка из этого дома.
— Но это и мой ребенок, миссис Батлер. Едва ли вы станете возражать,
чтобы я отвез ее в Чарльстон повидаться с бабушкой!
— Нечего сказать, с бабушкой! Да неужели вы думаете, я позволю увезти
ребенка, чтобы вы там каждый вечер напивались и еще, может, даже брали ее с
собой во всякие дома вроде, дома Красотки Уотлинг...
Он с такой силой швырнул сигару, что она вонзилась горящим концом в
ковер и в комнате запахло паленым. В мгновение ока он пересек разделявшее их
расстояние и остановился рядом со Скарлетт-лицо его почернело от гнева.
— Будь вы мужчиной, я бы свернул вам за это шею. Сейчас же я могу лишь
сказать вам — заткните свой чертов рот. Вы что же, считаете, что я не люблю
Бонни, что я стану водить ее к... мою-то дочь?! Боже правый, да вы настоящая
идиотка! Вот вы тут изображаете из себя добродетельную маменьку, а ведь
кошка — и то лучшая мать, чем вы. Ну, что вы когда-либо сделали для своих
детей? Уэйд и Элла боятся вас до смерти, и если бы не Мелани Уилкс, они бы
так и не узнали, что такое любовь и неясность. А Бонни, моя Бонни! Вы что,
думаете, я хуже буду заботиться о ней, чем вы? Думаете, я позволю вам
застращать ее и сломить ей волю, как вы сломили волю Уэйда и Эллы? Черта с
два, нет! Упакуйте ее вещи, и чтоб она была готова через час, иначе --
предупреждаю: то, что произошло прошлой ночью, — сущий пустяк по сравнению
с тем, что я сделаю сейчас. Я всегда считал, что хорошая порка кнутом очень
пошла бы вам на пользу.
Он повернулся на каблуках и, прежде чем она успела вымолвить хоть
слово, стремительно вышел из комнаты. Она услышала, как он пересек площадку
и открыл дверь в детскую. Раздался веселый, радостный щебет детских голосов,
и до Скарлетт донесся голосок Бонни, перекрывший голос Эллы:
— Папочка, где ты был?
— Охотился на зайчика, чтобы из его шкурки сделать своей маленькой
Бонни шубку. Ну-ка, поцелуй своего любимого папку, Бонни, и ты тоже, Элла.
ГЛАВА LV
— Дорогая моя, я не приму от тебя никаких объяснений и не желаю их
слышать, — решительно заявила Мелани, осторожно положив худенькие пальчики
на дрожащие губы Скарлетт и заставляя ее умолкнуть. — Ты оскорбляешь самое
себя, и Эшли, и меня, даже думая, что между нами необходимы какие-то
объяснения. Ведь мы трое... как солдаты сражались вместе на протяжении
стольких лет, так что мне даже стыдно за тебя: ну, как ты могла подумать,
что досужие сплетни могут возвести между нами стену. Да неужели, ты
считаешь, я поверю, будто ты и мой Эшли... Какие глупости! Ведь я же знаю
тебя, как никто в целом свете! Ты думаешь, я забыла, как самозабвенно ты
жертвовала собой ради Эшли, Бо и меня, — забыла все, что ты сделала,
начиная с того, что спасла мне жизнь, и кончая тем, что не дала нам умереть
с голоду! Ты думаешь, я не помню, как ты шла босая, со стертыми в кровь
руками за плугом, в который была впряжена лошадь того янки, — шла, чтобы
мне и моему ребенку было что есть, — а если я это помню, то как могу
поверить всяким гадостям про тебя? Я не желаю больше слышать ни слова от
тебя, Скарлетт О'Хара. Ни единого слова.
— Но... — Скарлетт запнулась и умолкла.
Ретт покинул город час тому назад с Бонни и Присей, и к позору и злости
Скарлетт прибавилось отчаяние. А сейчас, когда Мелани стала ее защищать,
тогда как сама она, Скарлетт, чувствовала себя глубоко виноватой, — этого
она и вовсе не в состоянии была вынести. Если бы Мелани поверила Индии и
Арчи, оскорбила бы ее на празднике или хотя бы холодно приняла, она могла бы
еще высоко держать голову и обороняться всеми видами оружия, какие имелись в
ее распоряжении. Но при воспоминании о том, как Мелани, стоя рядом с нею
словно тонкий сверкающий клинок, помогла предотвратить ее падение в глазах
общества, с каким достоинством, с каким вызовом смотрела она на всех, --
Скарлетт понимала, что если быть честной, надо во всем признаться. Да,
выплеснуть из себя все, начиная с тех далеких дней на освещенном солнцем
крыльце Тары.
К такому шагу Скарлетт побуждала совесть, которая хоть и долго молчала,
но все еще способна была поднять голос, — совесть истинно верующей
католички. "Покайся в грехах своих и понеси наказание за них в горе и
смирении". Эллин сотни раз повторяла ей это, и сейчас, в критическую минуту,
религиозное воспитание Эллин дало себя знать. Она покается — да, покается
во всем, в каждом взгляде, в каждом слове, в тех немногих ласках, которые
были между ними, и тогда господь, возможно, облегчит ее муки и даст ей
покой. А наказанием ей послужит изменившееся лицо Мелани, на котором вместо
любви и доверия появятся ужас и отвращение. О, какое это будет тяжкое
наказание, с болью подумала Скарлетт, до конца жизни помнить лицо Мелани,
знать, что Мелани известно, какая она мелкая, низкая, двуличная и неверная,
какая лгунья.
Когда-то мысль о том, чтобы швырнуть правду в лицо Мелани и увидеть,
как рухнет рай, в котором живет эта дурочка, опьяняла Скарлетт,
представлялась ей игрой, которая стоит свеч. Но сейчас, за один вечер, все
изменилось, и ей меньше всего хотелось так поступить. Почему — она и сама
не знала. Слишком много противоречивых мыслей теснилось в ее мозгу. И она не
могла разобраться в них. Понимала лишь, что страстно хочет, чтобы Мелани
сохранила о ней высокое мнение, так же как когда-то страстно хотела, чтобы
мама считала ее скромной, доброй, чистой. Понимала, что ей глубоко
безразлично мнение всего света, безразлично, что думает о ней Эшли или Ретт,
а вот Мелани должна думать о ней так же, как думала всегда.
Скарлетт боялась сказать Мелани правду, но сейчас в ней заговорил
инстинкт честности, который редко давал о себе знать, — инстинкт, не
позволявший рядиться в сотканную из лжи одежду перед женщиной, которая
встала на ее защиту. И она помчалась к Мелани, как только Ретт с Бонни
покинули дом.
Но при первых же словах, которые она, заикаясь, произнесла: "Мелли, я
должна все объяснить насчет того дня...", Мелани повелительно остановила ее.
И Скарлетт, со стыдом глядя в темные, сверкающие любовью и возмущением
глаза, почувствовала, как у нее захолонуло сердце, ибо поняла, что никогда
не узнает мира и покоя, следующих за признанием. Мелани раз и навсегда
отрезала ей этот путь своими словам. Скарлетт же, не слишком часто мыслившая
по-взрослому, понимала, что лишь чистый эгоизм побуждает ее излить то, что
так мучило ее. Это избавило бы ее от тягостного бремени и переложило бы его
на невинное и доверчивое существо. Но она была в долгу перед Мелани за
заступничество и оплатить этот долг могла лишь своим молчанием. А как
жестоко расплатилась бы она с Мелани, если бы сломала ей жизнь, сообщив, что
муж был ей неверен и любимая подруга принимала участие в измене!
"Не могу я ей этого сказать, — с огорчением подумала Скарлетт. --
Никогда не смогу, даже если совесть убьет меня". Ей почему-то вспомнились
слова пьяного Ретта: "...Не может она поверить в отсутствие благородства у
тех, кого любит... Так что придется вам нести и этот крест".
Да, этот крест она будет нести до самой смерти — будет молча терпеть
свою муку, никому не скажет о том, как больно колет ее власяница стыда при
каждом нежном взгляде и жесте Мелани, будет вечно подавлять в себе желание
крикнуть: "Не будь такой доброй! Не сражайся за меня! Я этого недостойна!"
"Если бы ты не была такой дурочкой, такой милой, доверчивой,
простодушной дурочкой, мне было бы легче, — в отчаянии думала она. — В
своей жизни я несла не один тяжкий груз, но этот будет самым тяжким и
неприятным из всех, какие когда-либо выпадали мне на долю".
Мелани сидела напротив нее в низком кресле, поставив ноги на высокий
пуфик, так что колени у нее торчали, как у ребенка, — она бы никогда не
приняла такой позы, если бы не забылась во гневе. В руке она держала
кружевное плетение и так стремительно двигала блестящей иглой, словно это
была рапира, которой она дралась на дуэли.
Будь Скарлетт в таком гневе, она бы топала ногами и орала, как некогда
Джералд, громко призывая бога в свидетели проклятого двоедушия и подлости
человеческой и клянясь так отомстить, что кровь будет стынуть в жилах. А у
Мелани лишь стремительное мельканье иглы да сдвинутые на переносице тонкие
брови указывали на то, что она вся кипит. Голос же ее звучал спокойно — вот
только она отрывистее обычного произносила слова. Энергичная манера
выражаться была чужда Мелани, которая вообще редко высказывала мнение вслух,
а тем более никогда не злобствовала. Только тут Скарлетт поняла, что Уилксы
и Гамильтоны способны распаляться не меньше, а даже сильнее, чем О'Хара.
— Мне и так уже надоело слушать, как люди критикуют тебя, дорогая, --
сказала Мелани, — а эта капля переполнила чашу, и я намерена кое-что
предпринять. А ведь все потому, что люди завидуют тебе из-за твоего ума и
успеха. Ты сумела преуспеть там, где даже многие мужчины потерпели крах.
Только не обижайся на меня, дорогая. Я ведь вовсе не хочу сказать, что ты в
чем-то перестала быть женщиной или утратила женскую прелесть, хотя многие
это утверждают. Ничего подобного. Просто люди не понимают тебя и к тому же
не выносят умных женщин. Однако то, что ты — умная и так преуспела в делах,
не дает людям права говорить, будто вы с Эшли... Силы небесные!
Она произнесла это так пылко, что в устах мужчины это звучало бы как
богохульство. Скарлетт смотрела на нее во все глаза, напуганная столь
неожиданным взрывом.
— И еще являются ко мне со своей грязной ложью — и Арчи, и Индия, и
миссис Элсинг! Да как они посмели? Миссис Элсинг, конечно, тут не было! У
нее действительно не хватило мужества. Но — она всегда ненавидела тебя,
дорогая, потому что ты пользовалась большим успехом, чем Фэнни. И потом она
так взбесилась, когда ты отстранила Хью от управления лесопилкой. Но ты была
абсолютно права. Он совершенно никчемный, неповоротливый, ни на что не
годный человек! — Так Мелани одной фразой расправилась с товарищем детских
игр и ухажером дней юности. — А вот за Арчи я виню себя. Не следовало мне
давать этому старому негодяю приют. Все мне об этом говорили, но я не
слушала. Ему, видите ли, не нравится, дорогая, что ты пользуешься трудом
каторжников, но кто он такой, "чтобы критиковать тебя? Убийца — да к тому
же убил-то он женщину! И после всего, что я для него сделала, он является ко
мне и говорит... Да я бы нисколько не пожалела, если бы Эшли пристрелил его.
Ну, словом, я его выпроводила с такой отповедью, что уж можешь мне поверить!
И он уехал из города.
Что же до Индии, этого подлого существа! Дорогая моя, я, конечно, сразу
заметила, как только увидела вас вместе, что она завидует тебе и ненавидит,
потому что ты красивее ее и у тебя столько поклонников. А особенно она
возненавидела тебя из-за Стюарта Тарлтона. Она ведь так сокрушалась по
Стюарту... Словом, неприятно говорить такое о своей золовке, но мне кажется,
у нее помутилось в голове, потому что она все время только о Стюарте и
думает! Другого объяснения ее поступкам я не нахожу... Я сказала ей, чтобы
она никогда больше не смела переступать порог этого дома, и если я услышу,
что она хотя бы шепотом намекнет на подобную гнусность, я... я при всех
назову ее лгуньей!
Мелани умолкла, гневное выражение сразу сошло с ее лица, уступив место
скорби. Как все уроженцы Джорджии, Мелани была страстно предана своему
клану, и мысль о ссоре в семье разрывала ей сердце. Она секунду
поколебалась, но Скарлетт была дороже ей, Скарлетт была первой в ее сердце,
и, верная своим привязанностям, она продолжала:
— Индия ревновала меня к тебе, потому что тебя, дорогая, я всегда
любила больше. Но она теперь никогда не переступит порога этого дома, моей
же ноги не будет в том доме, где принимают ее. Эшли полностью согласен со
мной, правда, то, что родная сестра сказала такое, чуть не разбило ему
сердце...
При упоминании имени Эшли натянутые нервы Скарлетт сдали, и она
разразилась слезами. Когда же она перестанет причинять ему боль? Ведь она-то
думала лишь о том, чтобы сделать его счастливым, обезопасить, а всякий раз
только ранила. Она разбила ему жизнь, сломила его гордость и чувство
самоуважения, разрушила внутренний мир, его спокойствие, проистекавшее от
цельности натуры. А теперь она еще и отторгла его от сестры, которую он так
любит. Чтобы спасти ее, Скарлетт, репутацию и не разрушать счастья своей
жены, ему пришлось принести в жертву Индию, выставить ее лгуньей,
полубезумной ревнивой старой девой, — Индию, которая была абсолютно права в
своих подозрениях и в своем осуждении: ведь ни одного лживого слова она не
произнесла. Всякий раз, когда Эшли смотрел Индии в глаза, он видел в них
правду, укор и холодное презрение, на какое Уилксы были мастера.
Зная, что Эшли ставит честь выше жизни, Скарлетт понимала, что он,
должно быть, кипит от ярости. Он тоже, как и Скарлетт, вынужден теперь
прятаться за юбками Мелани. И хотя Скарлетт понимала, что это необходимо, и
знала, что вина за ложное положение, в какое она поставила Эшли, лежит
прежде всего на ней, тем не менее... тем не менее... Как женщина, она больше
уважала бы Эшли, если бы он пристрелил Арчи и честно повинился перед Мелани
и перед всем светом. Она знала, что несправедлива к нему, но слишком она
была сама несчастна, чтобы обращать внимание на такие мелочи. На память ей
пришли едкие слова презрения, сказанные Реттом, и она подумала: "А в самом
деле — так ли уж по-мужски вел себя в этой истории Эшли?" И впервые сияние,
неизменно окружавшее Эшли с того первого дня, когда она в него влюбилась,
начало немного тускнеть. Черное пятно позора и вины, лежавшее на ней,
переползло и на него. Она решительно попыталась подавить в себе эту мысль,
но лишь громче заплакала.
— Не надо так! Не надо! — воскликнула Мелани, бросая плетение, и,
пересев на диван, притянула к своему плечу голову Скарлетт. — Не следовало
мне говорить об этом и так тебя расстраивать. Я знаю, каково тебе; мы больше
никогда не будем об этом говорить. Нет, нет, ни друг с другом, ни с кем-либо
еще, словно ничего и не было. Только... — добавила она, и в ее тихом голосе
почувствовался яд, — я уж проучу Индию и миссис Элсинг. Пусть не думают,
что могут безнаказанно распространять клевету про моего мужа и мою невестку.
Я так устрою, что ни одна из них не сможет больше ходить по Атланте с высоко
поднятой головой. И всякий, кто будет им верить или будет их принимать, --
отныне мой враг.
Скарлетт, с трудом представив себе долгую череду грядущих лет, поняла,
что становится отныне причиной вражды, которая на протяжении жизни многих
поколений будет раскалывать город и семью.
Слово свое Мелани сдержала. Она никогда больше не упоминала о
случившемся при Скарлетт или Эшли. Да и вообще ни с кем этого не обсуждала.
Она вела себя с холодным безразличием, которое мгновенно превращалось в
ледяную официальность, если кто-либо хотя бы намеком смел напомнить при ней
о случившемся. На протяжении недель, последовавших за приемом, который она
устроила в честь Эшли, когда город лихорадило от сплетен и перешептываний, а
Ретт продолжал таинственно отсутствовать и не было человека, который стоял
бы от всего этого в стороне, Мелани не щадила клеветников, поносивших
Скарлетт, будь то ее давние друзья или родня. Причем она не говорила, а
действовала.
Она прилепилась к Скарлетт, точно моллюск — к раковине. Она заставила
Скарлетт по утрам, как всегда, ездить в лавку и на лесной склад, и сама
отправлялась с ней. Она настояла на том, чтобы Скарлетт днем разъезжала по
городу, хотя той и не очень хотелось выставлять себя на обозрение своих
любопытствующих сограждан. И всякий раз Мелани сидела в коляске рядом со
Скарлетт. Мелани брала ее с собой, когда ездила днем к кому-нибудь с
визитом, и мягко, но настойчиво вводила в гостиные, в которых Скарлетт не
бывала уже больше двух лет. Беседуя с потрясенными хозяйками, Мелани всем
своим видом решительно давала понять: "Если любишь меня, люби и моего пса".
Она заставляла Скарлетт рано приезжать с визитом и сидеть до тех пор,
пока не уйдет последний гость, тем самым лишая дам возможности всласть
понаслаждаться пересудами и домыслами и вызывая немалое их возмущение. Эти
визиты были особенно мучительны для Скарлетт, но она не могла отказать
Мелани. Ей ненавистно было сознание, что эти женщины никогда бы не
заговорили с ней, если бы не любили так Мелани и не боялись потерять ее
дружбу. Но Скарлетт знала: раз уж они приняли ее, то больше не смогут
закрыть перед ней двери своего дома.
Любопытно, что лишь немногие, беря под защиту или критикуя Скарлетт,
ссылались на ее порядочность. "Я считаю ее на все способной" — таково было
общее мнение. Слишком много Скарлетт нажила себе врагов, чтобы теперь иметь
защитников. Ее слова и действия не выходили у многих из ума, и потому людям
было безразлично, причинит эта скандальная история ей боль или нет. Однако
не нашлось бы человека, которому было бы безразлично, пострадают ли Мелани и
Индия, и страсти бушевали прежде всего вокруг них, а не вокруг Скарлетт-все
хотели знать: "Солгала ли Индия?"
Те, кто стоял на стороне Мелани, торжествующе отмечали, что все эти дни
постоянно видели Мелани со Скарлетт. Неужели такая женщина, как Мелани,
исповедующая столь высокие принципы, станет защищать женщину согрешившую,
особенно если та согрешила с ее мужем? Конечно же, нет! Индия — просто
свихнувшаяся старая дева, которая, ненавидя Скарлетт, налгала на нее так,
что Арчи и миссис Элсинг поверили.
Но, спрашивали сторонники Индии, если Скарлетт ни в чем не повинна, где
же тогда капитан Батлер? Почему он не рядом с женой, почему не поддерживает
ее своим присутствием? На этот вопрос ответа не было, и по мере того, как
шли неделе, а по городу поползли слухи, что Скарлетт в положении, группа,
поддерживавшая Индию, закивала с удовлетворением. Ребенок-то это не капитана
Батлера, утверждали они. Слишком давно все знают, что супруги живут врозь.
Слишком давно уже город потрясла скандальная весть об отдельных спальнях.
Сплетни ползли, разъединяя жителей города, — разъединяя и тесно
спаянный клан Гамильтонов, Уилксов, Бэрров, Уитменов и Уинфилдов. Каждый в
этой обширной родне вынужден был принять ту или иную сторону. Держаться
нейтралитета было невозможно. Об этом уж позаботились и Мелани-с холодным
достоинством, и Индия-с едкой горечью. Но на чьей бы стороне ни стояли
родственники, всех злило то, что раскол в семье произошел из-за Скарлетт. И
каждый считал, что такой огород городить из-за нее не стоило. А кроме того,
на чьей бы стороне ни стояли родственники, все были искренне возмущены тем,
что Индия решила стирать грязное белье семьи у всех на глазах и втянула Эшли
в столь отвратительный скандал. Однако стоило ей заговорить, и многие
поспешили на ее защиту и приняли ее сторону против Скарлетт, тогда как
другие, любившие Мелани, встали на сторону Мелани и Скарлетт.
Добрая половина Атланты была в родстве или считала себя в родстве с
Мелани и Индией. Разветвленная сеть кузенов, троюродных братьев, сестер,
племянниц и всяких дальних родственников была столь сложной и запуганной,
что никто, кроме уроженца Джорджии, не мог бы в этом разобраться. Они всегда
представляли собой единый клан, который, стоило прийти беде, смыкал щиты и
образовывал непробиваемую фалангу, каковы бы ни были мнения родственников
друг о друге и о поведении тех или иных из них. Если не считать партизанской
войны тети Питти против дяди Генри, над которой многие годы весело
потешались все родственники, между членами клана внешне всегда
поддерживались добрые отношения. Как большинство семей в Атланте, это были
милые, уравновешенные, сдержанные люди, не склонные даже мягко журить друг
друга.
Но сейчас клан раскололся надвое, и город мог наслаждаться зрелищем
кузенов и кузин в пятом или шестом колене, которые принимали разные стороны
в этом скандале, потрясшем всю Атланту. Это принесло немало трудностей и
осложнений и той половине города, которая не состояла с ними в родстве, ибо
требовало от людей предельного такта и долготерпения: ведь война между
Индией и Мелани произвела раскол почти в каждом кружке или собрании.
Поклонники Талии, Кружок шитья для вдов и сирот Конфедерации, Ассоциация по
благоустройству могил наших доблестных воинов. Субботний музыкальный кружок.
Дамское вечернее общество котильона. Кружок по устройству библиотек для
юношества — все были вовлечены в эту вражду, как и четыре церкви, вместе с
Дамами-попечительницами и миссионерскими обществами. И все зорко следили за
тем, чтобы члены враждующих групп не оказались в одном и том же комитете.
В дни приемов у себя дома от четырех до шести матроны Атланты пребывали
в непрерывном трепыхании и страхе, как бы Мелани и Скарлетт не явились и не
застали у них в гостиной Индию и преданных ей родственников.
Из всей семьи больше всего страдала тетя Питти. Именно Питти, всегда
стремившаяся к тому, чтобы уютно жить в окружении любящих родственников, и
сейчас готовая служить и вашим и нашим. Но ни те, ни другие, не допускали
этого.
Индия жила с тетей Питти, и если Питти встанет на сторону Мелани, как
ей бы хотелось, Индия тут же уедет. А если Индия уедет, что станется тогда с
бедненькой Питти? Она же не может жить одна. Ей пришлось бы тогда либо
поселить у себя чужого человека, либо заколотить дом и переехать к Скарлетт.
А тетя Питти смутно догадывалась, что капитану Батлеру это может не
понравиться. Или же ей пришлось бы поселиться у Мелани и спать в крошечной
каморке, которая служила детской для Бо.
Питти не слишком обожала Индию — она робела перед ней: уж очень Индия
была сухая, жесткая, непреклонная в суждениях. Но она позволяла Питти
сохранять уютный образ жизни, а для Питти соображения личного комфорта
всегда больше значили, чем проблемы морали. Так что Индия продолжала жить у
Питти.
Однако ее присутствие в доме превратило тетю Питти в центр бури, ибо и
Скарлетт и Мелани считали, что она стала на сторону Индии. Скарлетт
решительно отказалась увеличить содержание Питти, пока Индия находится под
одной с ней крышей. Эшли же каждую неделю посылал Индии деньги, и каждую
неделю Индия молча гордо возвращала чек — к великому огорчению и испугу
Питти. С деньгами в красном кирпичном доме было бы совсем плохо, если бы не
дядя Генри, хотя Питти и унижало то, что приходится брать деньги у него.
Питти любила Мелани больше всех на свете, за исключением себя самой, а
теперь Мелани держалась с ней холодно и вежливо, как чужой человек. Хотя она
жила, по сути дела, на заднем дворе тети Питти, она ни разу не прошла через
изгородь, а в свое время бегала туда-сюда по десять раз в день. Питти
заходила к ней, и плакала, и изливалась в любви и преданности, но Мелани
всегда отказывалась что-либо с ней обсуждать и никогда не отдавала визитов.
Питти прекрасно понимала, чем она обязана Скарлетт, — по сути дела,
жизнью. В те черные дни после войны, когда Питти встала перед выбором --
либо принять помощь брата Генри, либо голодать, именно Скарлетт взялась
вести ее дом, кормить ее, одевать, именно благодаря ей могла тетя Питти
высоко держать голову в атлантском обществе. Да и после того, как Скарлетт
вышла замуж и перебралась в собственный дом, она была — сама щедрость. А
этот страшный таинственный капитан Батлер... после того как он заходил к ней
со Скарлетт, Питти не раз обнаруживала у себя на столике новенький кошелек,
набитый банкнотами, или в шкатулке для шитья — кружевной платочек,
завязанный в узелок, а в нем — золотые монеты. Ретт всякий раз клялся, что
понятия ни о чем не имеет, и без обиняков заявлял, что это наверняка от
тайного поклонника — не иначе как от шаловливого дедушки Мерриуэзера.
Да, Мелани дарила Питти свою любовь, Скарлетт дарила обеспеченную
жизнь, а что дарила ей Индия? Ничего, кроме своего присутствия, которое
избавляло Питти от необходимости нарушить приятное течение жизни и самой
принимать решение. Все это было очень грустно и так бесконечно вульгарно, и
Питти, которая в жизни не приняла ни одного решения, махнула на все рукой --
пусть идет, как идет, однако же проводила немало времени в безутешных
рыданиях.
В конце концов кое-кто искренне поверил в то, что Скарлетт ни и чем не
виновата, — поверил не из-за ее личных достоинств, а потому, что этому
верила Мелани. Иные поверили с оговорками, но были любезны со Скарлетт и
посещали ее, потому что любили Мелани и хотели сохранить ее любовь.
Сторонники же Индии лишь холодно с нею раскланивались, а некоторые даже
открыто грубили. Эти последние ставили Скарлетт в неловкое положение,
раздражали, но она понимала, что если бы Мелани так быстро не пришла ей на
помощь, весь город был бы сейчас против нее, она бы стала изгоем.
ГЛАВА LVI
Ретт отсутствовал целых три месяца, и за все это время Скарлетт не
получила от него ни слова. Она не знала ни где он, ни сколько продлится его
отсутствие. Она даже понятия не имела, вернется ли он вообще. Все это время
она занималась своими делами, высоко держа голову и глубоко страдая в душе.
Она не очень хорошо себя чувствовала, но, побуждаемая Мелани, каждый день
бывала в лавке и старалась хотя бы внешне поддерживать интерес к лесопилкам.
Впервые лавка тяготила ее, и хотя она принесла тройной доход по сравнению с
предыдущим годом — деньги так и текли рекой, — Скарлетт не могла заставить
себя интересоваться этим делом, была резка и груба с приказчиками. Лесопилка
Джонни Гэллегера тоже процветала, и на лесном складе без труда продавали все
подчистую, но что бы Джонни ни говорил и ни делал, все раздражало ее.
Джонни, будучи, как и она, ирландцем, наконец вспылил от ее придирок и,
пригрозив, что уйдет, произнес на этот счет длинную тираду, которая
кончалась так: "На этом я умываю, мэм, руки, и прокл...
